Почти сразу после того, как Эмма и Лиз оказались в Люксембургском саду рядом с фавном, танцующим на фоне весенних цветов и широкой листвы деревьев, они увидели Матти. Выглядела она чудесно – в зеленом бархатном платье до середины икры, а сверху темный свободный жакет с принтом в виде маков. Густые серебристые волосы были собраны в узел, в ушах сияли красные капельки сережек, а губы были чуть тронуты темной помадой.

Эмма представила их друг другу, и бабушка с Лиз, несмотря на языковой барьер, вроде бы сразу друг другу понравились.

По просьбе Лиз Матти стала рассказывать историю танцующего фавна, а Эмма переводила.

Когда сядет солнце, все люди уйдут, закроются ворота садов, тогда – смотри! – спрыгнет с пьедестала танцующий фавн, заиграет свой веселый мотив, и спрыгнут тогда с пьедесталов другие статуи и вольются в танец, проходя по всему саду. Качаются в такт их танцу цветы, и рукоплещут им ночные птицы.

И если затаишься под одеялом, молча и не шевелясь, то услышишь флейту фавна, ведущего этот хоровод.

В детстве каждый раз, когда Матти это рассказывала, Эмма прислушивалась, стараясь услышать флейту. И не сомневалась, что слышит ее издалека, и эта иллюзия наполняла ее ощущением чуда. Даже когда она вернулась в Австралию, ей не раз казалось, что она слышит эту флейту. Слушать ее сейчас под бабушкин рассказ было по-настоящему волшебно.

Потом они пошли к Большому Бассейну, и Лиз вызвала Эмму и Матти на соревнование по запуску игрушечных яхт, которое Матти ожидаемо выиграла.

– Я пускала здесь лодки с самого детства, – сказала она, и глаза у нее смеялись, – и я настолько старше вас обеих, что до моего опыта вам еще жить да жить!

Вскоре Лиз ушла в отель, чтобы немного отдохнуть перед ужином, а Эмма и Матти остались в Люксембургском саду, уютно устроившись на зеленых металлических стульях под деревьями. Матти не хотела возвращаться перед рестораном домой, так что вскоре Эмма тоже уехала привести себя в порядок перед ужином. Она быстро приняла душ и переоделась в платье, купленное в винтажном магазине Мельбурна, которое у нее еще не было случая здесь надеть. Сиреневое шифоновое платье с широкой юбкой выглядело раритетом из пятидесятых годов, но Эмме оно шло. К нему она надела еще одну находку из того же магазина – вышитый бисером кремовый кардиган. Завершали наряд темные балетки и простой золотой медальон, унаследованный от матери. Чуть-чуть туши, немножко бронзовых теней на веки, чуть-чуть блеска для губ и два пшика «Мадемуазель» – духов от «Шанель», которые бабушка с опозданием подарила ей на день рождения, – и Эмма была готова.

Матти сидела на том же месте и рисовала в блокноте. Эмма заглянула ей через плечо – несколькими быстрыми штрихами Матти очень многое сумела сказать о саде и его посетителях. А в середине наброска, будто дирижируя всем вокруг, стоял танцующий фавн.

– Конечно же, он должен быть в центре, – объяснила Матти, – потому что напоминает нам: полагаясь на судьбу, доверяя моменту, мы открываем себя для радости.

Она посмотрела на Эмму:

– А ты, моя дорогая, выглядишь абсолютно неотразимо – прямо-таки как воплощение радости.

* * *

Ресторан, который выбрал Марк-Антуан, не был, как предполагала Эмма, заведением высшего разряда. Это оказалось непритязательное бистро с классической французской кухней. Из окна открывался прекрасный вид на реку, а находился ресторан всего в километре от Люксембургского сада. Матти и слышать не хотела о поездке на метро – слишком чудесный вечер, чтобы уходить от него под землю, объяснила она, – так что они медленно пошли по тихим узким улочкам, заглядываясь на витрины, останавливаясь возле достопримечательностей. Эмма снимала Матти на их фоне, сияющую и оживленную в весеннем наряде, счастливую от воспоминаний давних времен. Вот здесь у Алена в шестидесятых был магазин, и Эмма, слушая ее, будто своими глазами видела этот магазин, втиснутый в узкий промежуток между стенами и набитый неожиданными сокровищами. Ей представлялось, как ее дед отрывается от работы и видит черноволосую красавицу с уверенной улыбкой, держащую в руках блокнот.

Матти показывала на улицу, по которой они проходили:

– В подвале вот этого дома был джаз-клуб, мы ходили туда по выходным. Дымно и темно, но музыка была потрясающая. – Она взяла Эмму под руку. – А вот тут наша маленькая Коринна любила смотреть на проплывающие корабли. Ей тогда было пять или шесть. Она их считала и все хотела знать, куда плывет каждый из них. Мы ей рассказывали о них всякие истории, иногда – не ограничивая фантазии. Видишь вон того мужчину на набережной, что вынимает скрипку из футляра? Вот тут мы не раз танцевали с Аленом теплыми вечерами, даже иногда и без музыки.

Сегодня было в Матти что-то невероятно прекрасное, очень особенное, какой-то внутренний свет, от которого перехватывало дыхание, и Эмме хотелось идти с ней вот так, и чтобы это не прекращалось.

Но они уже подошли к ресторану, возле которого их ждал Марк-Антуан – непринужденно-стильный в пиджаке карамельного цвета поверх белой рубашки и темных чиносов. Он тепло обнял Матти и вопросительно глянул на Эмму. Она поняла, что он ждет ее шага, и, стараясь держаться так же непринужденно, как он, сказала:

– Я думаю, что мы уже достаточно хорошо знаем друг друга для bise?

– Я тоже так думаю, – ответил он, они расцеловались в обе щеки – и что-то переменилось для Эммы. «От него хорошо пахнет, бог ты мой, как хорошо, – подумала Эмма как в тумане, – и кожа у него такая мягкая и свежая там, где он недавно брился, и глаза смотрят прямо в мои, и выражение в них такое, что, если я еще хоть миллисекунду в них посмотрю, я пропала… а этого не должно быть. Не должно».

Она отступила на шаг, пытаясь овладеть собой, пытаясь не замечать искорку, мелькнувшую в наблюдательных бабушкиных глазах. Матти могла иногда казаться по-детски задумчивой и рассеянной, но от ее взгляда мало что ускользало. Взяв Марка-Антуана под руку, Матти спросила:

– Так что, мой мальчик, идем внутрь?

Они зашли в ресторан, где Лиз и ее муж Мартин – высокий и худощавый, с серо-стальными волосами, задумчивой улыбкой и милым ирландским акцентом – уже сидели у барной стойки. Увидев вошедших, супруги отсалютовали им бокалами. Приветствия, представления, еще по стаканчику, переход за столик у окна – все это помогло Эмме восстановить равновесие, и она вскоре влилась в беседу. А когда принесли заказанный ею «кир рояль», она с благодарностью припала к нему губами, радуясь, что теперь ей есть чем занять руки и не надо придумывать, куда их девать. Тем более что Марк-Антуан сел напротив нее, и ноги у него были такие длинные, что Эмме приходилось внимательно следить, как бы случайно его не коснуться. От одной мысли у нее мурашки по коже побежали. Нет, нет и нет! Это надо прекратить. Ну, да, он очень хорош, и еще этот взгляд… Но это же все глупость, правда?

Она вздрогнула – сидящая рядом Матти деликатно потянула ее за рукав.

– Милая, ты уже решила?

Эмма дико на нее уставилась, не понимая, о чем речь, но тут увидела перед собой меню и неловко улыбнулась:

– Ох, извини.

Стараясь не замечать выражения лица Лиз, она быстро выбрала себе еду. Выпила бокал белого вина и сразу за ним еще один. Голова у Эммы закружилась, она едва ли замечала, что ест (хотя еда была восхитительна: артишоковый мусс и потом превосходный стейк), и старалась вникнуть в приливы и отливы разговора. Ей не пришлось переводить для Матти, поскольку с этим отлично справлялся Марк-Антуан, и можно было не напрягаться… Ага, как же.

Наконец вечер стал подходить к концу. Заказали кофе и ликеры, беседа продолжалась. Потом Лиз и Мартин встали, извинились и сказали, что завтра им рано улетать и надо вернуться в отель на том берегу реки. Все обменялись bise, и Лиз с Мартином ушли.

– Я вызову такси и отвезу вас домой, – сказал Марк-Антуан, очень осторожно помогая Матти встать.

Она покачнулась, и Эмма впервые заметила, что у бабушки усталый вид. Но Матти решительно отказалась:

– Никаких такси. Вечер был так прекрасен, и я пока не хочу, чтобы он кончался. Хочу прогуляться вдоль реки, любоваться огнями на воде, смотреть на людей, как делали мы с Аленом. – Она поглядела на них по очереди: – А вы, молодые, со мной пойдете?

Они вышли из ресторана в по-прежнему прекрасный, хотя и несколько уже прохладный вечер, и Матти подставила руки, чтобы каждый из них взял ее под руку.

– Слегка зябко, и так мне будет чуть теплее, – сказала она. – Вы же знаете, какая я мерзлявая. – Марк-Антуан предложил ей свой пиджак, она отказалась. – Я в нем потеряюсь, – улыбнулась она. – Но можешь взять мою сумку, если хочешь.

Взявшись под руки, они пошли вместе вдоль Сены, серебристо-черной ленты в лунном сиянии. Даже в понедельник вечером на набережной было порядочно народу – влюбленные пары; приятели, устроившие ночной пикник и непринужденно болтающие; молодые родители, пытающиеся убаюкать младенца в слинге, человек, прогуливающий резвую собаку. Все кивали друг другу и говорили bonsoir. Идти приходилось медленно, подстраиваясь под шаг Матти, но это казалось правильным.

Нервы у Эммы перестали искрить, в голове прояснилось, и она почти успокоилась. Правильно Матти предложила пройтись, подумалось ей.

Они немножко посидели на скамейке, чтобы Матти отдохнула. Бабушка взяла их обоих за руку и прочувствованно сказала:

– Какой прекрасный вечер, дорогие мои! Большое вам спасибо.

И замолчала, глядя на реку, не выпуская их рук. Эмма и Марк-Антуан переглянулись у нее над головой, но ничего не сказали.

Вскоре Матти объявила:

– Идемте дальше.

Они помогли ей подняться и двинулись в путь. Но не успели они сделать и нескольких шагов, как вдруг Матти споткнулась и ахнула, будто задыхаясь. Потом стала оседать, валясь между ними. Глаза у нее закатились, и они только успели подхватить ее, чтобы она не упала.

Эмма не помнила, как это случилось, но она вдруг резко взяла себя в руки, не ощущая ни тени замешательства. Пэдди когда-то говорил ей, что может случиться с человеком, у которого слабое сердце, и показал ей, что надо делать.

Очень бледный Марк-Антуан беспрекословно слушался Эмму – помог уложить Матти на землю и вызвал скорую, сообщив, что обязательно нужен дефибриллятор, а Эмма опустилась на колени возле потерявшей сознание Матти, которой под голову подложили пиджак Марка-Антуана. Девушка проверила, дышит ли бабушка – та дышала, – и стала нащупывать пульс. Он был, но еле ощутимый и медленный. Эмма знала, что сердечно-легочную реанимацию делать нельзя – это принесет больше вреда, чем пользы человеку, который дышит сам. Оставалось только ждать и молиться.

Слава богу, что это был Париж, и слава богу, что они были в центре города. И слава богу, что машина скорой оказалась совсем рядом.

Парамедики подскочили через минуту – самую длинную в жизни Эммы – и сочли, что сердечный ритм у Матти достаточно стабилен, чтобы перенести ее в машину. Эмму и Марка-Антуана они с собой не взяли, но сообщили, в какую больницу ее отвезут. Увидеть Матти можно будет лишь после того, как врач ее тщательно осмотрит, на что могут уйти часы, объяснили они.

Матти казалась такой маленькой и хрупкой на каталке, когда парамедики ее увозили, что Эмма безумно за нее испугалась. Да, бабушку везут в больницу, но что, если она уже не придет в себя? Она старая, сердце у нее и без того больное. И в этот вечер она совсем себя не щадила. Что, если по дороге в больницу у нее случится инсульт или вдруг не удастся поддерживать стабильные пульс и давление? Что если…

– Поехали! – крикнула она. – За ними, прямо сейчас! И неважно как.

То странное спокойствие резко ее покинуло, словно потрясение от произошедшего наконец до нее дошло.

Эмма не могла справиться с дрожью.

Марк-Антуан обернул ее своим пиджаком, поднял с земли брошенную сумку Матти и повел Эмму вверх по лестнице.

– Эмма, все нормально. Я вызвал такси, оно сейчас приедет. Я с тобой.

В такси он накрыл ее своим пальто как одеялом и взял за руку. Она была благодарна ему за тепло, за то, что он рядом. Ее очень утешала мысль о том, что он тоже любит Матти и понимает, что бабушка значит для Эммы – потому что для него она значит столько же.

* * *

Отделение неотложной помощи было полно света, суматохи и шума, но была там и тишина, где в пустоте ожидания эхом бродил невысказанный страх. Ждать. Ждать. Матти у доктора, сообщили им. Частота сердечных сокращений стабилизирована, но она все еще без сознания, и ее обследуют, чтобы оценить ее состояние. Нет, видеть ее нельзя. Нет, пока нельзя сказать, когда будет еще что-нибудь известно. Очень хорошо, что они знали, что делать, когда это случилось, и хорошо, что ее привезли так быстро, но сейчас еще ничего не ясно. Лучше всего, сказали им, будет поехать домой. Оставьте контактную информацию, мы с вами свяжемся.

Но они не могли уехать. Сидели рядом на пластиковых стульях, пили ужасный кофе, брали со столиков старые журналы и тут же клали их обратно. Листали графический дневник Матти, все еще лежавший у нее в сумке, восхищались ее рисунками – не только набросками Люксембургского сада, но и живыми зарисовками людей, в том числе Эммы и Марка-Антуана, сценами будничной парижской жизни. А больше всего они говорили – вполголоса, отрывочно. О Матти. Об Алене. О доме и саде.

За это странное, вырванное из потока время Эмма много узнала о духовной связи между сидящим с ней рядом мужчиной и ее дедушкой и бабушкой. Они приняли в свое сердце растерянного мальчишку и его хрупкую мать и помогли им обрести мир и почву под ногами. Эмма больше не испытывала ни ревности, ни зависти, лишь обожание и восхищение тем, что сделали Матти и папи́. И глубокую благодарность к Марку-Антуану за то, что он оказался в их жизни, когда она была так далеко, что и не дотянуться…

Наконец сильно за полночь к ним вышла по-деловому краткая медсестра и сообщила, что Матти переведена из интенсивной терапии в обычную палату. Да, она все еще без сознания, но определенно уже вне опасности, хотя и нуждается в непрерывном наблюдении.

– Можете на несколько минут войти, – ответила сестра на вопрос Марка-Антуана, – но выйдите сразу же, как только я скажу.

Они вошли в тускло освещенную палату в конце коридора. Матти лежала там, неподвижная, очень бледная, в окружении трубок и мониторов. Эмма резко остановилась – это зрелище отбросило ее назад, в другую больничную палату, где после инсульта без сознания лежала ее мать – после инсульта, от которого уже не очнулась.

Марк-Антуан взял Эмму за руку и сказал тихо:

– Эмма, ничего страшного, ты не обязана заходить.

– Но я… я хочу, – ответила она сдавленным голосом, крепко вцепившись в его ладонь.

Они вошли.

Они сели рядышком на два мягких стула возле кровати, не сводя глаз с Матти, слушая ее тихое дыхание и жужжание мониторов, и Эмма слегка успокоилась. И вскоре уже рассказывала Марку-Антуану о своем детстве, о Пэдди, который любил ее как родную, о матери – любящей, но со сложным характером. Эмма рассказала, как в детстве приехала в дом к бабушке с дедушкой, и о том, как сейчас пытается раскрыть тайны прошлого Коринны.

– Хотя сейчас все это кажется такой ерундой, – выдохнула она.

Эмма расспрашивала Марка-Антуана о его матери – та умерла слишком молодой, как и у нее. Эмма узнала, почему два с половиной года назад он не приехал на похороны Алена – был возле смертного одра матери. А он рассказал, как мать растила его в одиночку, когда его отец бросил ее с грудным ребенком, как через несколько лет отец пытался отсудить его у матери на тяжелом судебном процессе, как они жили в Италии с бабушкой Вивьен до ее смерти – ему тогда было шесть, как вернулись во Францию. Именно тогда в его жизнь вошли Матти и Ален.

Они на миг замолчали и только глядели на Матти, пока не пришла сестра и не сказала, что им следует уйти.

– И не волнуйтесь, – добавила она сочувственно. – Она стабильна и вне опасности, насколько это сейчас возможно, но очнется она не скоро. Так что идите домой и отдыхайте. Когда она придет в себя, мы вам позвоним.

Они вышли из больницы в едва начинающее светлеть раннее-раннее утро, и Марк-Антуан нерешительно предложил:

– Я могу вызвать такси и забросить тебя домой, а позже встретимся здесь. Но, если тебе слишком тяжело возвращаться в пустой дом, можно было бы снять тебе номер в том же отеле…

Эмма мотнула головой:

– Нет, я домой. Но… – она глянула на него, – мне не хочется быть одной. Ты не против был бы… – Она не смогла договорить.

Он кивнул:

– Лягу в свободной комнате.

И вызвал такси.

В машине потрясение наконец дошло до Эммы как следует, и возле двери она уже еле стояла на ногах.

Марк-Антуан помог ей подняться по лестнице в спальню, разобрал постель, помог Эмме лечь все в том же шифоновом платье и накрыл ее одеялом. Потом подошел к окну и задернул шторы. Но когда он уже готов был уйти, она прошептала:

– Марк-Антуан, не надо. Останься, пожалуйста.

Он застыл, обратив к ней непроницаемое лицо.

– Прошу тебя, – сказала она. – Я не могу одна. И ты, мне кажется, тоже не хочешь одиночества.

– Не хочу, – ответил он тоже шепотом.

Присев на край кровати, он снял обувь, но раздеваться не стал и лег под одеяло рядом с Эммой. Она почувствовала, как ее окутывает мир и покой.

– Спасибо, – сказала она и хотела добавить еще что-то, но не успела и заснула так внезапно и глубоко, что даже сама этого не заметила.

Через несколько часов ее разбудил льющийся сквозь шторы солнечный свет. Эмма вспомнила события этой ночи, и у нее перехватило горло. Она посмотрела на все еще спящего Марка-Антуана. Безмятежное лицо, одна рука в коротком рукаве высунулась из-под одеяла. Очень интимный вид, но она знала, что в эту ночь они ничего не делали, только спали. И от этой мысли ее обдало теплом.

Быстро поднявшись, она взяла с ночного столика телефон и подошла к окну. Было семь утра. Значит, они проспали пять часов. Телефон почти разрядился, но ей удалось проверить сообщения и звонки. Все они были не из больницы.

Положив почти сдохший телефон на столик, она с облегчением вздохнула.

Потому что отсутствие звонков свидетельствовало об отсутствии перемен, а значит, состояние Матти не внушало тревоги. Тут раздался голос Марка-Антуана:

– Я свой телефон тоже проверил. Больница молчит.

Она обернулась с улыбкой:

– По-моему, это хорошо?

Он кивнул:

– Я тоже так думаю. Как ты сама, Эмма?

– Нормально. В каком-то смысле, – добавила она тихо.

– Понимаю.

Вчера в ресторане он выглядел безупречно. Сейчас темные волосы спутались, элегантный костюм измялся, на подбородке выступила щетина. Но Эмме казалось, что он никогда не был так великолепен, и сердце у нее дрогнуло. Тут он издал удивленный звук, и Эмма обернулась к окну посмотреть, что же он там увидел.

– Это мсье Леру! – воскликнула она в чистом восторге. – Правда, красивый? – Внизу прыгала белка, рыжий хвост вспыхивал на утреннем солнце. – Он уже давно здесь живет. Я его видела пару раз. По-моему, ему нравится, что я сделала в саду – только посмотри на него!

– Похоже на то, – ответил Марк-Антуан с этой своей чудесной улыбкой в голосе.

И как-то так вышло, что они, глядя на рыжего красавца, оказались в объятиях друг друга, и когда белка исчезла так же внезапно, как появилась, они не разняли рук, а подались друг к другу и слились в поцелуе, долгом, долгом, поцелуе…

– Я так хочу, – шепнула Эмма. – Марк-Антуан, как я хочу… а ты?

И он выдохнул:

– Да, Эмма, да! И я тоже.

И они стали раздевать друг друга, свалились на постель, сливаясь: кожа с кожей, губы с губами, переплелись в диком неукротимом порыве, в конце лишь тяжело дыша, смеясь и целуясь, и замерли довольные в объятиях друг друга, и тут же началось все снова, на этот раз очень нежно и медленно-медленно. Наконец они вытянулись поперек кровати, истощенные, счастливые, изумленные, улыбаясь друг другу.

– Я до вчерашнего дня думал, что ты меня терпеть не можешь, – сказал Марк-Антуан, кончиком пальца обводя контур ее лица. – И это был удар, потому что лично я в тебя влюбился с первого взгляда: ты стояла в коридоре такая прекрасная и неожиданная, босиком, с разметавшимися волосами.

– Любовь с первого взгляда? – сказала Эмма, не в силах оторвать взгляда от красивого лица, великолепного тела, от которых вся она вскипала желанием. – Ох, не верю я в такое.

Но она верила, конечно же. И знала, что бурная реакция при встрече с ним – немедленное предубеждение – вполне могла прикрывать не только ревность, но и другое сильное чувство, которого она тогда испугалась.

– И вовсе не было такого, что я тебя терпеть не могу, – добавила она лукаво. – Просто я думала, что ты самодовольный, смотришь свысока и задаешься.

– Тише, я это скрываю, – рассмеялся он. Прижал ее к себе и прошептал, поглаживая ее кожу и вызывая у нее целый табун мурашек: – А что вы думаете обо мне теперь, мисс Эмма Тейлор?

Она посмотрела на него, и у нее перехватило горло.

– Марк-Антуан… теперь мне кажется, что ты…

– Да? – улыбнулся он.

– Мне страшно говорить. Я все еще не уверена…

Он ждал, и взгляд этих красивых глаз не менялся ни на миг. И все же где-то в их глубине она видела намек на что-то вроде печали, что и заставило ее сказать в смелом, вызывающем, заполняющем сердце порыве, чтобы сомнений в ее чувствах у него не осталось:

– Не уверена, что хоть когда-нибудь смогу достаточно тобой насытиться.

Она услышала, как он выдохнул. Руки его медленно спускались по ее телу, и он сказал прямо ей в волосы:

– И не нужно. Потому что я точно знаю: мне тоже всегда будет тебя мало.

Прошло довольно много времени, прежде чем они разомкнули объятия и решили, что уже пора вставать, идти в душ и завтракать.

Марк-Антуан позвонил своей секретарше и сказал, что из-за срочных семейных дел прийти не сможет, так что и ей торопиться не надо. Идти в булочную было слишком лень. Эмма предложила поджарить на гриле вчерашний хлеб и сделать тосты с маслом и джемом, но Марк-Антуан ответил, что приготовит блины. И он, к ее восторгу, сделал все сам с начала и до конца: разбил яйца, взбил тесто и дал ему отдохнуть, пока они пили первую чашку кофе, потом выливал на сковородку и переворачивал блины с отработанной ловкостью. Она лишь смеялась и говорила, что это он делает напоказ и что это очень сексуально – когда мужчина умеет так готовить.

Он смеялся ей в ответ и поддразнивал, мол, от такой критики он может бросить блины и пусть сами себя жарят. Это было и чувственно, и дерзко, а блинчики вышли чудесные: с корочкой по краям, а серединка таяла во рту.

– Я много готовил, начиная с двенадцати лет, – рассказал Марк-Антуан, когда блинчики исчезли в мгновение ока. – Моя мать тогда уже часто была не в силах. Но блины меня научила жарить Матти, мне тогда было лет семь или восемь. Это было очень весело.

Тут у Марка-Антуана громко загудел телефон. Звонили из больницы.