Элен захлопнула книгу – читать больше не хотелось – и взглянула на Пантеон. Мрачное небо, нависавшее над ним, как будто сулило грозу, но солнце застили не тучи, а какой-то мелкий черный пепел, летавший в душном воздухе. Ходили слухи, что всюду вокруг Парижа горят бензохранилища. Вдали, на горизонте, громыхало; на сумрачном небосклоне мелькали мелкие белые сполохи. Они приближались. Над городом нависла какая-то свинцовая угроза; скоро падут последние препятствия и на улицы обрушатся потоки воды. Терраса кафе «Майё» опустела, как и улица Суффло. Ни одного такси. Машины ехали по бульвару Сен-Мишель только в одну сторону, к Орлеанским воротам. Бульвар превратился в главную магистраль, пересекавшую город от края до края, в дорогу исхода, по которой полчища людей спешно покидали город. Тем не менее человек в синем комбинезоне, взобравшийся на стремянку, аккуратно протирал стекло уличного фонаря.

«Завтра они уже будут здесь». Элен с легкой тревогой посмотрела в дальний конец улицы. Машина должна была подойти сюда в десять часов. Ей не хотелось застрять в этом городе, в этой безнадежной западне. Гробовая тишина окутывала улицы, застывшие между слепыми фасадами; скоро каждый обитатель города почувствует себя куда более одиноким, чем странник, блуждающий по затопленной равнине. Трудно было поверить, что дома устоят на фундаментах, так надежно вкопанных в землю; что каштаны будут по-прежнему отбрасывать свою неизменную тень на Люксембургский сад.

В сплошном потоке автомобилей кое-где виднелись медлительные колымаги с беженцами, – казалось, они везут людей целыми деревнями. Каждую из них тащили четыре, а то и пять лошадей; под зеленым брезентом, защищавшим тюки сена от дождя, были свалены в кучу матрасы, велосипеды… а среди них неподвижно, как восковые фигуры, восседали семьи под большими зонтами. Так и чудилось, что это живые картины, устроенные для торжественной церемонии. У Элен защипало глаза от навернувшихся слез.

«Вот и мне тоже… тоже предстоит изгнание!» Она огляделась. Все ее прошлое было здесь, среди этих каменных островков. Вот тротуар, где она играла в классики с Ивонной под благосклонным взглядом доброго Боженьки. Около этого уличного фонаря ее впервые поцеловал Поль. А в начале этой улицы он сказал: «Я тебя люблю». Элен вытерла глаза. Не было никакого Бога, она не любила Поля, и Жан ее не любил. Все клятвы обернулись ложью. Будущее, капля за каплей, утекало из города, а прошлое опустошалось, оставляя по себе лишь безжизненный панцирь, недостойный сожалений… Да и тот уже рассыпался в пыль; и не было больше прошлого, не было уже парижского изгнания: казалось, вся земля стала местом сплошного, безвозвратного исхода.

Из кафе вышла уборщица с тяжелым чемоданом. В этот момент у тротуара остановилась машина месье Телье; из открытой дверцы выглянула Дениза.

– Вы еще ничего не знаете? – крикнула она. – Нам сказали, что русские и англичане высадились в Гамбурге!

И она схватила чемодан Элен. На верхнем багажнике машины и в салоне все было забито чемоданами; велосипед привязали к капоту, над фарами. Элен кое-как втиснулась на сиденье рядом с Денизой, и машина тронулась. Хозяин большой бакалейной лавки опускал железные шторы над витринами, в которых стояли банки консервированных фруктов. Все другие магазины были уже закрыты.

– А разве ваши родители не уезжают? – спросила Дениза.

– Они боятся, что их магазин разграбят, – ответила Элен. И добавила, уже громче: – Как любезно со стороны вашего отца, что он взял меня вместе с вами!

– О, это вполне естественно, – сказал месье Телье. – Дом большой, там всем хватит места.

Машина выехала за Орлеанские ворота и свернула на проселочную дорогу. Небо над запертыми виллами было лазурно-голубым, так и чудилось, что они едут на пикник. «Все кончено, – думала Элен. – Кончено навсегда!» Навсегда… она мысленно осталась там, под сенью каштанов, в ароматах меда и какао; навсегда… она запомнит город, погибающий вместе с призраком ее загубленной любви. Та, что сейчас выглядывала в окошко машины, была всего лишь жалкой беженкой среди миллионов других.

На шоссе им встречались повозки, очень похожие на те, что они недавно видели на парижском бульваре, только эти уже грозили развалиться, и крестьяне шли пешком рядом со своими лошадьми; от сена осталась дай бог половина: видно, все эти люди бежали уже давно и издалека. Время от времени дорогу преграждали шлагбаумы, и машина бесконечно долго стояла в длинной очереди других автомобилей и повозок, продвигавшихся в пыли медленно и вяло, как полудохлые гусеницы.

– Завтра ехать будет уже невозможно, – сказал месье Телье и, оглянувшись, спросил: – Вы есть хотите?

– Можно остановиться в ближайшей деревне, – сказала Дениза.

– Ладно, давайте сделаем привал.

Местные крестьяне поджидали беженцев, стоя перед своими домиками, тонувшими в ирисах и розах.

– Ну как там? Париж уже взят? Кончено дело?

– Париж – это еще не вся Франция, – ответил месье Телье.

Они вошли в кафе. Дениза вынула бутерброды, бриоши, фрукты и заказала кофе. Возле приемника стояла женщина, слушая новости; у Элен слезы подступили к глазам – новые, незнакомые слезы. Прежние были слезами отчаяния и гнева, а эти – теплые и почти несоленые – легко катились по щекам, не причиняя боли.

Перед кафе затормозил автомобиль, покрытый зелеными ветками, словно для сельского маскарада; он приехал из Эврё – город был в огне, пожары бушевали и в Лувье, и в Руане. Всю вторую половину дня они встречали на дороге машины из Нормандии, битком набитые матрасами и так же замаскированные зелеными ветвями, придававшими им веселый, праздничный вид. «Что-то надвигается на мир, – подумала Элен. – Не на меня – я уже не существую, а на весь мир». Теперь это совсем не походило на временное отступление. Во всех глазах, со страхом и упреком провожавших вереницы машин, на всех грязных лицах беженцев, сидевших в грузовиках среди стульев, одеял и кувшинов, читалось одно – поражение, разгром.

Наступил вечер. Повозки остановились возле каких-то холмиков, люди распрягли лошадей, развели костры, чтобы сварить суп и устроиться на ночлег. Элен вспомнились фильмы об американских первопроходцах на Диком Западе. Она чувствовала себя такой неприкаянной, словно и впрямь очутилась на далекой, чужой земле. Как будто время превратилось в бескрайнее, неведомое пространство.

– Задержимся ненадолго в Лавале; надо позвонить маме и сообщить о нашем прибытии, – сказал месье Телье.

На этот маленький спокойный городок за один день обрушилось гигантское нашествие беженцев. Тротуары были сплошь забиты машинами, пустыри заняты приезжими; самые богатые из них сидели без сил за столиками уличных кафе, занимавших теперь все городские площади, остальные лежали прямо на земле.

– Посиди пока в машине, – сказала Дениза, – а мы с Элен сходим на почту.

Она взяла Элен под руку; как только они отошли подальше, ее лицо горестно исказилось.

– Теперь мы будем отрезаны от всего мира, – сказала она. – И я больше ничего не смогу узнать о Марселе. Ну как я буду жить, ничего не зная?

Элен промолчала, ей нечего было ответить. Как узнать… Но что было узнавать? Осталось только это измученное тело, это сердце, которое бьется впустую, ни для кого. История разворачивается, а я живу где-то на ее обочине. Нет больше жизни, и нет больше любви.

– Какое счастье, что Бломар был ранен, – сказала Дениза. – Теперь его наверняка эвакуируют куда-нибудь на юг.

– Да, конечно, – ответила Элен; она узнала о его ранении от мадам Бломар.

Они подошли к окошечку почты, у которого теснилась взволнованная толпа, пропахшая пылью и потом. Какая-то тщедушная маленькая женщина в черном умоляюще смотрела на телефонистку:

– Пожалуйста, мадам, вы можете позвонить за меня? – (Та пожала плечами.) – Пожалуйста, мадам! – повторила женщина.

Элен тронула ее за локоть:

– Куда вы хотите звонить?

– В деревню, чтобы известить мужа.

– В какую деревню?

– Это в Ружье, – ответила женщина.

– Погодите, сейчас я найду, – сказала Элен и начала листать справочник. Ружье, департамент Мен-э-Луар.

– Кому вы хотите позвонить?

– Не знаю, – ответила женщина.

В Ружье было десять абонентов.

– Может, Буссаду?

– Нет, он уже там не живет.

– Тогда Фильонну?

– Еще чего, он в это время на поле работает!

– Тогда Мерсье?

– Ох, только не ему! – испуганно воскликнула женщина.

Она безнадежно заплутала в этом слишком просторном мире. «Все мы тут заплутали. Найду ли я когда-нибудь в нем свое место?» – подумала Элен. Да и к чему? К чему ей эти ногти, которые цепляются за прошлое, и это сердце, которое хотело бы ничего не желать и все-таки еще желает, стремится желать, несмотря ни на что? Ничего не желать… Ничего не знать… Просто быть, вслушиваясь в спокойное журчание жизни, которая течет себе, сама не зная куда… Они вышли на улицу. Месье Телье стоял, прислонившись к капоту машины, и сворачивал самокрутку.

– Русские остались в стороне, – сообщил он. – А итальянцы объявили нам войну.

Через деревню ежедневно проезжали грузовики, набитые женщинами, детьми, тюфяками и посудой. Они шли из Алансона, из Легля, с берегов Луары. Как-то вечером водитель одной из машин крикнул на ходу:

– Они уже в Мансе!

Обитатели дома переглянулись. Родители Денизы, ее бабушка, тетка и две кузины… Автомобиль месье Телье был слишком мал, чтобы увезти всю семью. И никто из них не хотел уподобляться этим изможденным беженцам, которые, что ни вечер, умоляли пустить их на ночлег.

– Мы останемся здесь! – решила мадам Телье. – Нужно подать хороший пример населению.

Однако на рассвете следующего дня обитатели деревни обратились в бегство – на грузовиках, на повозках, на велосипедах. Те, кто почему-либо не мог уехать, запирали свои магазины, дома и укрывались где-нибудь в окрестностях. Вдали ухала пушка и время от времени раздавались глухие взрывы: это горели бензохранилища в Анже.

– Надо будет поставить палатку на дальнем краю большого луга, – сказала мадам Телье.

– Зачем? – спросила Дениза.

Они с Элен стояли в саду, глядя на грузовики, идущие из Лаваля по дороге, залитой солнцем. Тридцать километров… Каких-нибудь несколько часов пути… Похоже, они там уже заключают перемирие. Тогда можно будет жить спокойно. И больше не воевать.

– Но все-таки разумнее пока не выходить на улицу, – сказал голландец, приютившийся вместе с женой и тещей в летнем домике в саду.

Мадам Телье понесла туда одеяла; голландец шел за ней следом, держа корзину, полную съестных припасов. Дениза облокотилась на ограду.

– Я уверена, что Марсель в плену, – глухо сказала она. – Их атаковали с тыла.

– Может, они успели сбежать, – ответила Элен.

Дениза прикусила губу:

– Я его увижу только через много лет!

Мимо промчался грузовик. Военный грузовик, набитый поющими французскими солдатами. За ним проехал второй. И еще один. Люди с радостным смехом махали им.

– Они поют, – сказала Дениза.

– Значит, война окончена, и они спасли свою шкуру, – ответила Элен.

Одна из машин затормозила, из нее вышли четверо офицеров. Они походили на тех, из Пекиньи, – такие же элегантные, непринужденные…

– Это дорога на Шоле? – спросил молодой лейтенант.

– Да, – ответила Дениза.

– Хотелось бы узнать, есть ли немцы в Анже… – растерянно сказал полковник. И пристально взглянул на Денизу: – Где тут у вас почта?

– Я провожу, – ответила она и распахнула калитку.

Мимо проковыляли, опираясь на палки, двое солдат, без ружей, без касок… Видимо, пленные, сбежавшие от немцев. Больше на улицах никого не было. Почетные гвардейцы, которые в предыдущие дни гордо расхаживали по главной улице с ружьями на плечах, бесследно исчезли.

Дверь почты была заперта; внутри безответно звонил телефон.

– Где же начальство? – сердито спросил полковник.

– Где-нибудь в поле, – ответила Дениза.

– Безобразие! – рявкнул он и махнул рукой лейтенанту: – А ну-ка ломайте дверь!

Тот изо всех сил налег плечом на дверь и ответил:

– Не поддается. Тут нужен топор.

– Сейчас принесу, – сказала Дениза.

Теперь через деревню шли танки и пушки.

– Скоро они будут здесь? – спросила Элен.

– Через час. Но вы не бойтесь, ничего страшного не случится, – ответил лейтенант, многозначительно улыбнувшись. – Мы дойдем до Луары, чтобы попытаться сдержать боевые действия противника.

– Вот вам топор, – сказала Дениза.

Лейтенант взломал дверь; полковник вошел и через минуту вернулся обратно.

– Пошли, – сказал он, и они направились к машине.

– Идите домой, – посоветовал лейтенант.

– Хорошо, – ответила Дениза и посмотрела вслед машине, помчавшейся к Луаре.

Танки все еще шли, один за другим, уходя от противника; их дула смотрели на юг.

– Дениза! – позвала мадам Телье. – Сейчас же идите обе сюда!

– Я останусь наверху, – ответила Дениза. – Хочу посмотреть, как это будет.

– Твой отец запретил нам торчать у окна! – сердито воскликнула мадам Телье. – Именно так и случаются несчастья!

Она надела на себя жемчужное ожерелье и все свои кольца; ее живот и грудь, отягощенные украшениями, бесстыдно выпирали из платья.

– Не бойся, я не собираюсь раскрывать ставни, – ответила Дениза и со смехом спросила: – Ты думаешь, что так твои драгоценности будут в безопасности?

– Пусть только посмеют снять их с меня! – объявила мадам Телье.

Элен поднялась в комнату Денизы; девушки слегка раздвинули жалюзи на окне. Мимо их дома с грохотом прошел еще один танк. Потом дорога опустела. У Элен сжалось сердце. Сейчас деревня выглядела покинутой, вымершей, беззащитной – между Францией и Германией, без хозяина, без закона. Все ставни были наглухо закрыты; чудилось, что в домах, белевших под солнцем, нет ни единой живой души, что они парят в воздухе, где-то за пределами реального мира, во власти таинственного кошмара без начала и конца.

– Ох! – воскликнула Дениза, вцепившись в руку Элен.

Что-то взорвалось на углу их улицы, и оконные стекла ресторана разлетелись вдребезги.

Наступила мертвая тишина, и вдруг чей-то гнусавый голос прокричал непонятные слова. А вслед за этим появились они – рослые, белокурые, румяные; они шагали тяжелой железной поступью, с видом победителей, не глядя вокруг. Победители… «А мы – побежденные. Кто это мы?» Из глаз Денизы катились слезы. «А кто я? – подумала Элен. – Франция пала. Германия победила. А что же я? Неужели для меня здесь больше нет места?» Она смотрела сухими глазами на марширующих людей, на лошадей и танки, на иностранные пушки; смотрела на проходившую мимо нее Историю, которая не была ее Историей, которая не принадлежала никому.

Голландец стоял перед двумя женщинами, сидевшими на кромке тротуара; в руке он держал пустой бидон для горючего.

– Бензина нигде не было, – сказал он.

Его теща пожала плечами:

– Ну естественно!

Ходили слухи, что неделю назад было объявлено о прибытии вагона-цистерны, но в это никто уже не верил.

Голландец поставил бидон наземь и сказал:

– Хорошо бы сейчас поесть.

– И я тоже проголодалась, – сказала детским голоском молодая женщина.

«Нескоро им это удастся», – подумала Элен. Магазины Манса были разорены так, как даже саранча не разоряет поля: ни крошки хлеба, ни единого фрукта; в ресторанах, забитых солдатами в серо-зеленых мундирах, ни одного свободного места. Элен уже не хотелось есть – ей вообще ничего не хотелось; она могла бы вечно сидеть на этих камнях, в узкой полоске тени, которую беспощадно съедало солнце. По всей улице, от площади Префектуры до Центральной площади, где расположилась немецкая Kommandantur[14], сновали в поисках горючего люди с пустыми канистрами и лейками; время от времени они ставили их наземь, присаживались на тротуар, чтобы передохнуть, а потом снова неустанно бродили от комендатуры к префектуре и обратно, все с теми же пустыми емкостями для бензина. Как Сизифы. Как Данаиды. В адской, испепеляющей жаре улица вращалась все быстрее и быстрее, уподобляясь какому-то безумному манежу. Тысячи машин застряли на пустыре; вокруг них сидели с потухшими глазами – на узлах, на матрасах или прямо на земле – женщины и дети, стараясь укрыться от солнца. Другие автомобили – серые, блестящие, бронированные – бодро разъезжали по главной улице; с площади доносился рев мотоциклетных моторов. Хозяева кафе расставили дополнительные столики до середины шоссе, и толпы молодых солдат в новеньких мундирах шли туда, бесцеремонно расталкивая беженцев, измученных беспощадным солнцем и голодом. Из громкоговорителя неслись бодрые немецкие марши. Элен казалось, что все окружающее – и эта бравурная музыка, и этот беспощадный свет, и этот душный воздух – теперь пребудет вечно; кровь стыла у нее в жилах; воспоминания, желания и надежды навсегда канули в прошлое.

– Сядьте! – скомандовала теща голландца. – Что толку стоять так, без дела.

Тот улыбнулся. Он был розовощекий и белокурый; его зубы выдавались вперед, нависая над нижней губой, а улыбка напоминала не то детский смех, не то оскал трупа.

– Не стой на солнце! – сказала его молодая жена. Ее белая шляпа со вчерашнего дня потеряла свежесть, а платье безнадежно смялось. Она протянула мужу бумажный колпак. – Возьми, прикрой голову!

Муж подчинился и все с той же улыбкой присел на подножку машины.

– Ну и жара! – сказал он.

Теща сердито взглянула на него:

– Подумать только: позавчера в Анже вы могли взять двадцать пять литров бензина!

– Но очередь была слишком уж длинная, – виновато ответил он. – Я надеялся, что немцы продадут нам бензин по дороге.

Когда Элен согласилась ехать в машине, она тоже была уверена, что бензобак полон. Но в любом случае она не жалела о том, что покинула родных Денизы; несмотря на любезность подруги, она чувствовала себя лишней в этом перенаселенном доме.

– Перед комендатурой еще полно людей, – сказала она.

– Надо бы сходить посмотреть, – ответила теща голландца.

– Будет то же самое, что сегодня утром, – возразил голландец.

– И все-таки давай сходим посмотрим. Не спать же еще одну ночь в машине, – сказала его жена и встала; на ней были туфельки с тонкими каблучками, в стиле Людовика XV.

Элен пошла за ними следом. У ограды теснилось человек двести, а то и триста, все с пустыми канистрами. Женщины варили суп в котелках у подножия статуи какого-то члена Конвента в большой шляпе с перьями. Многие спали на тюфяках, брошенных наземь.

– Здесь слишком много народа, – сказал голландец.

– Потерпи, дорогой, – ответила его жена, прижав к носу кружевной платочек. – Фу, как тут скверно пахнет!

Элен обратилась к одной из женщин:

– Скажите, чего здесь все ждут?

– Получения номера. Чтобы взять талон на бензин.

– А с талоном можно получить бензин?

– Денек бензина настает![15]

Решетка распахнулась, и началась давка. Элен внесло вместе с толпой в широкий коридор. Какой-то человек раздавал людям бумажные квадратики, которые они жадно вырывали у него из рук и уносили с собой. Элен схватила один такой и подбежала к голландцу, который стоял в хвосте очереди.

– Мне дали талон! – объявила она.

– Говорят, где-то на окраине есть гараж, где продают бензин по пять литров на талон, – сказала его теща.

– Хорошо… – ответил голландец, недоуменно глядя на картонный квадратик.

– Ну же, идите скорей! – приказала теща, толкая его к выходу.

– А я пойду прогуляюсь, – сказала Элен и направилась в сторону вокзала.

За неимением бензина нужно было найти другое средство выбраться из этого горящего, разоренного города. Может, ей удастся пробраться в какой-нибудь поезд… Там, в конце пути, ее ждали чистая постель, свежий хлеб, горячий чай… Она вошла в здание вокзала и спросила:

– В котором часу идет поезд на Париж?

– Пассажиров не пускают в Париж; можно доехать только до Шартра, – ответил кассир.

Элен призадумалась. Люди вокруг нее, сидевшие или лежавшие на полу, ждали, сами не зная чего. Что ж, все лучше, чем это тупое ожидание.

– Ладно, дайте мне билет до Шартра!

– А у вас есть документы, подтверждающие, что вы живете в Шартре?

Элен отошла от кассы.

– Почему нам велят возвращаться домой, если не сажают в поезда? – спросила женщина с ребенком на руках.

– Говорят, в Париже голод, – сказал какой-то мужчина.

– А здесь что?! – воскликнула женщина с ребенком. – Может, они хотят, чтобы мы подохли с голоду прямо тут, на месте?!

Элен взглянула на нее; ей почудилось, что она ощущает вес ребенка у себя на коленях, видит его жалобный, голодный взгляд. И Элен с удивлением вспомнила голос из прошлого: «Другие существуют. Нужно быть слепым, чтобы не замечать их». Она подошла к женщине и спросила:

– Вы живете в Париже?

– Нет, в пригороде, в Сен-Дени, – ответила та.

– Я сюда приехала вместе с людьми, у которых есть машина, – сказала Элен. – Возможно, они раздобудут бензин, чтобы вернуться в Париж. Хотите, чтобы они взяли вас с собой?

– Взяли с собой? – недоуменно переспросила женщина.

– Вот что, идемте! – сказала Элен. – Я вам ничего не обещаю. Но может, вам повезет.

Женщина пошла за ней. Сарай, где можно переночевать. Свежий деревенский воздух. Молоко, яйца… А завтра – Париж. «Почему я, а не она?» – подумала Элен. Голова у нее кружилась от перегрева на солнце и от голода, но сейчас ей не нужны ни тень, ни еда…

На подножке машины голландца сидели его жена и теща, обе рыжеватые блондинки, обе в светлых платьях.

– Морис еще не вернулся, – сказала старшая. – Бедный мальчик!

– Проклятые немцы! – воскликнула ее дочь. – Это все из-за них!

Элен вернулась к женщине с ребенком.

– Придется подождать немного, – сказала она и прислонилась к стене.

Подождать… Ей нечего было ждать. «Во что превратилась моя жизнь? В какую-то застоявшуюся лужу, отражающую изменчивый облик мира».

– Мне выдали десять литров бензина! – объявил голландец.

Обе женщины вскочили.

– Ах, значит, мы сможем выбраться отсюда! – воскликнула младшая.

– Похоже, что дальше нам будет легче заправляться, – сказал голландец и поднял капот машины.

Элен подошла к нему:

– Скажите, пожалуйста, вы не будете против, если я уступлю свое место этой молодой женщине с маленьким ребенком? Сама уж как-нибудь выйду из положения; только захватите с собой мой чемодан.

– Этой женщине? – с недоумением переспросил голландец, взглянув на растрепанную беженку.

Та выглядела жалкой и несчастной.

– Да. Ее ребенок погибнет, если вы не увезете ее отсюда! – сказала Элен с угрозой в голосе.

– Но как же вы сами? – спросила теща голландца. – Впятером мы не поместимся.

– Я знаю, – ответила Элен. – Я же сказала, что как-нибудь выпутаюсь.

– Ну ладно, пусть садится, – ответил голландец.

Женщина все еще колебалась.

– Садитесь, – сказала ей Элен.

Та села в машину рядом с тещей голландца, которая враждебно осмотрела ее.

– А вы разве не едете? – спросила женщина.

– Нет, – ответила Элен и с улыбкой сказала голландцу: – Счастливого пути! И спасибо вам!

Потом она направилась к центральной площади. За ее спиной хлопнула дверца, машина тронулась с места и помчалась по безлюдным улицам в сторону полей, где приятно пахло скошенным сеном. Элен осталась одна в облаке пыли, поднятой колесами. «Какая разница – здесь или еще где-нибудь…» – безразлично подумала она.

На площади немецкие солдаты суетились вокруг грузовика; французские беженцы смотрели на них со страхом и надеждой. Победители, хозяева жизни… Немцы – молодые парни, почти все мускулистые, с жилистыми шеями, выпиравшими из воротников безупречно чистых мундиров, – сочувственно поглядывали на жалкое сборище бездомных беженцев. Один из них протянул руку женщине, помогая ей влезть в грузовик.

– Куда они едут? – спросила Элен.

– В Париж, – ответила какая-то старуха. – Когда у них есть свободные места в машине, они подбирают беженцев.

За несколько минут грузовик заполнился женщинами и детьми.

– А другие такие же будут?

– Неизвестно. Нужно ждать.

Элен села на землю между старухой и черноволосой растрепанной девушкой.

– Ну что ж, подождем, – сказала она и, уткнувшись головой в колени, закрыла глаза.

Очнувшись от дремы, она увидела, что брюнетка, сидевшая рядом, ест хлеб. Жара слегка спала.

– А вы хорошо вздремнули, – сказала соседка.

– Да, меня совсем сморило, – ответила Элен.

– Вы небось давно не ели?

– Нет, не нашла ничего.

– Вот, держите! – сказала та, протянув ей краюху.

– Спасибо! – воскликнула Элен и жадно впилась зубами в хлеб.

Он оказался жестким и слишком соленым; его трудно было жевать.

– Смотрите! – закричала девушка. На площадь въезжал немецкий грузовик. – Вставайте, бабушка! – сказала она, помогая подняться старухе, и махнула Элен: – И вы тоже!

Они бросились к машине.

– Nur zwei![16] – крикнул солдат, подняв два пальца.

Он втащил старуху в кузов грузовика. Девушка перелезла туда же через борт и протянула руку Элен.

– Это моя сестра, – сказала она солдату.

– Гут, влезать скоро!

Элен уцепилась за борт машины; солдат засмеялся и помог ей забраться внутрь.

Она села сзади, на пустой бидон. Кузов, забитый людьми, был накрыт плотным брезентом. С первых же толчков Элен замутило от густой бензиновой вони и жары; на лбу выступила испарина. Она огляделась: пошевелиться было невозможно. У женщины, сидевшей у борта машины, началась рвота, она извергала ее без всякого стеснения. «Ну и ладно», – подумала Элен, подобрала под себя ноги и, вытянув шею, так же облегчила желудок между бидонами. Потом вытерла рот и лицо. Теперь ей полегчало; правда, у ее ног скопилась зловонная мутная лужица, но никто не обратил на это внимания. «Людям уже не стыдно за свои отправления, – подумала она. – Как будто мое тело – это не я сама».

Грузовик, груженный бидонами с горючим, катил по ровному шоссе. Кое-где асфальт был разбит снарядами. На обочинах между пригорками валялись перевернутые или сожженные автомобили, стояли кресты над свежими могилами. Движение на шоссе не прекращалось: повозки с сеном, велосипедисты, пешеходы. Потом грузовик проехал через какой-то городок: в некоторых домах крыши были пробиты бомбами, два квартала выгорели полностью, и между обрушенными стенами виднелись груды искореженного железа. Исход, бедствия, смерть… А мимо всего этого проезжали, в красивых легковых автомобилях серо-стального цвета, молодые парни спортивного вида, распевая во весь голос.

– Хайль![17] – крикнул один из них, весело помахав им рукой.

Он носил серый мундир, как и его товарищи; у каждого из них к лацкану была приколота пунцовая роза.

Наконец грузовик остановился у ворот Парижа. Элен спрыгнула на землю и пошатнулась: ноги не держали ее. В зеркальце кабины она увидела свое лицо, серое от пыли. На проспекте Гранд-Армэ не было ни души, все магазины закрыты. Элен постояла несколько минут в этой мертвой тишине и пошла к площади Звезды. Здесь все осталось на своих местах – магазины, лавки, деревья. Только люди куда-то исчезли: никого, чтобы отпереть закрытые магазины, никого, кто мог бы прогуляться по улицам, построить будущее, вспомнить прошлое. Девушке казалось, что она одна спаслась каким-то чудом, осталась невредимой, хотя и незваной гостьей посреди этого безжизненного мира. Однако и в ней словно разом умерли и тело, и душа. Остался только внутренний голос, который нашептывал ей: «Я уже больше не я».

Дениза положила блокнот на колени и стала писать своим мелким убористым почерком.

– Ну вот, я закончила, – сказала она. – Мы уедем, когда вы захотите.

Элен приподнялась на локте. Дорога еще была раскалена. Пять часов. То есть три по французскому времени. Воздух был душный, и Сена медленно текла под застывшим небом.

– Прямо не верится, что сегодня воскресенье, – сказала Элен.

Она подняла свой велосипед, лежавший у пригорка. Никаких машин и тандемов, никаких влюбленных, никаких веселых смешков: вокруг царила пустота. Только кое-где сидели в теньке полуголые солдаты с загорелыми торсами; их легко было признать по бритым затылкам. Они – и только они – все еще казались живыми этим воскресным днем во Франции: воскресным днем изгнания.

Посреди реки, в хмуром солнечном мерцании, человек, одиноко сидевший в лодке, играл на аккордеоне. У Элен затекли ноги; пространство и время вокруг нее разбились вдребезги; ее внезапно унесло в какое-то иное, таинственное измерение, в сердце неведомой эпохи, неведомого мира, с которым ее ничто не связывало; затерянная под чужим небом, она стала свидетельницей Истории, в которой ее присутствие было исключено. «Как будто меня здесь нет; как будто я оказалась здесь лишь для того, чтобы сказать: меня здесь нет». Она наклонилась к рулю велосипеда. Все окрестные виллы были заперты; вывески гостиниц облезли, утратили свои яркие цвета. Лишь изредка за открытыми воротами можно было разглядеть во дворе серые машины и услышать звучавшие в саду отрывистые гортанные голоса.

– Элен!..

Элен прибавила скорость. Временами ей нравилось погружаться в это необыкновенное приключение, но бывали моменты, когда ей становилось страшно – так, словно она забыла обратную дорогу. «Никогда больше не будет ничего другого!»

– А ваш немец сможет как-нибудь помочь Марселю? – спросила Дениза.

– Я поговорю с ним за ужином, – ответила Элен. – У него куча друзей. В любом случае, когда я буду в Берлине, я сразу постараюсь завести полезные знакомства.

– Но это дело не терпит отлагательства, – сказала Дениза. – Три четверти узников концлагерей уже отправлены в Германию! – Она взглянула на Элен и спросила: – Вы действительно собираетесь туда ехать?

– Почему бы и нет? – ответила Элен и поежилась: она знала, что думает о ней Дениза, знала, что подумает Жан, и безрадостно смотрела в будущее…

Ты была права, у нас с тобой нет ничего общего.

– Вас не смущает, что вы работаете на них?

– А что это меняет? – спросила Элен.

– Вопрос не в том, – ответила Дениза с легким упреком. – Я, например, не смогла бы, в силу своего характера.

– Своего характера… – повторила Элен, глядя на свою руку, сжимавшую руль.

Я… Элен… Люди теряли на дорогах свои машины, свою мебель, своих собак и детей; она же потеряла себя…

– Словом, вы нашли свое место в сложившейся ситуации, – сказала Дениза.

– О, я, конечно, не сторонница фашизма, – сказала Элен. – Но куда деваться – он существует. А после него придет что-нибудь другое, и так будет не раз. – И добавила, пожав плечами: – Не знаю, что с этим можно поделать…

– Но мы считаем важным то время, в котором живем сегодня, – ответила Дениза.

– Оно становится важным, если мы считаем его таковым, – сказала Элен.

Она помнила слова Жана: «Мы сами все решаем!» Вот именно. Почему я должна решать, чья судьба важней всего – моя личная, или судьба Франции, или судьба нынешнего века, в который я попала чисто случайно? Девушки катили на велосипедах по длинной мощеной дороге, под равнодушным и единственным солнцем, мимолетным, как метеор, пронзающий бесстрастный небосвод.

Вот наконец и ворота Парижа.

– Мне нужно отвезти письмо в Красный Крест, – сказала Дениза.

– Я поеду с вами, – ответила Элен.

Небо заволокли облака. Все окутала влажная жара. У пропускного пункта топталось около десятка молодых женщин с потухшими глазами. Вдоль тротуаров выстроились серые машины. В дальнем конце проспекта высился темно-зеленый купол Гранд-оперы, казавшийся священным монументом, свидетелем минувших веков.

Служащая почты взглянула на конверт и толкнула его обратно к Денизе.

– Мы больше не принимаем корреспонденцию в Баккара, – сказала она. – Лагерь перенесли куда-то ближе к Германии.

– И Баккара тоже? – спросила Дениза.

– Да, мадам, и Баккара тоже, – ответила женщина с легким раздражением.

Элен схватила Денизу за руку и потащила к выходу. Дениза так побледнела, что, казалось, вот-вот упадет в обморок.

– Эти женщины часто получают неверную информацию, – сказала Элен.

– В Германию… – прошептала Дениза.

У Элен сжалось горло: в тусклом предвечернем свете воскресного дня на лицо Денизы легла мрачная тень беды.

– Люди возвращаются даже из Германии, – сказала Элен. – Мы найдем способ связаться с ним.

Она с трудом перевела дыхание. Слава богу, это не ее беда; для нее-то все уже кончено: нет больше любви, а значит, нет жизни и нет несчастья.

– Вы только представьте, что означает этот перевод!.. – хрипло сказала Дениза и замолчала: у нее перехватило горло.

– Я уверена, что Марселю удастся избежать беды, – ответила Элен.

– Ему… может быть… – ответила Дениза и выпустила руку Элен. – Простите, мне хочется побыть одной.

– Понимаю, – ответила Элен. Она крепко сжала руку Денизы и добавила: – Завтра утром я вам позвоню и передам ответ Бергмана.

– Хорошо, звоните, – ответила Дениза.

Элен улыбнулась ей и оседлала свой велосипед. Страдать из-за кого-то другого – ну что за глупость! Им на все плевать, у них своя маленькая кухня, где они готовят стряпню из своих сердец. Нет, кончено, все уже кончено… Она пересекла бульвар Сен-Жермен. По нему с грохотом шли броневики, а за ними танки; из люков выглядывали загорелые солдаты в широких беретах. Они улыбались, торжествуя победу с неудержимым юношеским восторгом. Это была их победа. Разгром их врага: он-то ее проиграл, свою войну. Элен покрепче сжала руль велосипеда. Нет ни победы, ни поражения, нет ни твоего, ни моего торжества: просто короткий отрезок Истории.

Девушка затормозила перед кондитерской лавкой, поставила на место велосипед и поднялась в свою комнату. Там она надела нарядное платье из ткани с красивым набивным рисунком, который сама же и придумала. В шкафу висело светлое, совсем новенькое пальто, а рядом – прекрасный спортивный костюм. Немецкий клиент хорошо платил.

– Мама, папа, добрый вечер!

– Добрый вечер, – холодно ответила мадам Бертран; ее муж промолчал, он даже не поднял глаза от своей газеты.

Родителям льстила блестящая карьера дочери, но они осуждали ее за то, что она открыто компрометирует себя связью с оккупантом. Элен отворила дверь лавки, и длинные металлические подвески весело забренчали. Совсем как прежде, когда она отправлялась на свидание с Полем или Жаном… но сейчас ей захотелось их сорвать.

Велосипед резво покатил по бульвару Сен-Мишель. Его рама загрязнилась, местами на ней проступала ржавчина, из-под черной краски кое-где проглядывали голубые и зеленые проплешины; но все же это была еще надежная, хорошая машина.

В конце бульвара, перед деревянной загородкой, собралась небольшая толпа. Элен сошла с велосипеда и прочитала объявление на доске: «Робер Жардине, инженер из Лорьена, был арестован за саботаж, приговорен к смертной казни и расстрелян сегодня утром». Люди молча стояли перед доской. Расстрелян… Как страшно выглядели эти жирные буквы на желтом листе бумаги! Расстрелян… Элен поспешила отъехать. «Что поделаешь, придется пройти и через это», – подумала она.

И сказала себе, яростно нажимая на педали: «Все это не имеет значения! Ничто уже не имеет значения! Ничто!»

Она открыла дверь ресторана; с толстых потолочных балок свисало – среди медных тазов и связок лука – множество окороков и колбас. По обе стороны прохода располагались ниши с накрытыми столиками. Герр Бергман встал, легонько щелкнул каблуками и, наклонившись, поцеловал руку Элен.

– Вы пунктуальны, как мужчина! – с улыбкой сказал он.

На нем был элегантный темный костюм со стоячим воротником; лицо под каштановыми волосами выглядело благостным и слегка торжественным. Он махнул метрдотелю, наряженному в крестьянскую блузу, который, в свою очередь, дал знак официанту.

– Наше фирменное блюдо! – объявил тот, водрузив на стол поднос с мясным набором: копченая ветчина, колбасы и паштеты, в том числе гусиный.

– Здесь отлично кормят! – сказал герр Бергман.

– Да, похоже на то, – ответила Элен и щедро наложила еду в свою тарелку.

За соседним столиком толстая полнокровная дама в атласной блузке жадно ела говядину-шатобриан; остальными посетителями были в основном немецкие офицеры – либо в мужской компании, либо с элегантными молодыми женщинами; некоторые кабинки были отделены от общего зала плотными красными портьерами.

– Я имел длинную беседу с мадам Гранжуан, – сказал герр Бергман. – Мы обо всем договорились. Впрочем, вы и так не связаны с ней никаким контрактом.

– Да, верно. Но я прошла у нее обучение. Так что не очень-то красиво покидать ее в такой момент.

– О, ей следовало бы сделать вас своей компаньонкой, – возразил герр Бергман. – Использовать вас как простую служащую – это же просто эксплуатация!

– Когда-то она предлагала мне возглавить филиал в Америке, – ответила Элен. – Но я отказалась.

– Почему же?

– Ну… в то время мне хотелось жить в Париже, – уклончиво ответила Элен.

– О, вы не пожалеете! – заверил ее герр Бергман. – Во Франции вам уже не удастся сделать карьеру. Скоро от Лиона ничего не останется. И хозяевами шелкового производства станем мы![18]

Он говорил это со спокойным самодовольством, которое неожиданно подчеркнуло его сходство с офицерами за соседними столиками.

– Давайте повременим немного, – ответила с легкой усмешкой Элен. – Дело еще не кончено.

– О нет, оно только начинается! – объявил герр Бергман и налил в рюмку Элен немного сладкого бордо. – Франция и Германия созданы для единения. И вот пример – вы и я: наше сотрудничество несомненно будет плодотворным! Я произвожу ткани, а вы, – галантно добавил он, – будете привносить то, чего у нас нет: истинно французский дух!

– Да, – ответила Элен.

– Все документы в порядке, – заверил ее герр Бергман. – Я забронировал нам билеты на понедельник.

– На понедельник? – переспросила Элен. – Но мне хотелось бы подольше остаться в Париже.

Герр Бергман удивленно спросил:

– Разве вам не грустно жить в Париже – таком, какой он сейчас? Это ведь уже не столица, а немецкий гарнизон.

– А вы прежде часто бывали в Париже?

– О да, я жил возле парка Монсо, – ответил герр Бергман. – По утрам выходил в сад, гулял, любовался играющими детишками.

– А мне больше нравится Люксембургский сад, – сказала Элен.

– О, Люксембургский я любил тоже. Как и Латинский квартал, и набережные Сены. А еще я ходил вместе с моими французскими друзьями на Центральный рынок в пять часов утра, мы ели там луковый суп. – И он ностальгически вздохнул. – В тех ресторанчиках было так интересно: полно типично французских лиц. А теперь на Монмартре и на Монпарнасе звучит одна лишь немецкая речь. – Он налил в бокал Элен сухое шампанское. – Нужно будет как-нибудь наведаться туда.

– Прошлого не вернешь, – ответила Элен.

– Вы правы. Но на его месте появится что-нибудь другое. Разве вам не хотелось бы увидеть новую Европу?

– Да, это было бы интересно. Я люблю все новое, – сказала она и улыбнулась.

Прошлого не вернешь, с ним покончено навсегда, она освободилась от него. Нет больше ужинов в «Пор-Салю», нет больше смеха под снегопадом и слез в теплых сумерках с ароматом фиалок. Одно будущее, одинаковое для всех – немцев и французов, мужчин и женщин, и всему этому одна цена. Ни у кого больше не будет своего, особого лица и особого, только ему присущего взгляда. У этого человека, сидевшего перед ней, были такие же руки, лицо и сердце, как у Жана.

– Я должна попросить вас об одной услуге, – сказала Элен.

– Рад буду помочь!

– Нельзя ли вернуть во Францию пленного, отправленного в Германию? Это муж моей самой близкой подруги.

– У меня есть связи в посольстве, – ответил герр Бергман. – Назовите мне его имя и название лагеря; я посмотрю, что можно сделать. – И, поколебавшись, добавил: – Хотя я не уверен, что мои связи помогут делу.

У Элен сжалось сердце. Сколько же лет предстоит Марселю томиться там, в плену? Четыре года? Пять лет?

– Да, французские пленные – весьма прискорбная проблема! – продолжал герр Бергман. – Если бы мы могли вернуть их на родину, это укрепило бы дружбу между нашими народами.

Он поднес ко рту большой кусок мяса и быстро расправился с ним. Элен с неожиданным страхом смотрела на его белую, холеную руку, на массивный, украшавший ее перстень. Но мы не можем вернуть их вам! Он лгал ей; она лгала себе, и оба знали, что ход Истории нельзя изменить.

– И все же вы наверняка смогли бы помочь, если бы захотели, – сказала Элен.

– Не все французы способны быть надежными друзьями, – учтиво ответил он. – Что делать, так распорядилась История!

Элен отложила вилку; у нее пропал аппетит. Она смотрела на офицеров с моноклями, смаковавших лакомые французские блюда. В это время мадам Бертран разогревала суп из порея, а Дениза снимала шкурку с вареной картошки. У Марселя целую неделю и крошки во рту не было. Еврейка Ивонна завтра лишится работы, а потом и жилья. Потому что так распорядилась История. А я? Почему я здесь?

Герр Бергман протянул ей меню:

– Что вы предпочитаете на десерт – сыр, фрукты?

– Благодарю, мне больше ничего не хочется, – ответила Элен.

– Может быть, рюмочку ликера?

– Нет, спасибо.

Герр Бергман заказал для себя клубнику со сливками; он давил ложкой пунцовые ягоды перед тем, как проглотить их.

– Не знаете ли вы какое-нибудь уютное местечко, где можно было бы приятно закончить вечер? – спросил он. – Только настоящее французское заведение, для своих, а не для туристов, – добавил он с видом заговорщика.

– Боюсь, что не знаю, – ответила Элен, но, сделав над собой усилие, все же сказала: – Правда, мне рассказывали об одном месте в Латинском квартале, где можно потанцевать.

– Прекрасно, поедем туда, у меня здесь машина!

– А куда же мне девать велосипед? – спросила Элен.

– О, не беспокойтесь, это очень просто, – сказал он. – Я попрошу хозяина, чтобы его доставили к вам домой. Они здесь так услужливы!

Элен вынула из сумки пудреницу. Ну конечно, очень просто – для них здесь все очень просто. А он тем временем что-то сказал хозяину заведения своим медленным, четким голосом и вынул из бумажника несколько купюр. Хозяин улыбался и кланялся. Вот и я тоже улыбаюсь. Улыбайтесь, улыбайтесь! Тех, кто не улыбается, расстреливают. Вот как того, из утреннего объявления, – одинокого, неулыбчивого. Так уж распоряжается История; но кто решает, буду я продолжать улыбаться или не буду?

Она села в машину. На улице было еще совсем светло.

– Куда нам ехать?

– До площади Медичи. Там рядом есть маленькая улочка…

На площади Медичи царило такое спокойствие, что можно было расслышать голоса на террасах двух больших кафе; бульвар превратился в пустое, безлюдное пространство. Однако все было на своих местах: фонтан, каштаны, уличный фонарь, который так заботливо чистил фонарщик утром 10 июня. Казалось бы, теперь все должно измениться – дома, лица, даже цвет земли. Но нет, город остался прежним, вот только эта мертвая тишина, этот пронзительный цвет неба да этот мужчина, довольный и сытый, рядом с Элен…

– Вот здесь, – сказала она и отворила дверь.

Они вошли в маленький зальчик с красными стенами и зелеными растениями в кадках. Музыканты сидели на высоком подиуме, между небом и землей. Несколько пар танцевали.

– Вот видите, здесь не так уж много военных, – сказала Элен.

Они сели за столик, и герр Бергман заказал шампанское. Потом задумчиво огляделся и сказал:

– Что ж, симпатичное местечко! Однако здесь немного не хватает… Как это по-французски?.. Мы сказали бы stimmung – атмосферы.

– Что делать – война, – ответила Элен.

– Естественно, – ответил герр Бергман и, покачав головой, добавил: – На вашу долю выпало много несчастий.

– А что, в Берлине веселее? – спросила Элен.

– О, вы сами убедитесь: Берлин – прекрасный город! – ответил герр Бергман.

Элен взглянула на танцующие пары, и у нее сжалось сердце. Оркестрик заиграл довоенную мелодию, и в душе Элен проснулось что-то давно забытое; эта мелодия – нежная, ласкающая – терзала душу. Последние дни… Последние вечера… Через неделю, в этот же час, люди вокруг меня будут говорить на незнакомом языке.

– Я еще никогда не путешествовала, – сказала она.

– О, теперь вы станете настоящей европейкой, – ответил герр Бергман.

К их столику подошла молодая женщина в черном платье с оранжевыми бантиками; в руках она держала корзинку.

– Желаете шоколад, сигареты?

– Коробку конфет, – сказал герр Бергман.

Кровь прилила к щекам Элен; она прекрасно помнила эти коробки, украшенные шелковыми бантами: одна молодая блондинка, очень похожая на эту продавщицу, раз в неделю покупала такие у мадам Бертран. «Я их перепродаю фрицам по четыреста франков за коробку!» – со смехом говорила она.

– Прошу вас! – сказал герр Бергман.

– Нет, – с яростью ответила Элен. – Я терпеть не могу шоколад!

– Тогда, может, сигареты?

– Я не курю. Простите, но мне ничего не хочется! – так же сердито отрезала Элен.

Да, ничего – кроме свободы для Марселя, кроме безопасности для Ивонны. И кроме жизни для Робера Жардине – инженера, расстрелянного нынче утром. Женщина отошла от их столика. Наступило ледяное молчание.

– Не окажете ли вы мне честь, потанцевав со мной? – спросил герр Бергман.

– Конечно, – ответила Элен и встала.

Он держал меня в объятиях, и мы танцевали; знамена развевались и хлопали на ветру, под голубым небом, а потом он произнес речь, стоя на эстраде, и все запели… «Вот это было мое, – тоскливо подумала она. – Мое прошлое! Я увезу его с собой в Берлин!» Герр Бергман крепко обнимал ее за талию. Он танцевал хорошо, но как-то очень уж старательно. Их шаги совпадали, и все-таки каждый из двоих выглядел одиноким. Элен подумала: «Он держит меня в своих объятиях» – и бросила взгляд в зеркало на стене. Да, в его объятиях. И это я. Она видела себя. И Дениза ее видела. И Марсель, и Жан, и Ивонна – все они сейчас меня видят.

– Прошу прощения, – сказала она, высвободилась из рук своего партнера и пошла к столику.

– Что случилось? – спросил герр Бергман отеческим тоном и с улыбкой добавил: – Неужто я так плохо танцую?

– Нет, просто я очень устала, – ответила Элен и села.

Она даже не пыталась улыбнуться, ей больше не хотелось улыбаться. «Они видят меня, они живы. И Жан жив…» Она стиснула руками голову. Это все потому, что я не хотела страдать: я лгала и поэтому существую. И никогда не переставала существовать. А теперь я поеду в Берлин – со всем своим прошлым, – я, которую он держал в объятиях. Вот она – моя жизнь, моя нынешняя жизнь…

– Выпейте глоток шампанского, – сочувственно сказал герр Бергман.

– Благодарю, – ответила она и отпила шипучую жидкость.

«Я лгала, чтобы забыть, чтобы отомстить за себя. Я выбрала ложь, согласилась прийти сюда… с этим человеком». Внезапно ей почудилось, что в ее сердце вонзились тысячи иголок. «Я существую, и я навсегда потеряла Жана».

– Ну как, вам полегчало?

– Да, – ответила Элен.

Она узнавала этот протяжный стон, исходящий из ее сердца, узнавала его биение и вкус слюны во рту. Это я. Да, это я. Это наше поражение. Их победа. И наши пленные… Она взглянула на Бергмана и сказала:

– Я не думаю, что смогу поехать в Берлин.