Я погубил тебя, погубил напрасно – твоя смерть никому не была нужна. Ведь я мог поехать туда сам, мог послать Жанну или Клер… а собственно, почему Жанну? Почему Клер? Почему тебя? Как я посмел выбирать? Помню, он говорил: «Нужно действовать ради того, что хочешь». Это было вчера. И больше я ничего не могу сказать. Может, он был прав. А может, нет. Но поскольку я ничего не могу сказать, нужно, чтобы этот голос умолк. Нужно, чтобы моя жизнь умолкла.

Но голос звучит, и история разворачивается. Моя история. А ты молчишь, и твои веки по-прежнему сомкнуты. Скоро наступит рассвет. И ты умолкнешь навсегда, а я заговорю во весь голос. И скажу Лорану: «Иди туда!» или «Не ходи туда!». Нет, я не заговорю.

А вот он говорил. Он знал, чего хочет, и говорил. Говорил, шагая по пустынным улицам, говорил в своей комнате, говорил по всему Парижу, а по воскресеньям говорил на фермах Морвана, на фермах Нормандии и Бретани, говорил с крестьянами, которые давно уже закопали в землю свои ружья. Его слушали крестьяне, рабочие, буржуа. Его слушали в Англии, а иногда по вечерам радио отвечало ему: «На могилах расцветут маки»[19]. Самолеты сбрасывали на поля Нормандии и Бретани пулеметы и гранаты.

– Скоро начнется, и тогда уж не остановить!

Они арендовали в предместье домик, стоявший на отшибе, а месье Бломар обещал раздобыть оборудование для типографии. Типография… Арсенал… Мы поедем в грузовичке за оружием, и все начнется. Наконец-то начнется – благодаря мне, а не вопреки; начнется, потому что я этого захотел.

Он вздрогнул: кто-то стучал в дверь.

Я не сразу признал его: эта бритая голова и клочковатая борода…

– Ну привет! – со смехом сказал Марсель.

– Как ты здесь очутился? Сбежал, что ли?

– Ты же не думаешь, что они выдали мне пропуск! – ответил Марсель.

Он вошел и оглядел комнату.

– Ого, ты сохранил мои картины, – сказал он с довольным видом и с минуту молча разглядывал их.

Я схватил его за плечо:

– Прямо не верится, что ты здесь, передо мной!

– Не сомневайся, это я, – ответил он.

Я достал из шкафа хлеб и масло:

– Ты наверняка хочешь есть.

– Страшно хочу! – Марсель сел к столу. – Правду говорят, что в Париже голод?

– Пока еще нет, – ответил я и поставил на огонь кастрюлю с картошкой.

Марсель здесь, Марсель с его массивной головой, мощными руками и зловещей ухмылкой каннибала; он заполнял собой всю мою комнату. Я был безмерно счастлив.

– А мы-то боялись, что тебя угонят в Германию.

– Они и хотели меня угнать, – сказал Марсель.

– Трудно было выбраться оттуда?

– Да нет, я ведь люблю ходить пешком, – ответил Марсель, намазывая маслом ломоть хлеба. Потом поднял голову: – Ты лучше расскажи, как тут у вас.

Я пожал плечами.

– Немцы гуляют по бульварам? – спросил он. – И вы сидите рядом с ними в метро? Они спрашивают у вас дорогу, а вы им отвечаете?

– Да, все так, – ответил я. – Но долго это не продлится.

И я начал рассказывать. Он ел и слушал.

– Значит, ты у нас теперь главарь движения террористов? – сказал он и расхохотался. – Нет, правда – даже от самого бесполезного человека можно ждать чего угодно!

– Нам сочувствуют и помогают многие люди. Можешь себе представить: я даже помирился со своим отцом! Буржуа-националисты наши сторонники.

– Здорово! – ответил Марсель.

Он все еще ел. Несмотря на бороду и бритую, как у каторжника, голову, он был похож на себя прежнего.

– Ну а что ты собираешься делать? – спросил я. – Хочешь, я дам тебе адрес одного приятеля, он живет около Морфлео-ле-Мин и поможет перейти демаркационную линию.

– А мне придется там регистрироваться? – спросил Марсель.

– Придется, если хочешь жить легально.

– Ладно, поеду туда.

– Ну а что дальше? – спросил я. – Будешь снова играть в шахматы?

– Я много играл в лагере; под конец даже мог провести одновременно семь партий с закрытыми глазами.

– Ну а как там вообще было?

– Там было спокойно. – Марсель вынул из кармана свою трубку. – У тебя табак найдется?

Я протянул ему свой кисет; он с восхищенным видом взвесил его на руке:

– Неужели весь отдаешь?

– А там у тебя его не было?

– Ну, не то чтобы часто… – Он медленно набил трубку и спросил: – У тебя найдется работенка для меня?

– Считаешь, что можешь работать с нами?

– Смотря что делать. Я не хочу заниматься писаниной или толкать речи.

– Но я же не могу поручить тебе бросать бомбы и поджигать гаражи. Ты сам подорвешься в первый же день.

– Это верно, – сокрушенно ответил Марсель.

Я колебался: было у нас одно дело, в котором он мог бы помочь…

– Скажи, ты действительно хочешь участвовать в борьбе?

– А тебя это удивляет? Или ты думаешь, что играть в шахматы можно при любом режиме?

– Ну, твоя политическая пассивность меня бы не шокировала. Ты ведь всегда ставил на бесчеловечное в людях.

– И проиграл, – ответил Марсель.

Наступило молчание. Потом я сказал:

– Я могу предложить тебе кое-что…

– Давай говори.

– Ну так вот: дом, где мы собираемся хранить оружие и устроить типографию, еще ни за кем официально не числится. Нам нужен человек, не связанный с нами, так сказать, посторонний. Ты женат, это лишний козырь в твою пользу. От тебя ничего особо не потребуется: просто жить там и заниматься скульптурой или живописью.

– Где он находится, этот твой домик? – спросил Марсель.

– Под Парижем. В Медоне.

– В Медоне, – повторил он с недовольным видом. – Ну ладно, мне выбирать не приходится.

– Только учти, – сказал я. – Ты рискуешь своей жизнью и жизнью Денизы.

Марсель усмехнулся:

– Дениза будет просто счастлива.

– А ты уверен, что принял мое предложение не ради того, чтобы оказать мне услугу?

– Да какое это имеет значение? – с той же усмешкой ответил Марсель. – Ты должен заботиться только об успехе своего дела.

– Не только, – ответил я. Какой-то странный внутренний голос не давал мне покоя. А ведь я думал, что давно заглушил его. Сначала Жак… – Я не хочу, чтобы ты согласился работать вслепую.

– Похоже, ты еще не научился командовать, – усмехнулся Марсель.

– Наверно, – ответил я.

Мне уже было не до улыбок. Он серьезно взглянул на меня:

– Ты все так же самонадеян. Неужели думаешь, что сможешь командовать мной? Я ведь делаю только то, что мне нравится.

– Все будет так, как ты пожелаешь, – ответил я, но мне было не по себе.

Почему именно он? Знать, чего хочешь, и делать это… Казалось бы, все так просто. Я хотел иметь оружие, помещение, где мог бы его прятать, и жильца, чтобы его охранять. Но я не хотел, чтобы им стал именно Марсель, не хотел подвергать его опасности. Тогда кто же? И почему Виньон, а не Марсель? Конечная цель была ясна, но она не определяла предстоящий ненадежный путь. Тут не годились никакие средства. Так почему же ты?

Он привел меня сюда. И ты здесь, ты умираешь, а я смотрю, как ты умираешь… Она мечется, стонет:

– Рут! Рут!

Кого это она зовет? Кто она, эта Рут? Я не знаю. Нынче история разворачивается так быстро, словно я очутился на дне реки и в легких осталось воздуха лишь на несколько секунд. На глубине реки. На глубине отчаяния. По дорогам разъезжают фургоны. Один такой фургон – немецкий, набитый тяжелыми ящиками, – даже въезжает в Париж. Водитель думает, что везет масло и ветчину; ему щедро заплатили за доставку. А вот и вилла в Медоне; они выгружают мебель, матрасы, тюки с бельем; выгружают и другие ящики. Несмотря на холод, Марсель трудится в одной рубашке, засучив рукава; к его вспотевшему лицу прилипла пыль. Он спускается по лесенке в подпол, сгибаясь под тяжестью мешка с порохом, и смеется… Потом я сижу в гостиной, где Дениза расстелила свои ковры и расставила мебель; в печке гудит огонь, а я показываю Лорану тоненькую красную линию, вьющуюся по карте Парижа.

– Смотри: первый поворот направо, второй налево, а дальше едем по бульвару.

– Ясно, – говорит он, – я все понял.

– Ты хорошо запомнил маршрут?

– Могу даже нарисовать по памяти.

Я комкаю листок и бросаю его в печку. Марсель сидит за шахматной доской; он размышляет. Дениза ходит взад-вперед по комнате.

– Хорошо бы начать с гестапо, – говорит Лоран.

Я смотрю на него: курчавые волосы, голубые глаза, жесткая складка рта – никогда еще я не разглядывал его так внимательно. Он не похож на Жака, но его кровь такого же цвета.

– У тебя в карманах ничего подозрительного нет?

– Не бойся, все в порядке, – говорит он и, вынув из бумажника фальшивое удостоверение личности, с довольным видом разглядывает его. – Отлично сделано! Скажи-ка, есть ли новости от Перье?

– Нет, ничего. Он все еще где-то там, у них. Как только его переведут в лагерь, мы попытаемся установить с ним связь.

– Похоже, что ячейка обнаружена, – говорит Дениза. – А священник уверяет, что никогда и не думал вешаться.

– Что ж, вполне возможно – странно было бы вешаться в его положении…

Я смотрю на стенные часы. Пять минут одиннадцатого – еще слишком рано. Встаю и подхожу к Марселю:

– Ну что, король защищается?

Он поднимает голову:

– Сердце не лежит к игре; нельзя делать две вещи разом.

– Я рад, что ты решил снова заняться живописью.

– Я тоже рад, – с улыбкой отвечает Марсель; он понимает, что мне нужно сейчас говорить, говорить о чем-нибудь постороннем. – Я был дураком.

– И тебе больше не кажется, что живопись – дурацкое занятие?

– Нет, – отвечает Марсель, – в лагере я многое понял. Ребята попросили меня расписать фресками читальный зал – видел бы ты, какими глазами они на них смотрели! Это было потрясающе – такое искреннее восхищение! Оно буквально перевернуло меня!

– Я-то всегда был уверен, что тебе прежде всего нужны зрители, – сказал я.

– И это тоже было моим заблуждением, – ответил Марсель. – Ведь я хотел, чтобы моя картина существовала сама по себе, не нуждаясь ни в каких зрителях. А на самом деле картины существуют только тогда, когда на них смотрят. Хотя, вообще-то, все наоборот: ведь это я вдыхаю в них жизнь! – Он усмехнулся – таинственно и чуточку хищно. – Понимаешь, вначале картина свободна, но вот прихожу я и насилую ее свободу, отнимаю ее, но в то же время оставляю свободной. Это куда интереснее, чем изготавливать какие-то вещи.

– Да, – сказал я, с любопытством глядя на него. – Так вот почему ты стал внимательнее к тому, что происходит вокруг тебя?

– Ну конечно, – сказал Марсель. – Мне же хочется выбирать своих зрителей.

Я положил руку ему на плечо. Теперь я был спокоен: с ним все благополучно. Да я никогда особо и не волновался на его счет. Я был уверен, что он всегда делал лишь то, что хотел. Я спрашиваю Денизу:

– А что, тот лысый тип все еще бродит тут?

– Я его уже три дня не видела, – с улыбкой отвечает она. – Наверно, мне почудилось: мы его совершенно не интересовали. Да и с какой стати?

– Ты права.

Она говорит спокойно, но у нее под глазами тени. По ночам ее мучат кошмары, а днем она высматривает чужих за садовой решеткой. Я знаю, что она не отступит перед опасностью, не предаст. Останется на высоте порученных ей задач. Но она не выбирала смерть – она выбрала только особый способ жизни. Ей страшно. Смерть может прийти в любой момент, пусть даже в виде глупой случайности: вдруг где-нибудь разорвется веревка или унесет бурный поток. «Как это прекрасно – предоставить людям свободу!» Только где она – эта свобода?

– Подлить вам кофе? Он еще не остыл… – спрашивает она.

– Спасибо, с удовольствием.

Она наполняет наши чашки. Часы показывают двадцать минут одиннадцатого. Лоран шумно прихлебывает свой кофе. Он всем доволен. Он был бы даже рад умереть вместе, но твердо уверен, что не умрет именно потому, что работает со мной. Хорошо ли я все обдумал? Я тщательно проверил предохранитель, все предусмотрел. Отставляю чашку и говорю:

– Ну пошли.

Дениза испуганно смотрит на меня:

– Как? Разве вы идете с Лораном?

– Конечно иду.

– Но вы не должны… Что будет с Движением, если с вами что-нибудь случится?!

– Да-да, я знаю: «Генералы умирают в своих постелях». Но я не считаю себя генералом.

– А надо бы! – отвечает Дениза. – Вы же прекрасно знаете, что никто не сможет вас заменить.

– А вы хотите, чтобы я позволил своим товарищам рисковать жизнью, а сам сидел дома, попивая кофеек? После такого я стал бы себя презирать.

Дениза осуждающе смотрит на меня:

– Вы слишком уж заняты собой.

Это меня уязвило. Похоже, она права. Может, я слишком занят собственной персоной, потому что я буржуа?

– Ваши личные переживания нас не касаются, – жестко продолжает она. – Мы доверились вам как руководителю, для которого партия превыше всего остального, и вы не имеете права подвести нас.

Я смотрю на Лорана; он равнодушно слушает ее: для него хорошо все, что я делаю. Смотрю на Марселя:

– А ты как думаешь?

Он смеется:

– Так же, как и ты.

– Да, – говорю я Денизе, – вы абсолютно правы. В следующий раз я вас послушаюсь. Но сегодня буду сопровождать Лорана: тут требуются двое, а я не могу отложить это дело. – И, встав, добавляю: – Кроме того, я хочу увидеть своими глазами, как это происходит.

– Я поставлю этот вопрос перед комитетом! – восклицает Дениза. – И заранее знаю, какое они примут решение.

– Согласен, – отвечаю я.

И вот мы выходим. Наши велосипеды бесшумно катят в темноте, отбрасывая вперед кружочки света. В моей котомке, под луком и картошкой, лежит нечто вроде банки сардин, самого невинного вида. Справа от нас, в темноте, слабо поблескивает что-то черное, оттуда веет прохладным запахом – это Сена. Дорогу преграждают мешки с песком; спешившись, перебираемся через них и едем дальше – мы в Париже. Город кажется спящим: на улицах ни души, дома выглядят черными квадратными глыбами. И только они пренебрегают затемнением: в их домах светятся окна – в дальнем конце проспекта сияет большой четырехугольник. Сунув руку в свою котомку, я выхватываю из нее банку «сардин»; Лоран едет за мной, и я знаю, что он сжимает в руке такую же холодную металлическую банку. Светящийся квадрат на правой стороне улицы приближается. Там, за стеклами, видны люди в синих мундирах с желтыми нарукавными повязками; они занимают весь дом, сверху донизу. У входной двери стоит автомобиль, рядом с ним немецкие офицеры. Я оборачиваюсь и говорю Лорану:

– Не вышло, давай за мной.

И мы проезжаем мимо; они не видят наши руки. Катим в конец проспекта, сворачиваем направо и тормозим.

– Проклятье! – говорит Лоран.

– Не будут же они стоять там всю ночь. Давай пока поездим просто так.

Меня мучит разочарование. Вчера днем здесь не было никакого автомобиля – то есть в моем воображении его не было, а теперь – нате вам, вот он, стоит себе как ни в чем не бывало! Я-то воображал, что мы весело вернемся к Мадлен и ляжем спать, а на самом деле… Его нашли в камере задушенным… Мы долго молча катим по улицам.

– Давай вернемся, посмотрим…

Мы неторопливо возвращаемся в начало проспекта; на сей раз он безлюден. Только по тротуару прохаживается взад-вперед полицейский. Я притормаживаю, целюсь в освещенное окно и запускаю в него банку.

– Есть!

Слышим позади звон разбитого стекла, взрыв, крики, свистки. Проспект, идущий с легким уклоном, на полной скорости проносится под нашими колесами. Позади все еще свистят полицейские. Первый поворот – направо. Опять свистки. Второй поворот – налево. Мы жмем на педали из последних сил. Когда нам удается перевести дух, сзади уже тихо. Улицы спят, небосвод спит. Как будто нигде ничего и никогда не происходило.

– Мы их поимели! – сказал Лоран.

– Да, похоже на то.

– Это даже не спорт, слишком уж просто.

– Погоди радоваться, просто они еще не привыкли…

Мы неторопливо крутим педали. Мне жарко, я чувствую себя невесомым. До чего же легко делать то, что хочешь, даже слишком. Завтра мы повторим этот номер. И взорвутся другие дома. Будут взрываться поезда, склады, заводы… Вот наконец и наш пансион «Колибри»; мы сидим у камина и пьем пунш вместе с Мадлен. А они там сейчас выносят раненых и убитых, выкрикивают приказы, палят в нас. Мы смотрим на пылающий пунш, такие спокойные и расслабленные, словно маки́[20] в зарослях.

На следующий день, в двенадцать, Мадлен встретила меня на выходе из цеха.

– Прекрасная работа! – объявила она. – Восемь убитых и неизвестно сколько раненых. Весь квартал перевернули вверх дном!

Я весело шагаю по улицам Клиши; эти трупы не отягощают мою совесть. На моем лице, на моих руках не осталось никаких следов содеянного: они идут мне навстречу, они на меня смотрят – и не видят, для них я всего лишь обычный, безобидный прохожий. В цехе товарищи тоже смотрят на нас без всякого удивления: мы ничуть не похожи на приговоренных к смерти. День проходит как обычно. Вечером я собираюсь на ужин к родителям. В семь часов, спустившись в метро, я заметил красный плакат на белых фаянсовых плитках стены.

– Ты видел? – спросила меня мать.

– Что?

– Плакаты. Вчера ночью на них было совершено покушение, и за это они расстреляли двенадцать заложников.

Мать смотрит на меня; запавшие глаза и щеки в багровых прожилках старят ее. Она рассказывает почти беззвучным голосом:

– Если виновники взрыва не объявятся в течение трех дней, они расстреляют еще двенадцать человек.

– Знаю, – говорю я. – Так оно все и начинается.

– Они обещали пятьсот тысяч франков за любую полезную информацию, – насмешливо говорит отец.

– Неужели эти люди не сдадутся? – спрашивает мать. – Неужели позволят им расстрелять двенадцать невинных людей?

У меня не дрожат руки, я не краснею. И все-таки на моем лице есть следы содеянного – я их чувствую, а моя мать их видит, и взгляд ее обжигает меня.

– Они не могут сдаться, – говорю я. – Если они это сделают, им не удастся продолжать начатое.

– Да, они преданы своему делу, – отвечает отец.

Он преисполнен гордости, словно сам метнул бомбу и не жалеет о содеянном; это сильный, волевой человек.

– В таком случае им не следовало этого делать, ведь они погубили французов!

– А тебе известно, что происходит в Польше? – спрашиваю я. – Они набивают евреев в поезда, наглухо запирают вагоны и пускают газ по всему составу. Неужели ты хочешь, чтобы мы стали их сообщниками в этой бойне? Ведь сейчас, в это самое время они наверняка убивают кого-нибудь.

– Да разве этот взрыв спас жизнь хотя бы одного поляка?! – восклицает мать. – Вчера к ним добавились еще двадцать четыре трупа, вот и все!

– Эти трупы дорогого стоят, – говорю я. – Неужели ты думаешь, что после этого слово «коллабо»[21] сохранит свой первоначальный, невинный смысл? Посмотрим, будут ли они теперь улыбаться нам, как старшие братья – младшим. Отныне между нами и ними всегда будет свежая пролитая кровь.

– Те, кто хочет бороться, пускай борются, но проливают при этом свою собственную кровь, – заявляет мать, приглаживая волосы. – Те люди не хотели умирать, но их мнения никто не спрашивал… – Внезапно у нее прерывается голос: – Никто не имеет на это права; это убийство!

Я беспомощно пожимаю плечами; у меня перехватило горло. К счастью, заговорил отец. Он пускается в объяснения. На ветхой галерее витает застарелый запах типографской краски и пыли; в детстве я задыхался от него и, забравшись под рояль, ощипывал ковер; у Луизы умер ребенок. Умер без лекарств, навсегда. И это я украл у них жизнь, единственную жизнь, которую никто не проживет вместо них. Они меня даже не знали, а я отнял у них жизнь. Кто-то стучит в дверь. Марсель читал, положив ноги на стол, и я постучал в дверь. Хватит! Довольно! Я знал, что так будет. Я этого хотел. И завтра мы всё начнем сначала…

Служанка вносит суп. Я не голоден, но приходится есть. А мать не ест: она смотрит на меня. Нельзя, чтобы она узнала. Но она знает. И я знаю, что она знает. Она никогда не простит мне этого.

Я ем. Потом пью ячменный кофе. А что, если сказать ей: «Ладно, я пойду и донесу на себя»? Как она поступит? Но нет, я молчу, и ей остается только одно – молча презирать меня. Она не слушает отца, смотрит теперь куда-то в пространство, отрешенная и неумолимая, а мой отец все говорит и говорит, и я ему отвечаю.

Так мы беседуем, а стрелка на циферблате стенных часов медленно ползет к одиннадцати вечера. У меня щемит сердце; внезапно чудится, что мне пять лет, что мне страшно, холодно, и хочется, чтобы мама уложила меня в кроватку, укрыла потеплее и долго-долго целовала; хочется остаться здесь, провести ночь в своей прежней, детской комнате, вспомнить прошлое, и тогда мне, может быть, удастся заснуть.

– Ну, мне пора идти, – говорю я и встаю.

Ноги словно налиты свинцом, но я не могу остаться, взгляд матери гонит меня, а когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, она сжимает губы и словно каменеет. «Ты сделал это. Теперь постарайся это перенести». Она молчит, но я слышу эти суровые слова. Она умрет, так и не простив меня.

И я ушел, растаял в ночной тьме, шагая рядом с самим собой – преступник и жертва преступления. Мне хотелось идти вот так до самого утра. В полночь я вошел в свою комнату и сел у пустого камина. Один. Заперт в своем одиноком преступлении. Я смотрел, как в камине пылают за решеткой старые газеты. «А что, если все это впустую? Если я напрасно убил их?» На заре я проснулся возле камина, замерзший, с горечью во рту, и подумал: «Нужно продолжать. Иначе все сделанное было бесполезно и я напрасно убил их».

У меня больше нет сил. Я больше не могу продолжать: ведь этой ночью, на этой кровати ты умираешь. Я хочу остановиться. Разве я не могу остановиться? Приставить револьвер к виску… И что потом? Что они сделают потом? Меня уже здесь не будет. Но ведь сейчас я здесь, и пока я здесь, будущее существует, даже невзирая на мою смерть. Я мечтаю о смерти, но я мечтаю о ней, пока жив. Так решись умереть, решись! Решись сам, один. А что потом? Что потом?..