Элен положила пилку на ночной столик и окунула левую руку в мисочку с пенной водой. Она полулежала на диване, задернув шторы и включив лампу у изголовья: так ей легче было представить, что день скоро кончится, хотя она прекрасно знала, что он еще в самом разгаре. За окном угадывались синее небо и мягкое майское воскресенье. Кондитерская лавка внизу была открыта; там детишки лакомились розовым мороженым в картонных стаканчиках. Элен вынула руку из мисочки, взяла спичку, обмотанную ватой, смочила ее в воде и начала поддевать отмершую кожу около ногтей. И вот так каждый день: сколько же времени приходится убивать на это занятие… сколько лет?.. Даже если бы он меня любил, что это изменило бы? Две устрицы в одной раковине… И пусть всегда была бы эта тишина и этот всплеск голубой, тепловатой воды… Она натянула юбку на колени. В дверь постучали.

– Войдите!

Это была Ивонна, с букетом фиалок в руке. Выглядела она как-то странно.

– Ну вот, началось, – сказала она.

Ее улыбка была какой-то натянутой, притворной, словно она хотела разыграть Элен.

– Что случилось?

– Они у нас в доме, забирают всех евреев.

– Не может быть! – изумленно воскликнула Элен и вгляделась в Ивонну: та продолжала улыбаться, но ее лицо было искажено.

– Это правда, – сказала она, и у нее затряслись губы. – Что мне делать? Я не хочу, чтобы они отправили меня в Польшу.

– Но что все-таки происходит? – спросила Элен.

– Толком не знаю. Я вышла погулять, на обратном пути остановилась около дома, чтобы купить фиалки, и цветочница велела мне бежать подальше.

Элен вскочила с дивана:

– Не бойся, никуда они тебя не увезут!

– Я боюсь за мать, – ответила Ивонна. – Если меня там не будет, они ее не пощадят. Может, они ее сейчас избивают!

– Тебе нельзя здесь оставаться, – сказала Элен. – Она первым делом пошлет их ко мне, в эту квартиру. Идем отсюда!

– Элен, я не могу бросить ее вот так, не зная, что будет дальше, – сказала Ивонна, умоляюще глядя на подругу. – Ты не могла бы сходить туда, посмотреть? Если мне нужно будет вернуться домой, ты только скажи, и я вернусь.

– Сейчас пойду, – ответила Элен и стала надевать пальто. – Где мне тебя найти?

– Я думала спрятаться в Сент-Этьенн-дю-Мон. Они устроили облаву во всем квартале, но вряд ли будут обыскивать церкви.

Девушки бегом спустились по лестнице.

– Значит, они увозят евреев. Не могу в это поверить! – сказала Элен.

Ивонна взглянула на нее с грустной иронией:

– А я могу. Я знала, что так и будет, – и тронула Элен за плечо. – Беги скорее! Я буду тебя ждать в часовне Святой Девы.

Элен помчалась со всех ног, но как бы она ни спешила, скорбный взгляд Ивонны преследовал девушку; ее горло сжималось от стыда. «Я в это не верила, я об этом не думала и спала спокойно, а она в это время лежала без сна и ждала… Я полировала себе ногти, а в это время они увозили евреев! Только что я сидела в своей уютной спаленке, в тишине и покое, и скучала, а за окном был день, в котором люди живут и страдают…»

Элен замедлила шаг – она запыхалась от бега. Улицы выглядели как всегда – было воскресенье, такое же, как все другие; одно из тех долгих воскресений, когда ничего не происходит.

Девушка вошла в парадное; там стояли двое полицейских; по всему дому разносились крики, хлопали двери, что-то тяжелое с грохотом падало на пол, какая-то женщина хрипло кричала на незнакомом языке. На середине лестницы Элен столкнулась с еще одним полицейским – он нес грудного ребенка и выглядел смущенным и растерянным. Девушка остановилась на площадке второго этажа; дверь маленькой квартирки была распахнута, оттуда доносились мужские голоса. Элен вошла и позвала:

– Ивонна!

Из задней комнаты вышел полицейский.

– Ага, явилась! – сказал он.

– Я не Ивонна, – ответила Элен.

– Ну, это мы сейчас проверим. Входите туда!

Элен заколебалась: дверь, распахнутая настежь, вела в спальню, куда прежде никого не пускали; там всегда было темно, из нее веяло ночными кошмарами и безумием. Сейчас в ней горел свет и у изножья кровати стояли двое полицейских. Мадам Коц лежала, укрывшись до подбородка одеялами; одна только голова была видна – бритая голова с дряблыми щеками и черным пушком на макушке.

– А где Ивонна? – спросила она.

– Ваши документы! – приказал полицейский.

Элен вынула из сумки удостоверение личности, продуктовые карточки и спросила:

– Что случилось?

– Где же Ивонна? – повторила мадам Коц. – Она никогда не уходит надолго!

Тем временем полицейский изучал документы Элен и что-то записывал в свой блокнот.

– Ну ладно, – сказал он наконец разочарованно. – Так что вам здесь нужно?

– Я пришла повидаться с подругой.

– А вы не знаете, где она?

– Нет.

– Да она сейчас вернется! – умоляюще произнесла мадам Коц.

– Ну так скажите ей, чтобы не вздумала пуститься в бега, – сказал полицейский. – Завтра сюда придут немцы, и если они ее не найдут, то будут не так снисходительны, как мы!

Оба полицейских удалились, с грохотом захлопнув за собой дверь.

– Она меня убьет! – сказала мадам Коц и закрыла глаза. – Ах, я умираю, умираю… Дайте мне мою микстуру, скорее!

Элен взяла наугад один из пузырьков на ночном столике и налила в ложку микстуру.

– Спасибо, – сказала, тяжело дыша, мадам Коц. – Скажите ей, чтобы она быстрее шла домой, иначе они меня убьют!

– Никто вас не убьет, – ответила Элен. – Не бойтесь, я навещу вас сегодня вечером. И буду вам помогать.

– А Ивонна? Где же Ивонна?

– Понятия не имею, – ответила Элен. – Ну, до свидания!

Она вышла из спальни и прикрыла за собой дверь. На столике Ивонны стояла пустая цветочная ваза, рядом лежали ножницы, булавки, катушки ниток. На ручке оконной створки висело голубое трикотажное платье с белой отделкой. Так и казалось, что хозяйка вернется сюда через каких-нибудь пять минут. На улице она купила фиалки. Но теперь цветочная ваза останется пустой – Ивонна сюда уже не вернется. На этажерке с книгами лежал плюшевый медвежонок, которого Элен стащила для нее десять лет назад. Сейчас он выглядел осиротевшим.

Элен спрятала его в свою сумку. На лестнице было тихо, чудилось, будто дом опустел, весь разом. Элен вышла на улицу; цветочница по-прежнему сидела на складном стульчике, рядом со своей зеленой тележкой. Никогда больше Ивонна не будет покупать у нее цветы, никогда не войдет в эту булочную. Куда ей теперь деваться? Одинокая, потерянная, без друзей… А я-то хороша – задернула занавески и стала полировать ногти!..

Вдруг она остановилась: на площади Контрэскарп стояли четыре автобуса. Два из них, слева от разделительной полосы, были пусты; два других, справа, были набиты детьми. С улицы Муфтар выходила длинная череда женщин под конвоем полицейских. Они шагали, с узлами в руках, по две в каждом ряду. На маленькой площади царила мертвая тишина. Из окон автобусов на них глядели детские личики – смуглые, затравленные. А на обочинах неподвижно стояли люди – стояли и смотрели.

Женщины прошли через разделительную полосу и направились к пустым автобусам. Одна из них вела за руку девочку – совсем маленькую, с темными косичками, перевязанными красными ленточками. К ним подошел полицейский и сказал несколько слов, которые Элен не расслышала.

– Нет! – ответила женщина. – Ни за что!

– Не упрямьтесь, – сказал полицейский. – Вам ее вернут позже. – И он взял девочку на руки.

– Нет-нет! – воскликнула женщина, вцепившись обеими руками в рукав полицейского. Теперь она кричала во весь голос: – Рут, малышка моя, Рут!

Ребенок громко заплакал. Элен сжала кулаки, слезы жгли ей глаза. Неужели мы ничего не можем сделать?! Что, если нам всем наброситься на этих полицейских, отнять у них девочку? Но никто не двинулся с места. Полицейский посадил Рут в один из автобусов, стоявших справа. Она кричала. Многие дети, сидевшие в автобусе, тоже подняли крик.

А женщина стояла, как каменная, посреди площади. Автобус медленно тронулся с места.

– Рут! Рут! – закричала ее мать и побежала вслед за ним.

На ней были туфли со стоптанными каблуками, и она бежала неуклюже, то и дело оступаясь. Сержант шел за ней следом, не торопясь, широким мужским шагом. Женщина еще раз крикнула: «Рут!», пронзительно и безнадежно. Потом остановилась на углу и стиснула голову руками. На маленькой площади царила мертвая тишина, и женщина стояла там, в этом голубом воскресном свете, стиснув голову руками, – казалось, у нее вот-вот разорвется сердце. Сержант подошел к ней и взял за плечо.

«Ох, почему… почему?» – с отчаянием подумала Элен. Она плакала, но стояла, не двигаясь, как все остальные, – плакала и смотрела. Она была там, но ее присутствие ничего не меняло. И она пошла через площадь. «Как будто я не существую. Но ведь я существую! Существую в своей запертой комнате, в пустоте. И ничего не значу. Разве это моя вина?» Перед Пантеоном стоял туристический автобус; из него выходили немецкие солдаты, они выглядели какими-то усталыми и мало напоминали тех наглых завоевателей, которые орали «Хайль!», проезжая по дорогам. «А я смотрела, как мимо меня проходит История… Но это была и моя История! И все, что сейчас творится, происходит со мной!»

Она вошла в церковь. Под каменными сводами гулко звучал орган; центральный неф был заполнен молящимися; маленькие дети стояли рядом со своими матерями, как и полагается в семье, и все сердца радовались музыке, свету и ароматам ладана. В глубине часовни, за легкой дымкой, поднимавшейся от горевших свечек, беззаботно улыбалась Святая Дева. Элен тронула Ивонну за плечо.

– Ах, вот и ты! Ну что там?

– Я видела твою мать, – сказала Элен, опустившись на колени рядом с Ивонной. – Полицейские были очень вежливы; они сразу поняли, что она больна; думаю, они оставят ее в покое. Она велела тебе передать, чтобы ты не волновалась за нее.

– Так и сказала? – удивленно переспросила Ивонна.

– Да. Она хорошо держалась.

Элен открыла свою сумку:

– Смотри, я принесла твоего медвежонка, – похоже, он заскучал без тебя.

– Как это мило с твоей стороны, – сказала Ивонна.

– Теперь давай займемся тобой. Тебе нужно встретиться с Жаном. Мне кажется, он сможет помочь тебе перейти на ту сторону[22].

– Ты обратишься к Жану?

– Дениза разрешила мне связаться с ним в случае крайней необходимости.

– А тебе это не слишком неприятно?

– Нет, почему неприятно? – ответила Элен и поднялась. – Оставайся здесь, я постараюсь вернуться как можно скорее.

– Послушай, возьми их себе, – сказала Ивонна, сунув фиалки в руки Элен. – И спасибо тебе, – тихо добавила она.

– Вот дурочка, – ответила Элен и пошла к выходу из церкви.

Орган уже смолк; теперь в тишине звенел только колокольчик, а священник воздымал над головой золотую дарохранительницу.

Элен дошла до улицы Суффло и села на свой велосипед. «Я увижу Жана!» Она не боялась этой встречи – ведь ей ничего не нужно было для себя. Рут, малышка моя Рут!.. Он не сможет остаться равнодушным к этому крику души – крику, который теперь постоянно будет терзать ее. И все остальное не имело значения – только Рут. А на улицах был конец воскресенья – воскресной молитвы в церкви, воскресного чаепития за семейным столом, воскресного отдыха в усталых сердцах. Моя история… она вершится без меня. Я сплю, иногда смотрю: и все происходит без меня.

Элен поднялась по лестнице и, прижавшись ухом к двери, вслушалась. Изнутри доносилось какое-то мерное поскрипывание. Значит, он дома. Элен позвонила.

– Добрый день… – сказала она, и слова застряли у нее в горле. Она не думала, что он будет смотреть на нее такими глазами: он не улыбался. Элен заставила себя улыбнуться первой. – Могу я поговорить с тобой пять минут?

– Конечно. Входи.

Элен села и торопливо сказала:

– Ты помнишь мою подругу Ивонну? Ее разыскивают, чтобы отправить в Германию. Дениза сказала мне, что ты мог бы помочь ей перебраться в свободную зону.

– Это возможно, – ответил Жан. – А деньги у нее есть?

– Нет, – ответила Элен и вспомнила светлое пальто и элегантный костюм в своем платяном шкафу. – То есть, может, и есть немного, но не сейчас, не сразу…

– Ладно, это неважно. Передай ей, чтобы она пришла часов в пять на улицу Орсель, в дом номер двенадцать, к месье Ланфану. Он будет ее ждать.

– Улица Орсель, дом двенадцать, месье Ланфан, – повторила Элен.

И внезапно у нее вырвались слова, которые она вовсе не собиралась произносить, но которые показались ей сейчас такими естественными и нужными, как будто она для того и пришла сюда:

– Жан, я хочу работать вместе с вами!

– Ты?!

– Неужели у вас не найдется никакого дела для меня?

Жан пристально посмотрел на нее:

– А тебе известно, чем мы занимаемся?

– Я знаю, что вы помогаете людям. Знаю, что вы хоть что-то делаете. Так позволь мне тоже хоть что-нибудь делать!

– Погоди, – сказал он. – Дай подумать…

– Ты что, не доверяешь мне?

– Какое сейчас может быть доверие… – ответил Жан.

– Тебе, наверно, нашептали, что я собиралась уехать в Берлин? – спросила Элен и усмехнулась. – Но я никуда не уехала.

– А почему ты хочешь работать с нами?

– Можешь быть спокоен, это не из-за тебя!

– А я и не думал, что из-за меня.

– Но мог бы подумать… – Она обвела взглядом комнату. Ничего не изменилось. И моя любовь не изменилась. – Ну так вот: я вовсе не собираюсь опять вторгаться в твою жизнь.

– Это опасная работа, – сказал Жан.

– А мне все равно! – Эти слова прежде тоже никогда не приходили ей в голову, и все-таки они звучали там, в ее душе, готовые выразиться в словах: «Я больше не живу, я словно мертвая». – Ты помнишь, как сказал мне однажды, что готов пойти на смерть, лишь бы жизнь обрела смысл? Я думаю, ты был прав.

– И это говоришь ты? – спросил Жан.

– Думаешь, я изменилась?

– Нет. Ты должна была к этому прийти, – ответил он и призадумался. – Скажи, ты машину водить умеешь?

– И даже очень хорошо. У меня отличная реакция.

– Ну, в таком случае сможешь во многом помогать нам.

Наступило короткое молчание. Потом Жан спросил:

– А ты полностью уверена в себе? Сможешь молчать, если тебя арестуют? Ты должна знать, что, если нашу группу обнаружат, мы будем расстреляны без суда и следствия.

– Да, смогу, – сказала Элен. И, поколебавшись, спросила: – Вы помогаете людям, и… это все?

– Нет, не все.

– Вот оно что… А ты тоже изменился, – сказала Элен.

– Ну, не так чтобы очень, – ответил Жан, грустно глядя в пространство.

«Он встревожен. Он одинок… а я не сумела правильно его любить, – подумала Элен. – Что ж, еще не поздно, ведь я буду всегда любить его».

Она встала и спросила:

– Ты сообщишь мне, когда я понадоблюсь?

– Через два-три дня, – ответил он и, взглянув на нее, с улыбкой добавил: – Рад был снова тебя увидеть.

Элен прикусила губу, она боялась расплакаться.

– Знаешь, я многое поняла, – сказала она. – Мне не следовало вести себя так… так отвратительно!

– Ну, я тоже виноват, – ответил Жан.

С минуту они молча испытующе смотрели друг на друга.

– Ладно, до свидания, – сказала Элен. – Хотелось бы, чтобы ты меня больше не презирал.

Не дожидаясь его ответа, она вышла из квартиры и спустилась по лестнице.

Она распахнула застекленную дверь парадного. Под ее ногами хрустел гравий. Ночь была теплая; свежий аромат зелени поднимался к черному небосводу. Элен присела на деревянную скамейку у стены. «В общем-то, ничего такого страшного пока не случилось», – подумала она. Где-то в дальнем конце долины раздался паровозный свисток, промчался невидимый поезд с затемненными окнами. «Нет, так думать нельзя. Все может случиться, в любой момент…» Она сорвала листок с лаврового дерева и растерла его. «Мне больше не страшно!» Теперь она чувствовала себя легкой и беззаботной, как в самые прекрасные вечера своего детства, когда лежала в гамаке в отцовском саду. «Быть мертвым… мертвым навсегда… Нет, больше никто и никогда не умрет! Я жива. Я всегда буду жива…» Она ощущала в груди биение жизни, и это мгновение было вечным…

– Элен!

В темноте появилась красная точка – огонек сигареты. Она узнала Жана.

– Элен, прошу тебя, не надо ехать туда сегодня вечером!

– Даже не проси, я обязательно поеду, – сказала она.

– Если дело провалилось, нельзя начинать его снова. Вас могут засечь по дороге. Подожди еще несколько дней!

– Но они-то ждать не будут. Завтра его могут перевести в другой лагерь. Нельзя терять времени.

Жан сел рядом с ней.

– Если бы на месте Поля был кто-то другой, ты пошла бы на это?

– Но это Поль.

– Поль ничего не значит для Денизы.

– Она согласна. Мы все – одна команда, – сказала Элен и, подумав, добавила: – Вот что я хочу тебе предложить: на сей раз я поеду одна.

– Нет! Малейшая оплошность, и ты пропадешь, если будешь одна. – Он бросил сигарету и растоптал ее каблуком. – Я сам поеду с тобой.

– Ты? Но ты не должен участвовать в операциях, это железное правило!

– Знаю, – сказал Жан. – Я посылаю людей на смерть и даже не могу разделить их участь.

– Разделишь ты ее или нет, это ничего не изменит, – ответила она.

Наступило молчание.

– Ты подвергнешься опасности, а меня даже не будет рядом; я не могу этого вынести, – сказал он.

– Ты будешь рядом со мной, – сказала она. – И расстояние тут ничего не значит: ты всегда рядом со мной.

Он обнял ее за плечи, и она прижалась щекой к его щеке.

– Ты права, – сказал он. – Теперь нас ничто не разлучит, ничто!

– Знаешь, – сказала Элен, – поначалу мне было страшно, но теперь я так счастлива, что весь страх куда-то ушел.

– Любимая, дорогая моя! – ответил он.

С другого конца сада чей-то голос позвал:

– Элен!

Она встала:

– Ну, до завтра! Позвони Лами, пускай готовится подать сигнал. Мы подъедем туда через час.

– Будь очень осторожна! – сказал Жан. – Возвращайся поскорее! – И, обняв ее, добавил: – Возвращайся ко мне…

Он разжал руки, и Элен побежала к гаражу.

– Поехали, я готова, – сказала она.

Дениза опустила капот грузовичка, в котором лежали узлы с грязным бельем. Косынка скрывала ее волосы.

– Все в порядке, – сказала она.

Элен потуже стянула шарф на голове.

– Вы не забыли его костюм и документы?

– У меня здесь все, что нужно.

Они сели в машину, Элен – на водительское место.

– Жан не хотел, чтобы мы туда ехали: говорил, это опасно.

– Мне он сказал то же самое. Но Поль рассчитывает на нас. Да и ночи скоро будут не такими темными.

Элен включила зажигание. Где-то там, за бараком, Поль ждал их в ночной тишине. Лами проехал на велосипеде мимо лагеря, распевая во весь голос. Жан шел к вокзалу… Она его не покинула. Теперь она никогда уже не будет одинокой, несчастной и неприкаянной, под пустыми небесами. Отныне с ней был Марсель, были Мадлен, Ивонна и Лоран; были те незнакомцы, что спали сейчас в бараках и никогда не слышали ее имени, и те, кто стремился к иному, светлому будущему, и те, кто ни к чему не стремился. Раковина, в которой она укрывалась, наконец разбита: теперь она жила ради чего-то, ради кого-то. И вся земля стала для нее землей братства людей.

– Какая прекрасная ночь! – сказала она.