Последний раз, когда Шарлотта была в Этрета, у нее было трое энергичных детей младше одиннадцати лет, бизнес, наконец взлетевший после многих лет тяжелой работы, великолепный муж и родители, которые всегда были рады ее видеть.

Это был прекрасный семейный отдых – пусть и не пляжный в строгом смысле слова, хотя дети и Том, который, казалось, вообще не чувствует холода, с энтузиазмом макались в холодные воды Рукава (а именно так переводится с французского Ла-Манш), известного в англоязычных странах как Английский канал. Тем временем Шарлотта и ее родители сидели, живо общаясь, на галечном пляже под сенью зрелищных обрывов и скальных выходов, прославленных великими художниками вроде Моне и Матисса. Они всей семьей бродили по живописному городку, где дети покупали смешные сувениры, ели вкуснейшие блюда, играли в домино и «Монополию» и читали книги из пестрого собрания на полках гостиницы выходного дня. В числе прочих там были и детективные истории автора, которого этот город тоже сделал знаменитым – Мориса Леблана, создателя джентльмена-грабителя Арсена Люпена.

Из дома открывался вид на обрывы и море, но в нем не было ни телевизора, ни интернета, и мобильники тоже не ловили сеть, так что Том и Шарлотта просто их отключили. И все эти десять дней семейство прожило в выключенном из времени пузыре.

Некоторые дни отмечались мелкими событиями: поход на рынок, приход рыбачьих судов, посещение музея Арсена Люпена, попытки зарисовать обрывы. Но в основном семейство легко вошло в регулярный режим ничегонеделания и общения только друг с другом.

Неудивительно, что у Элизы сохранились об этом такие теплые воспоминания, подумала Шарлотта, искоса глянув на дочь. Они сейчас шли по тому же самому галечному пляжу в тени столько раз увековеченных живописью обрывов. Ей тоже были дороги эти воспоминания, но сейчас к ним примешивалась горечь. Ее родители были далеко – уйдя на покой, уехали на Таити, откуда мать была родом, – а Том… Тот веселый парень, который крутил вокруг себя дочь и ее младшего брата Джейми, который уходил со старшим сыном Тео в долгие лесные походы за насекомыми, который радостно слушал воспоминания тестя с тещей, тот медленно разгорающийся, но страстный мужчина, любовь с которым была так хороша, что даже при воспоминании о ней по спине бегали искорки, – казалось, этот человек исчез, оставив в своей оболочке незнакомца. И боль от этой мысли снова так резко пронзила Шарлотту, что ей пришлось отвернуться и смотреть на море, сдерживая слезы.

– Мам! – тихо позвала Элиза. – Что-то не так?

– Нормально все, – ответила Шарлотта не до конца успокоившись. – Легкий укол ностальгии.

– Ох, мам! – Она давно стала называть мать этим словом, смесью английского и французского обращения, и это еще больше выбило Шарлотту из колеи.

Элиза взяла ее под руку, переплетя руки, и тихо спросила:

– Вы с папой разводитесь?

К ее ужасу, Шарлотта разрыдалась.

Очень, очень давно она не плакала. Даже в те долгие болезненные недели, когда Том у нее на глазах превращался в недосягаемого незнакомца, а ее представление о собственной жизни рассыпалось вдребезги. Теперь она всхлипывала у Элизы в объятиях, как безутешный ребенок. Элиза просто ее обнимала, и тепло ее говорило больше слов. Вот это было то, что Шарлотта любила в Томе – его теплая доброта, когда кому-то плохо, инстинктивное знание, когда говорить и когда молчать. Ей пришлось учиться этому искусству, а ему это было дано от природы. Только вот сейчас…

И от этой мысли она зарыдала сильнее.

Но постепенно буря миновала. Шарлотта сделала глубокий вдох.

– Прости, милая, – сказала она дрожащим голосом. – Вот уж чего тебе не надо было.

– Тут нечего прощать, – возразила Элиза, размыкая объятия и глядя прямо на мать. – Тебе не обязательно все время быть такой мужественной. От меня можно не закрываться. Я уже давно чувствую, что ты несчастна и что ваши с папой отношения уже совсем не те, что раньше. И то же чувствуют Тео и Джейми.

– Ты и с мальчиками об этом говорила? – спросила в ужасе Шарлотта.

Элиза пожала плечами:

– Мы о многом говорим, ты же знаешь. Они просто боялись затрагивать эту тему.

– И послали тебя как парламентера, – вяло улыбнулась Шарлотта.

Разве так было не всегда? Элиза – средний ребенок, посредник. Именно ее братья всегда посылали на переговоры с родителями, с бабушкой и дедушкой, с учителями.

– Никто меня не посылал, – ответила Элиза с большим достоинством. – Я решила, что пришло время, тем более что ты сейчас не дома. К тому же папа совсем очерепашился, мы до него не достучались.

Шарлотта вытаращила глаза.

– В смысле, он поступил, как черепаха, – объяснила Элиза. – Если на нее посмотришь, она втягивает голову и лапы под панцирь и прикидывается камнем. Можешь стучать по панцирю как хочешь, но черепаха куда терпеливее тебя, так что плюнь и уйди – чего она, собственно, и добивается.

Тон ее был небрежен, но глаза наполнились печалью, и Шарлотта почувствовала в горле ком. Взяв дочь за руку, она ответила:

– Именно так.

– Что с ним такое, мам? – задала вопрос Элиза.

Шарлотта покачала головой:

– Сама хотела бы знать, деточка. Но со мной он тоже включает черепаху. И это очень, очень тяжело переносить. Это на все влияет. Я уже не могу собраться, как могла когда-то.

Элиза сжала ее руку:

– И поэтому ты сейчас во Франции.

Шарлотта кивнула.

– Я надеялась на передышку.

Она очень беспокоилась, что будет, когда дети заметят. Но сейчас, глядя в любящие и обеспокоенные глаза дочери, Шарлотта почувствовала, что этот камень свалился с ее души. Что ей делать, было по-прежнему совершенно непонятно, но теперь ей стало намного легче.

– И отъезд дал тебе пространство для размышления? – Элиза снова продела свою руку Шарлотте под локоть, и они двинулись по пляжу.

– Недостаточно, чтобы прийти к какому-нибудь заключению, – честно ответила Шарлотта. – Но он дал мне возможность взглянуть на ситуацию со стороны. Особенно после встречи с Эммой и ее бабушкой, которые пытаются осмыслить вещи куда более серьезные… – Она вяло улыбнулась. – Но, в общем, я в растерянности.

– Мы с Тео и Джейми очень тебя любим, все мы, – ласково и тихо сказала Эмма. – И папу мы тоже любим, хотя сейчас на него злимся – он же не может не понимать, как с тобой поступает?

Шарлотта вздохнула, но промолчала, а Элиза продолжала говорить, и голос у нее слегка дрожал.

– Мы были бы очень рады, если бы вы смогли как-то с этим разобраться, и нам будет грустно, если вы расстанетесь, но мы не перестанем вас любить, вас обоих. Так что за нас не беспокойтесь.

Шарлотта остановилась. Не говоря ни слова, она повернулась к дочери, они обнялись и надолго так застыли.

Когда они двинулись дальше, то разговор их, по общему молчаливому согласию, перешел к материям более легким и веселым.