В щель между шторами пробивается тоненькая полоска света. Пять часов утра. Отворяются первые двери. Врач и акушерка спешат к изголовью больного или роженицы. Из подпольных дансингов выходят на пустынные улицы ночные гуляки. В некоторых кафе, ближайших к вокзалу, зажигается свет. А их выстраивают у стены. Он сунул руку в карман. Твердый, холодный предмет. Игрушка. «Кто бы мог подумать, что это может убить…» Но это убивает. Он подошел к кровати. Она не переживет эту ночь. А ночь почти уже прошла. Буду ли я еще здесь, чтобы сказать: «Я ее убил»? Чтобы сказать: «Нужно убивать и дальше»? Этот голос… Ради меня она говорит; ради меня она должна молчать. И разве важно, что для них мое молчание еще звучит как голос? Ничто меня не спасет. Но я могу заснуть, уйти с головой в этот поток вины. Тоска мучит меня, терзает, вынимает душу. Когда же кончится эта пытка?..

– Жан!

Он обернулся. Она открыла глаза. Она смотрела на него.

– Поль вернулся?

– Да, он здесь. Все хорошо.

– Я так рада, – сказала она.

Голос был слабым, но отчетливым. Он присел на край постели:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. – Она взяла мою руку в свои. – Знаешь, мне совсем не грустно. И не страшно умирать.

– Ты не умрешь!

– Ты так думаешь?

Она взглянула на меня: это был ее прежний взгляд, вопрошающий, требовательный:

– А что сказал врач?

На этот раз он не должен был колебаться, ибо сомнений не было: несмотря на испарину на висках, на дрожащий голос, это была не просто страждущая плоть – в ее взгляде была свобода, и эти последние мгновения принадлежали только ей.

– Врач сказал, что надежды мало.

– Да… я так и думала, – ответила она. И на минуту замолчала.

Нагнувшись к ней, он коснулся губами бледной щеки.

– Элен, ты ведь знаешь, что я люблю тебя.

– Да, теперь ты меня любишь, – сказала она и сжала его руку. – Как я счастлива, что ты здесь. Ты будешь помнить обо мне?

– Ты моя единственная любовь, – ответил он. – Ты здесь. И все это по моей вине!

– Ты не виноват, я сама захотела ехать туда.

– Но я же мог тебе запретить!

Элен улыбнулась:

– Ты не имел права решать за меня.

Все те же слова. Он взглянул на нее. Да, это она. И это она говорила: «Мне самой решать!» Эти блеклые волосы тогда сияли, эти впалые щеки были тогда румяными – такой она была. Все та же свобода… Значит, я никого не предал? Значит, говорил именно с тобой, с тобой, верной единственной истине своей жизни? Узнаёшь ли ты еще в этом прерывистом дыхании, в глазах под этими посиневшими веками свою упрямую волю?

– Я дал тебе свободу выбора, но знала ли ты, что выбираешь?

– Я выбрала тебя и сейчас сделала бы то же самое. – Она покачала головой и добавила: – Я не хотела бы иной жизни.

Он еще не смел верить этим словам, но тиски, сжимавшие его сердце, слабели, и надежда забрезжила в ночи.

– Ты не выбрала встречу со мной, – сказал он. – Просто споткнулась о меня, как спотыкаются о камень. А теперь…

– Теперь… – повторила она. – Но о чем мне жалеть? Разве мне так уж нужно было дожить до старости?

Ее губы с трудом выговаривали эти слова. И только взгляд был все еще зорким. Живая, присутствующая… Внезапно ему почудилось, что время утратило всякое значение – все то время, когда ее уже не будет, – ибо в эту минуту она существовала – свободная, безгранично свободная…

– А ты и вправду ни о чем не жалеешь? – спросила она.

– Нет. Почему ты спрашиваешь?.. Почему? – повторил он.

– Ты, главное, ни в чем не упрекай себя, – сказала она.

– Попытаюсь.

– Да, не упрекай, – повторила она со слабой улыбкой. – Я сделала что хотела. Ты был для меня камнем… Камни… они нужны, чтобы мостить дороги, а иначе как люди могли бы выбрать свой путь?

– Если бы это было так… – ответил он.

– Но это именно так, я уверена. Чем бы я была, если бы со мной ничего не случилось?

– Как бы мне хотелось тебе верить! – сказал он.

– А кому еще тебе верить?

– Когда я смотрю на тебя, я верю тебе, – ответил он.

– Посмотри на меня! – Но она закрыла глаза. – Я устала… посплю еще немного…

Он смотрел на нее. Это хорошо! Наверно, Поль был прав, когда так сказал. Она тихо дышала, а он смотрел на нее, и ему казалось, что он не мог бы придумать для нее другую смерть, другую жизнь. «Я верю тебе, я должен тебе верить. Верить, что никакое зло не настигло тебя по моей вине. Что под твоими ногами я был всего лишь обыкновенным камешком, таким же безобидным, как тот кусочек свинца, что разорвал твою грудь. Что он не убил тебя… что я не убил тебя, дорогая, любимая моя!»

– Элен!..

Он подавил этот крик. Вздутые вены, приоткрытый рот. Она спит, она забыла, что ей предстоит умирать. Только что она это знала; и вот теперь умирает, уже не зная этого. Не спи, проснись, любимая! Он склонился над ней. Ему хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть, взмолиться, изо всех сил дуть на этот колеблющийся огонек, чтобы он разгорелся. Но от моих губ до ее жизни уже нет пути; только она сама могла бы заставить себя вернуться к свету. Элен! – ведь у нее еще есть это имя, неужели ее уже нельзя называть так? Дыхание с трудом поднимается из легких к губам и с хрипом уходит обратно, от губ к легким; жизнь колеблется, борется со смертью, она еще здесь, она останется здесь до последнего мгновения; постарайся же удержать ее, сохранить для чего-то другого, а не для смерти! Каждый удар сердца приближает ее к роковому концу. Остановись! Ее сердце все еще продолжает биться, упорно биться; когда оно остановится, будет слишком поздно, она уже умрет. Так перестань же, перестань умирать!..

Глаза вдруг открылись; он обнял ее. Но эти глаза уже ничего не видели… Элен! Она уже не слышала его.

Что-то осталось – еще не отсутствие, но уже не существующее на земле, для меня. Эти глаза еще смотрят, но их застывший взгляд устремлен в никуда. Дыхание замирает. Она сказала: «Я счастлива, что ты здесь»; но здесь меня уже нет – я знаю, что происходит нечто, в чем я не могу участвовать; оно происходит не тут и не там, но вне всякого людского присутствия… Она делает еще один вдох; ее глаза заволакивает пелена, мир отдаляется от нее, исчезает, и все-таки она еще остается в нем, в его средоточии; она становится мертвой, которую я держу в своих объятиях. Ее губы растянуты в предсмертной гримасе, взгляд погас. Он опустил ее веки на эти застывшие глаза. Любимое лицо… Любимое тело… Это был твой лоб, это были твои губы. Ты покинула меня, но я еще могу лелеять твое отсутствие; оно хранит твой облик, оно здесь, в этом застывшем теле. Останься… останься со мной!..

Он поднял голову. Наверно, он долго сидел так, прижавшись лбом к этому остановившемуся сердцу. Это тело… неужели это была ты? Он с тоской вгляделся в застывшее лицо. Оно осталось прежним, но это была уже не она. Останки… Подобие… Ее больше нет. И вот ее отсутствие утратило четкие контуры, она окончательно ушла из этого мира. А мир остался таким же полным, как вчера: он знать не знает об этой утрате. Как такое возможно? Как будто она ничего не значила на этой земле. Как будто я сам был ничем – живым для всех прочих людей в мире и навсегда отделенным от них; виновным и невиноватым – как булыжник, попавшийся под ноги на дороге. Такой тяжелый – и совершенно невесомый…

Он вздрогнул: кто-то стучал в дверь. Он подошел, открыл.

– Чего тебе?

– Мне нужен твой ответ, – сказал Лоран.

Он шагнул в комнату и взглянул на кровать.

– Да, – сказал Бломар. – Все кончено.

– Она не мучилась?

– Нет.

Он посмотрел в окно. Там уже рассвело. Минуты шли, одна за другой, вытесняя истекшие мгновения, истекая сами, без конца. Иди вперед. Решай. И снова звучит похоронный колокол; он будет звонить до самой моей смерти.

– Машина может подойти примерно через час, – сказал Лоран. – Так ты согласен или нет?

Он взглянул на кровать. Тебе легко решать – ты уже выбрала могильный камень. А те, кого завтра расстреляют, не выбирали: я – тот камень, который раздавит их; я не уйду от проклятия, навсегда останусь для них другим, слепой силой судьбы.

Но я хотя бы попытаюсь защитить то высшее благо, что оправдывает невинных и карает виноватых, что спасает человека от окружающих и от него самого: имя ему – свобода, и если мне удастся его спасти, значит я не напрасно жил на земле. Ты не дала мне покоя, но мне он ни к чему. Ты даровала мне мужество, помогавшее вынести преступления и угрызения совести, без конца мучившие меня. И нет мне иного пути.

– Ты не согласен? – спросил Лоран.

– Нет, – сказал он. – Я согласен.