Когда назавтра Эмма вышла из поезда в Сен-Реми-ле-Шеврез, Эрик уже ждал ее. Он смотрел в другую сторону, и целый миг она могла рассматривать его незаметно. Среднего роста, одет просто – в темно-синий джемпер и серые штаны. Держится с природной уверенностью, что вполне согласуется с его манерой общения по телефону. Коротко стриженные волосы почти того же цвета, что у нее, только чуть светлее, русая подстриженная борода чуть темнее волос, приправлена нитками серебра, как и на фотографии. Когда он наконец повернулся и увидел ее, больше всего ее поразил не его «взгляд за тысячу ярдов», но морщинки от улыбки вокруг глаз. Он зашагал к ней.

– Эмма? – спросил он, и у нее вдруг язык присох к гортани.

– Мсье Перрен? – сумела она выдавить при рукопожатии.

– Эрик, – отмахнулся он. – Мы тут, в деревне, живем без церемоний.

Он отвел ее к своей машине – старому, но в безупречном состоянии фургону «пежо» – и открыл пассажирскую дверь.

– Надеюсь, ты не против собак, потому что он настоял, чтоб я взял его с собой.

На заднем сиденье расположился красивый кремовый лабрадор. Он завилял хвостом, глядя на Эмму большими темными глазами, полными дружелюбного любопытства.

– Его зовут Атос, – сказал Эрик. – Как в «Трех мушкетерах», – пояснил он, заметив выражение ее лица.

– Чудесный пес. – Эмма протянула псу руку, и тот от души ее лизнул. – У нас в детстве тоже был лабрадор, девочка. Я очень ее любила.

– Их трудно не любить, – согласился Эрик, и морщинки вокруг его серо-синих глаз, того же цвета, что и у нее, обозначились четче.

«Этот человек не переживает из-за утраченной любви и мрачных тайн, – подумала Эмма. – От доволен жизнью и живет легко».

Еще раз погладив собаку, она устроилась на сиденье.

Пока они ехали, она искоса разглядывала профиль Эрика. Похожи ли они? Трудно сказать. Цвет волос у них одинаковый, но и у Пэдди такой же. Мелькнула неудобная мысль: может быть, мама потому и обратила на Пэдди внимание, что он был похож на ее бывшего возлюбленного?

Быстренько отодвинув эту мысль, она сказала:

– Здесь красиво.

– Никогда не надоедает. Живу здесь уже давно, хотя и уезжал на несколько лет, когда у меня умерла мать.

По его лицу пробежала тень.

– Я пытался выкинуть эти пейзажи из головы, жил в городе и занимался совсем не тем, что здесь. Но сюда тянет, вот в эти места. Темп жизни, ощущение старины, лес… мне всего этого очень не хватало.

– И вы вернулись?

– Вернулся и понял, что никогда больше не убегу. Мое место здесь.

– А эти ульи, что вы делаете, такие красивые – просто произведения искусства. Как вы этому научились?

– Я всегда умел работать руками, – улыбнулся он. – И любил работать с деревом. В детстве всегда что-нибудь строгал, а когда вырос, подумал, что можно сделать из этого профессию.

– Плотника или столяра? – спросила она, но он покачал головой.

– Скульптора.

Это было неожиданно. Эмма посмотрела на него, наморщив брови, обдумывая услышанное. А потом сообразила.

– Одна ваша скульптура стоит у Франка, – сказала она. – Я видела ее на фотографии. Очень здорово.

Он пожал плечами:

– Давние времена. Я больше их не делаю, но, когда жил в городе, делал, чтобы не свихнуться и чтобы… – Он оборвал себя и обернулся к ней. – Но ты ведь приехала не мои работы по дереву обсуждать?

Она покачала головой:

– Открой бардачок, Эмма, – сказал он негромко. – Там одна вещь, хочу, чтобы ты ее увидела.

В бардачке среди всякой всячины лежал конверт. Эмма взяла его и вынула фотографию. У нее тут же перехватило дыхание, и она посмотрела на Эрика большими глазами.

– Снимок сделала твоя мать, тут недалеко. Я тебе покажу.

Он свернул налево, и вскоре они уже ехали в поля по неровной колее.

Выйдя из машины, они оказались на цветущем лугу. Неподалеку росло буковое дерево, вдали высилась остроконечная башня замка. Эмма взглянула на Эрика, и сердце у нее забилось быстрее.

– У меня есть точно такая же карточка, – сумела она выговорить, – только на ней не вы, а мама.

– Да, – сказал он с долгим вздохом.

Эмма вернула его фотографию и увидела надпись un jour de printemps, сделанную твердым почерком матери. Вытащив из сумки свою фотографию, она дала ее Эрику, и выражение его лица изменилось.

– Мы ими обменялись, – сказал он. – Это была идея твоей матери: мол, у нее будет ее фотография, а у меня – моя. Она сказала, так мы покажем друг другу, как видим друг друга глазами любви. – Он посмотрел на Эмму, слегка улыбаясь. – Она такое любила, твоя мать. Всегда придумывала необычное и не любила очевидного, понятного.

– Да, – подтвердила Эмма. – Именно так.

– Она ее сохранила, – сказал он, удивленно качая головой. – Никогда бы не подумал.

– Я никогда не видела этой фотографии до ее смерти. Она мне ее оставила.

Прямо сейчас Эмма больше ничего не хотела говорить. Вместо этого она смотрела, как он складывает две фотографии, превращая их в одно целое, в историю. На его фотографии юный Эрик поднял глаза от венка ромашек, который как раз плел, и лицо у него светилось от взгляда на ту, что держала фотоаппарат. А на другом фото ее мать лежала в этом же самом венке из ромашек…

Эмма смотрела на них, освещенных солнцем, и в горле стоял ком, но она спросила:

– И что же случилось?

– Коринна ничего не говорила?

Эмма покачала головой.

– Мы были так молоды, – сказал он, – и влюблены невероятно. Я впервые в жизни почувствовал, что меня понимают. Дома дела были плохи – отец в тюрьме, мать совсем развинтилась, а я пытался как-то собрать жизнь из осколков – в общем, сил у меня хватало только держать голову над водой. А у Коринны были большие планы. Она не хотела оставаться во Франции, ей грезились дальние места, и она хотела, чтобы я уехал с ней. Я колебался, потому что хотел пойти в художественную школу, переживал за мать, которой было очень плохо. И у меня не было того же зова, что у Коринны – желания бросить родные места. Но какое-то время все это вообще ничего не значило – нам просто было хорошо вместе. И тут мне ни с того ни с сего предложили место в отличной школе живописи в Париже, курс обучения три года, и я согласился, не обсудив сперва с Коринной. Я думал, она поймет, а она решила, что я просто наплевал на ее планы, которые ей придется поставить на паузу. Теперь я это понимаю, но тогда не понимал. Я решил, что она эгоистка, а она точно так же думала обо мне. После бурной ссоры она хлопнула дверью… – Он остановился. – Через две недели я узнал, что она уехала в Австралию. И с тех пор мы не виделись и не говорили.

– Вы не пытались с ней связаться? – шепотом спросила Эмма

Он покачал головой.

– Я знал, что все кончено. Ссора была страшная – началась с противоречий относительно наших ожиданий и мечтаний, а раскрутилась до конфликта насчет куда более фундаментальных вещей, вроде семьи и дома. Мы много наговорили друг другу страшного… и между нами что-то сломалось – да так, что уже и не починить. – Он вздохнул: – Я никогда ее не забывал. Но потом встретил Мари-Мадлен и снова нашел свое счастье. – Он посмотрел на Эмму. – От души надеюсь, что и она тоже.

Эмма выдохнула:

– Так и было.

– Тогда я рад, – просто сказал он.

– А вы стали учиться в художественной школе? – рискнула она.

– Да, проучился какое-то время. Потом пришлось вернуться и ухаживать за матерью. Когда она умерла, я уже и сам стал рассыпаться. Остался в Париже, но к учебе не вернулся. Жизнь стала в какой-то момент совсем плоха, вот тогда и сменил фамилию… – Он вздохнул. – Прости. Пожалуй, это больше, чем тебе нужно знать.

– Нет, и я рада, что вы мне об этом сказали.

Он сухо улыбнулся:

– Ну, едем дальше?

В машине Эмма обдумывала его рассказ. Никаких темных тайн, никакой трагической разлуки влюбленных, которым не благоприятствуют звезды, как она иногда думала еще подростком. История менее драматическая, но более печальная – противоречие мечтаний, обнажившее между влюбленными фундаментальные различия.

Два молодых создания, оба с сильной волей и оба без оглядки убежденные в верности собственной позиции – они не верили, что смогут договориться.

«Но вопреки всему этому мать решила меня родить», – подумала Эмма, на миг ошеломленная этой мыслью. Зная все, что сделала мать и что с ней было, она почувствовала, что теперь ей будет легче – а может быть, все же труднее, – задать ему тот самый вопрос. Который, может быть, и задавать не стоило…

Но она представила себе двух молодых влюбленных на цветущем лугу в прекрасный весенний день и почувствовала без всяких сомнений: мать хотела, чтобы она узнала…

«…что я была зачата здесь, в этот день или другой такой же, – подумала она, – меня зачали с радостью в совершенный момент любви. И может быть, знать об этом для меня уже достаточно».

Она украдкой взглянула на Эрика. Видимо, он это почувствовал, потому что повернул голову и у него в глазах что-то изменилось.

Он съехал на обочину, остановился и произнес каким-то странным, сдавленным голосом:

– Эмма, сколько тебе лет?

И она поняла, что должна ему рассказать все.

– Накануне маминой смерти, – начала она, сперва слегка неуверенно, – мне позвонили из больницы и передали, что она хочет меня увидеть и сказать мне что-то важное. Но мне не довелось этого услышать.

* * *

Через несколько часов, когда Марк-Антуан встретил ее на станции в Париже, Эмма смогла описать ему, что было, когда она кончила рассказ. Как Эрик долго сидел, не говоря ни слова, как тяжесть этого молчания давила на нее камнем, как она уже решила было выйти из машины и пешком идти на станцию, но тут он повернулся к ней:

– Я понимаю, почему сперва она мне не сказала: на том этапе мне меньше всего был нужен ребенок. – Голос у него окреп: – Но не сказать никогда, ничего, ни тебе, ни мне… Как она могла?

Глаза у Эммы наполнились слезами:

– Ты сменил фамилию, – сумела она выговорить. – Даже если бы она попыталась тебя найти, у нее могло не получиться.

– Но ты думаешь, она пыталась? – спросил он тяжело.

– Не знаю.

Может, и пыталась, может, и об этом она хотела мне рассказать в числе прочего.

От этой мысли Эмме стало спокойнее и печальнее одновременно. Поглядев прямо на Эрика, она произнесла:

– Ее не всегда было легко понять. Но она меня любила, и я знаю: не рассказывая мне, она думала, что поступает правильно. Откуда ей было знать, как бы ты отнесся к такой новости? – У Эммы перехватило горло, но она заставила себя произнести последние слова, жаркие и острые, пока он сидел молча, глядя на нее:

– И в конце она собиралась мне сказать, я уверена. Эта фотография была у нее на тумбочке. Она ее достала, чтобы обо всем мне рассказать. Она хотела начать с этого – и это ведь что-то значит, разве ты не понимаешь? Только такой возможности ей не представилось. – Эмма не могла сдержать слез, печаль наполнила ее, как горький отвар. – Прости, – сумела сказать она, – это все ужасная ошибка. Пожалуйста, отвези меня на станцию.

Выражение его лица изменилось:

– Это мне надо извиняться. С твоей стороны так смело было приехать. И что же я сделал, кроме как бросил это все тебе в лицо? Я очень виноват, Эмма. Сможешь меня простить?

Она кивнула. Чувства душили ее, но горечь слегка отступила.

– Да, – прошептала она. – Конечно.

* * *

Она смогла вспомнить точные слова, которыми они оба говорили, описать чувства, которые в ней всколыхнулись, даже вспомнить, как лабрадор Атос тыкался сзади носом ей в шею, будто ободряя. Но трудно было точно описать то чувство, которое поднялось в ней, когда Эрик посмотрел на нее своими сине-серыми глазами, так похожими на ее глаза, и сказал:

– Эмма, мне безумно жаль, что Коринна так и не смогла все тебе рассказать. Но я рад, что ее фотография привела тебя ко мне. Я никогда не смогу занять место человека, который любил тебя с колыбели и воспитал как родную дочь. Да и не хотел бы этого делать. Но я очень, очень хотел бы узнать тебя получше. Если ты сама этого хочешь.