Накануне, после нескольких часов поисков в Гугле, Эмма легла поздно. Первый запрос – «Паскаль Ламартин Сен-Жан де ла Форе Морван» – результата не дал. Просто «Ламартин» и «Морван» – опять ничего. Запрос «Паскаль Ламартин» выдал четыре профиля в соцсетях, но ни у одного из людей возраст не совпадал с тем, который должен был быть у разыскиваемого ею Паскаля. И ни у одного не обнаружилось никаких связей с Морваном.

Она попробовала ввести запрос «Сен-Жан де ля Форе, Морван». Ей открылась коротенькая страница в Википедии, сообщавшая, что этот небольшой хуторок на Морване возник в раннем средневековье, а население веками убывало, пока наконец на хуторе почти никого не осталось. Помимо обычной карты местности на странице также имелась размытая фотография – россыпь каменных домов и деревенский колодец. И больше про Сен-Жан де ля Форе – ничего.

Поиски по слову «Морван» привели ее на страничку этого региона, включавшую следующие разделы: история (в том числе теория о том, что название региона как-то связано с реальным королем Артуром); экология (большой национальный парк); населенные пункты; обычаи; демография; туризм; местные новости и так далее. Но никаких упоминаний о Ламартинах.

Такой скудный улов раздосадовал Эмму, привыкшую находить в Интернете информацию почти на любую тему. В отчаянии она даже запустила поиск гугл-объективом по фотографии матери в высокой траве, стараясь поставить в фокус шпиль или башню вдалеке и вопреки всему надеясь, что геолокация сработает. Естественно, все было напрасно – поиск выдавал смехотворные варианты вроде Иглы Клеопатры в Париже.

Эмма смотрела на эти бесполезные результаты, и неожиданно ее окатила волна горечи, на глазах выступили слезы. Ее так обрадовала и взволновала встреча с Шарлоттой, она уже думала, что вот-вот – и найдется то, что хотела ей тогда сказать ее бедная мама, а сейчас ответ был еще дальше, чем тогда. Наконец, устав от слез и долгой работы за экраном, Эмма закрыла ноутбук и пошла спать.

Наутро она проснулась с головной болью и ощущением песка в глазах. После душа и пары таблеток парацетамола стало лучше, и она пошла на кухню. Бабушка сидела за столом и готовила майонез, а возле ее локтя лежал список покупок. Надо было еще пройтись по магазинам, купить на рынке овощи и сыр, в местной rotisserie – жареную картошку, в boulangerie – свежий хлеб, а у местного мясника, владельца куриной фермы, заказали цыплят зернового откорма и свободного содержания. Основным блюдом должны были стать эти самые цыплята, зажаренные до золотистого совершенства и поданные в собственном соку с лимоном, чесноком, солью, перцем и тарагоном. На гарнир Матти решила подать жареный картофель и сезонные овощи; какие именно, она планировала определиться уже прямо на рынке. Еще она хотела подать две закуски: копченого лосося с огуречным салатом и крутые яйца под домашним майонезом, а после главного блюда – еще зеленый салат и сыр. Шарлотта обещала привезти пироги. Воистину пир. Простой, но роскошный, как сказала сама Матти.

– Бонжур, Матти! – Эмма чмокнула бабушку в волосы. – Тебе чем-нибудь помочь?

– Передай соль и перец, – попросила Матти, делая последний оборот мешалкой и удовлетворенно разглядывая светло-желтую эмульсию из желтка и оливкового масла. Взяв у Эммы мельнички с солью и перцем, она добавила немножко того и другого.

– Теперь осталось только отнести в холодильник и аккуратно туда поставить. Яйца я уже сварила, охлаждаются.

Эмма закрыла миску с майонезом пищевой пленкой и сунула в холодильник.

– Матти, ты великолепна! Я чувствую себя бесполезной.

Бабушка погладила ее по руке:

– Можешь сделать этот свой восхитительный уксусный соус. А еще можешь принести все домой с рынка. Потом надо будет нарезать помидоры, вымыть латук, выложить лосося и яйца и разложить по тарелкам. И накрыть на стол. А прямо сейчас можешь сделать мне чай, а себе чашку кофе. Хватит для тебя пока работы?

– Хватит! – засмеялась Эмма.

– Я так рада, что ты связалась с Шарлоттой, – вдруг сменила тему Матти.

Эмма вновь ее поцеловала:

– И я рада. – Она перевела дыхание и сказала: – А можно спросить у тебя одну вещь, Матти?

– Все что хочешь, милая, – улыбнулась Матти.

– Почему мама не была близка с тобой и с папи́? – Эмма осеклась. – Прости. Наверное, это не то, о чем тебе хочется говорить, но просто я не понимаю.

Матти подалась вперед и коснулась ее руки.

– Я очень даже хочу об этом говорить, деточка. Но не знаю, смогу ли объяснить. Дело в том, что Коринна смотрела на мир не так, как мы с Аленом. Мы очень ее любили, но нам не всегда было легко ее понять. Она бывала очень контрастной, видела мир черно-белым, с самого детства – оттенки серого ее смущали. Но по-настоящему трудно ей стало в подростковом возрасте. Мне кажется, она страдала от ощущения, что не может органично встроиться в мир, и для самозащиты стала нетерпимой и высокомерной – и с нами, и с другими. Мы старались с ней ладить, насколько могли, – и это, быть может, была наша ошибка. Но конфликтовать с ней было бы, наверное, еще хуже. – Матти вздохнула. – Уезжая, Коринна уже не была так зла и презрительна, как в отрочестве, но и общительнее не стала. Ее отъезд в каком-то смысле был облегчением и для нас. Мы думали, что путешествие в Австралию пойдет ей на пользу, что она вернется с иным мировоззрением…

Что было дальше, Эмма знала. Коринна не вернулась в Париж, смягчив свои взгляды под влиянием времени и расстояния. Вместо этого через несколько месяцев, когда вся ее связь с родителями свелась к одному краткому звонку, известившему их о ее благополучном прибытии, и нескольким почтовым открыткам, Коринна сообщила им о трех коренных переменах в ее жизни: она родила ребенка, она встретила Пэдди, и она не собирается возвращаться.

– И как вы восприняли новость о моем рождении?

– Как ты, думаю, понимаешь, это было потрясение. Мы даже понятия не имели о том, что она беременна, никогда не видели никого из ее молодых людей, до Пэдди она ни о ком не говорила. А что он не может быть твоим отцом, мы знали, по времени не выходило. Так что весть о тебе была и радостной, и тревожной, потому что мы не знали, как она справится, и хотели помочь. Но она велела нам не волноваться, заверила нас, что у нее и у тебя все хорошо, и послала нам твою фотографию. Не могу тебе передать, в каком мы были восторге.

Эмма знала, о какой фотографии идет речь. Лысый ясноглазый младенец в детском кресле; она стояла в серебряной рамке на полке в гостиной.

– Коринна ясно дала понять, – продолжала Матти, – что не хочет отвечать на вопросы, и мы поняли. Мы были рады, что она регулярно информировала, как ты растешь. Мы приехали в Австралию, когда тебе было почти три года, – такая радость! Очевидно было, что в Австралии Коринна куда счастливее, чем была во Франции, так что мы, хоть визит наш и был кратким, вернулись с куда более легким сердцем. А потом приехали уже вы, и ты была таким прекрасным, любознательным и радостным ребенком – передать тебе не могу, как мы оба были счастливы.

– Я тоже была рада, – сказала Эмма срывающимся голосом, – и очень жалею, что не уговорила маму приехать еще. Надо было съездить, навестить тебя и папи́, когда я стала жить отдельно, пока он еще…

Она не смогла договорить – ее душили слезы.

– Милая моя, – сказала Матти, беря ее за руку, – ты была ребенком, не тебе было это решать. Мы знали свою дочь и приняли ее такой, какой она была, – пусть иногда нам и хотелось, чтобы что-нибудь было по-другому.

Бабушка поглядела Эмме прямо в глаза.

– А потом… ну, вот сейчас ты здесь, и для меня это огромная радость, больше даже, чем ты можешь себе представить. И я знаю, что Ален прямо сейчас улыбается нам оттуда. Так что не надо ни о чем жалеть, дорогое мое дитя, и не думай, что тебе нужно как-то исправлять прошлое. Мы с твоей матерью установили друг с другом мир, и мы с тобой не должны позволять поздним сожалениям и всяким «если» портить то, что мы обрели сейчас.

«Чувствовать, что ты не вписываешься, и желать начать все заново в новой стране – это понятно, – подумала Эмма. – Но зачем тебе надо было напускать холод, отмораживаться от людей, которые тебя любят? И почему ты не могла любить обе страны – ту, в которой родилась, и ту, которую выбрала, когда выросла?» Сама Эмма, так недолго здесь пробыв, уже чувствовала, что она-то это могла бы. «Но я не мама, – подумала она. – Мама очень сильно от меня отличалась. Раз уж мне надлежит как-то со всем этим смириться, то это надо сделать от всей души и с любовью, как Матти».

Она сжала бабушкину ладонь.

– А сейчас, – сказала Матти совсем другим тоном, – у нас полно работы, которая сама себя не сделает. Доедаем и идем на рынок?

* * *

Все было готово: стол накрыт, закуски и салат разложены на тарелках и в салатницах, зеленые овощи лежали в кастрюле, готовые к варке на пару, картошка из rotisserie стояла в тепле, белое вино – в холодильнике, курица запекалась в духовке. В гостиной для аперитива уже были выставлены на подносе стаканы, бутылки и закуски. Эмма не могла усидеть на месте и то и дело перепроверяла все снова и снова. Матти это забавляло.

– Зачем так нервничать, – сказала она. – Это всего лишь обед.

«Ты меня не обдуришь, – хотела сказать Эмма. – А все эти тщательные приготовления, которые мы ведем?» Но она и сама была собой недовольна: разве можно так нервничать от мысли, что к обеду придет Марк-Антуан? Какая разница? Вот разве что присутствие этого господина Важная Шишка за одним столом с давней маминой подругой вряд ли поможет Эмме больше узнать о маме. Он наверняка будет соловьем разливаться о своей новой блестящей должности, а им всем придется сидеть и слушать.

Вскоре пришли Элиза и Шарлотта. У первой в руках была большая коробка с пирогом, у второй – великолепный букет. После бурных приветствий и представлений Шарлотта вручила Матти букет, и та воскликнула:

– Какая совершенная красота! – В глазах у нее стояли слезы, она спрятала лицо в ароматные цветы, вдохнула. – Пионы. Ты не забыла.

– Это в честь Коринны, – сказала Шарлотта. – А остальные цветы означают утешение и память – она всегда будет в наших сердцах.

– Чудесный выбор, – сказала Эмма.

– А это не мы. Букет собрала для нас самая необычная флористка из всех, с кем меня сводила жизнь, – улыбнулась Шарлотта. – Думаю, вы ее знаете, Эмма, – это Ариэль Люнель.

– Конечно, знаю! – ответила счастливая Эмма.

Они только отнесли все на кухню – пирог убрали в холодильник, а букет поставили в вазу, которая должна была украсить гостиную, и тут в прихожей снова загудел домофон.

– Эмма, ты не могла бы?.. – попросила Матти.

И Эмма пошла – неохотно, но не желая эту неохоту показывать.

– Здравствуйте, – сказала она в микрофон. – Открываю.

– Даже не спросите, кто это? – послышался веселый голос Марка-Антуана.

– Вряд ли это необходимо, – отметила она деловым тоном. – Остальные все уже пришли.

– Остальные?

Он явно был озадачен.

Ну да, он же не знает про Шарлотту и Элизу, вспомнила Эмма.

– У нас еще двое гостей. Так что, впускать вас или нет?

Она тут же поняла, что это прозвучало грубо, но слово не воробей. Смутившись, она тут же нажала кнопку.

– Все в гостиной, – промямлила она, когда он вошел, – мы сначала выпьем по бокалу.

– Понимаю, – сказал он. – Тогда лучше возьмите это сразу.

Он передал ей бутылку охлажденного шампанского.

Голос его звучал ровно, но улыбки на лице не было.

– Я так понимаю, это для поздравления, – сказала Эмма, чувствуя себя по-дурацки. Надо было сразу его впустить и не усугублять положение всей этой болтовней.

– Спасибо, – ответил он, и после паузы добавил: – И очень хочу познакомиться с другими гостями.

На этот раз на его лице все же мелькнула тень улыбки.

Радуется ее смущению? Или тому, что не придется разговаривать с ней весь вечер?

– Здравствуй, дорогой мой Марк-Антуан! – Матти цвела улыбкой.

Он наклонился и расцеловал ее в обе щеки.

– Заходи, познакомься с Шарлоттой и Элизой. Эмма тебе про них сказала?

– В общем, да.

Он бросил на Эмму взгляд, который она предпочла не заметить.

– Эмма, деточка, ты не могла бы отнести эту бутылку на кухню, открыть и принести в гостиную вместе с бокалами для шампанского?

Эмма обрадовалась этой передышке: будет время собраться с мыслями. Ей надо успокоиться и не реагировать на Марка-Антуана так по-глупому. Присутствие этого человека не должно было бы ее раздражать, но его непринужденная и доброжелательная фамильярность с Матти слишком подчеркивала тот факт, что Эмма до сих пор не занимала в жизни бабушки такого же места, как и он. И это было обидно. Но не только в этом было дело. Что-то было в нем самом такое, что раздражало Эмму и заставляло все время ошибаться.

Да уж, обед обещал быть долгим.