Обычно по субботам Ариэль с утра брала детей с собой на работу. В субботу ей надо было выходить только на полдня, потому что после обеда и в воскресенье в магазине работала воскресная помощница Корали Феррейра. Если Ариэль брала детей с собой на рынок, они не скучали по ней, да и Полина получала передышку. С момента их переезда к ней Полина практически была для близнецов вторым родителем. Ариэль иногда беспокоилась о том, что взвалила на сестру слишком тяжелое бремя и лишает ее личной жизни. Но Полина лишь фыркала и говорила, что поставила личную жизнь на паузу. А теперь, живя с Ариэль и детьми, добавляла Полина, она стала куда счастливее, чем раньше. Даже если такая жизнь сильно ее утомляла.

Но Ариэль, несмотря на это, знала, что сестре иногда приятно получить в свое распоряжение целое субботнее утро, пройтись по магазинам или посидеть с книжкой на солнышке в парке, и чтобы никто не отвлекал. Да и дети тоже любили приходить к Ариэль на работу, обсуждать цветы, соревноваться, кто знает больше растений, и просто проводить с матерью время. И несмотря на неизбежную скептическую гримасу Велла, присутствие этих ясноглазых детей в лавке субботним утром никак не отпугивало покупателей, скорее наоборот. Мсье Ренан даже шутил, что близнецов надо бы взять на зарплату. Но вместо этого он организовал то, что они оценили намного больше: постоянный заказ в ближайшем кафе гренадина или оранжина в высоких бокалах, которые приносили вскоре после открытия киоска. С ними также приносили кофе для Ариэль и круассаны, и этот второй завтрак – потому что дома они успевали съесть только по тосту с вареньем – делал раннее начало дня очень привлекательным.

Но сегодня Луи с Алисой пребывали в мрачном настроении. Проснулись они поздно, жаловались, когда Ариэль раздраженно велела им одеваться побыстрее, и не перестали бурчать даже в метро. Приехали они к самому открытию, и Ариэль, которая плохо спала ночью, была не в настроении и дальше слушать эту чушь. Она велела детям зайти внутрь и сидеть тихо, пока не принесут второй завтрак. Приводя все в порядок до прихода покупателей, Ариэль слышала, как близнецы ворчат друг на друга, но решила не обращать на это внимания. Иногда родительские обязанности требуют оглохнуть и ослепнуть, и это как раз был такой случай.

По выходным в магазине обычно бывала запарка из-за большого наплыва туристов. Некоторые приезжали целыми автобусами из Великобритании, Германии или Бельгии, заглядывали и туристы-одиночки из более отдаленных мест. В основном они просто бродили по рынку, но некоторые что-то покупали, а другие – таких было больше – просто задавали вопросы и делали снимки. Захаживали и парижане, покупавшие цветы по разным поводам. Однако в основном постоянные покупатели в субботу не приходили, разве что иногда заглядывал Даниэль Обан.

В тот день после его лекции они пошли на обед в кафе музея и болтали про цветы и манускрипты. Он подробнее рассказал ей про пчеловода, которого упоминал на лекции. Это был человек по имени Франк, державший небольшую ферму в долине Шеврез к юго-востоку от Парижа. Он приходил на одну из прошлых презентаций Даниэля и загорелся идеей переменить свой подход к делу.

– На самом деле в нем это всегда было, – сказал Даниэль, – просто когда он услышал мое выступление и увидел манускрипты, то осознал, чего хочет.

Потом разговор свернул на другие темы. Единственное, что она знала о нем из их прошлых разговоров, это что он приехал из Лориена в Бретани, в двадцать лет много путешествовал, а карьеру историка ботаники выбрал тринадцать лет назад – в тридцать, что для ученого было сравнительно поздно.

Кроме этого Ариэль очень мало знала о прошлом Даниэля, а о его частной жизни – вообще ничего. Но в тот день за ланчем она узнала нечто такое, что ее удивило: вот уже пять лет он состоял членом одного сообщества – в Париже таких несколько, – занятого созданием jardins partagés (коллективных садов) на месте пустырей и заброшек. В отличие от огородных участков, которые встречаются только на окраинах, эти коллективные сады существовали и в центральных районах Парижа.

Это ее тронуло – она представила себе его долговязую фигуру в рабочем комбинезоне, а мягкие руки ученого, глубоко зарывшись в землю, пытаются уговорить упрямый росток стоять ровно. Даниэль, как всегда, не выпячивал свою роль в обустройстве коллективного сада, но чувствовалось, что эта работа была для него источником радости и гордости. Не удивительно, что в своем выступлении он говорил о радостях садоводства так искренне и тепло.

Но вот на рынок хлынула первая волна покупателей, и Ариэль отставила эти мысли в сторону.

Она как раз работала с энергичной группой туристов из США, когда увидела, что к ней идет Шарлотта в сопровождении молодой женщины – судя по сходству, ее близкой родственницы.

– Ариэль, это моя дочь Элиза, – представила девушку Шарлотта. – Она на несколько дней прилетела из Лондона.

Дети, спрятавшиеся под прилавок в какой-то игре, высунули головы.

– Привет! – сказала Элиза.

Близнецы посмотрели на нее неуверенно, но потом оба заулыбались.

– Привет! – ответили они.

– А мы маме помогаем цветы продавать, – сказал Луи.

– Хотите купить? – подхватила Алиса.

Элиза засмеялась:

– Наверное, – сказала она. – Мам, мы хотим?

По-французски она говорила бегло, лишь с едва заметным английским акцентом.

Шарлотта, глядя на детей, улыбалась.

– Спасибо, что напомнили. – Дети просияли, и она обратилась к Ариэль: – Нам бы букет цветов в память моей близкой подруги юности. Любимые цветы у нее были пионы, но мы хотим их подарить ее матери и дочери. Дочь живет в Австралии, но сейчас гостит у бабушки в Париже…

– Дочь вашей подруги случайно зовут не Эмма? – перебила Ариэль.

Шарлотта и Элиза вытаращили глаза.

– Как вы… – начала Шарлотта.

– Она приходила сюда пару дней назад, – пояснила Ариэль, – просила совета насчет сада своего деда. Он был у нас постоянным покупателем, еще когда тут распоряжался мсье Ренан – мой наниматель. О смерти матери она не говорила, но по ее глазам я поняла, что она скорбит.

– Коринна умерла недавно, еще молодой, – тихо сказала Шарлотта.

Ариэль вздохнула. Да, задание было весьма нетривиальное.

– Память, любовь, утешение, душевные связи – вот из таких элементов будет состоять наш букет. Красные и белые пионы в середине выразят вашу общую любовь к Коринне, а вокруг них – синие незабудки и белые розы, знак утешения и памяти. Букет получится в цветах французского флага, и, если не ошибаюсь, австралийского тоже. Да, и британского, поскольку вы живете в Лондоне.

У Шарлотты заблестели глаза – она была растрогана.

– Да, это будет красиво. Спасибо, Ариэль.

– А откуда вы знаете, что символизируют все эти цветы? – спросила Элиза, настроенная более по-деловому.

– Я давно с ними работаю, – ответила Ариэль, – и мсье Ренан, мой хозяин, многому меня научил. Но главное – слушать цветы и чувствовать, что они могут сказать людям…

Она вдруг умолкла – при виде двух знакомых фигур, идущих к ней, горло стиснул спазм.

Знакомых, но не слишком желанных.

Сначала они держались возле стенда Велла, но сейчас направлялись прямо к ней, обходя группу туристов.

– Я очень прошу вас меня простить, – сказала Ариэль поспешно, – но этот букет я соберу вам позже. Вас это устроит? Могу сделать к одиннадцати часам.

– Тогда мы вернемся к этому времени, – сказала Шарлотта, несколько удивленная резкой переменой в поведении продавщицы.

Ариэль страшно расстроила собственная ненамеренная грубость по отношению к чудесным покупательницам, но стоило ей перевести взгляд на быстро приближающуюся пару, все ее тревоги нахлынули на нее вновь.

– Виржини, Тьерри! – сказала она, растягивая губы в улыбке. – Какой сюрприз!

– Полина сказала нам, что ты здесь, – объяснила Виржини тоном прокурора, – а твой коллега, – она мотнула головой в сторону Велла, – сказал, что ты взяла детей с собой на рынок.

«Не сомневаюсь, что сказал», – подумала она мрачно, вслух же ответила:

– Им здесь нравится.

– Гм… да… но мы подумали, что могли бы сегодня провести день с детьми и с тобой, – предложил Тьерри с осторожной улыбкой.

Ариэль уставилась на него. Как он вообще может думать, что она будет рада провести с ними день после того, что они ей предлагали?

Дети, услышав голоса бабушки с дедушкой, быстро спрятались опять в глубине магазина. Но ястребиные глаза Виржини их заметили, и она явно готова была брать прилавок приступом, чтобы вытащить их наружу. Тем временем туристы, направлявшиеся к магазину, наконец до него дошли и уже толпились вокруг, восклицали и задавали вопросы. Чете Грандье пришлось отступить. Как только место освободилось, они тут же вернулись, но дети снова скрылись в кладовой. Ариэль начала собирать букет для Шарлотты и Элизы, и это помогло ей сохранить спокойствие, когда Виржини раскрыла рот и сказала:

– Ты больше не думала над тем, что мы тогда обсуждали?

Ариэль очень старалась, чтобы голос у нее звучал ровно:

– Мне не показалось, что это было обсуждение.

На щеках у Виржини запылали красные пятна, глаза сделались колючими. Заметно сдерживаясь, она сказала:

– Как хорошая мать, ты понимаешь, конечно, что не можешь обеспечить детям адекватный уровень жизни? Жалованье у тебя маленькое, ты вынуждена жить у сестры…

– Я живу у сестры по собственному выбору, – отрезала Ариэль, собирая букет и пытаясь сосредоточиться на красоте цветов, а не на словах Виржини.

– И у тебя нет ни родителей, которые могли бы тебе помочь, – напирала Виржини, – ни шансов на карьерный рост, поэтому следовало бы…

– Мы просто хотим облегчить тебе жизнь, Ариэль, – перебил ее Тьерри.

У Ариэль засосало под ложечкой. Отчего это совсем нет покупателей? Почему так быстро рассеялась толпа? Не хочет она оставаться наедине с этим двуглавым ужасом!

– Ты не можешь обеспечить им то, что им полагается, – не сдавалась Виржини. – То, что можем мы, что было у самого Людо.

Наконец Ариэль подняла голову и посмотрела свекрови прямо в глаза.

– У самого Людо, – повторила она едко. Слова, которых она никогда раньше не говорила, вырвались сами. – Да, у него было все – кроме самого важного на свете.

Она увидела, как побледнел Тьерри. Он был так потрясен, что Ариэль на миг даже пожалела о сказанных словах. Но тут Виржини совсем взъярилась:

– Да как ты смеешь? Ты, которая ничего и ни о чем не знаешь, и уж тем более о нашем сыне? О нашем сыне, которого ты настраивала против нас! Только не вышло у тебя ничего!

– Виржини! – попытался урезонить ее Тьерри, но она его не слышала.

– И ты на себя посмотри, Ариэль! – шипела Виржини. – Так грызешь себя за то, что проводишь с детьми мало времени, что даже таскаешь их с собой на работу в эту грязь, и одно лишь небо знает, какие тут ползают мерзкие твари. Что же это за мать такая, что так обращается с собственными детьми?

– Такая мать, что я жалею, что у меня такой не было, – внезапно произнес чей-то голос, и все разом обернулись на говорящего. В пылу перепалки никто и не заметил, как к прилавку подошел Даниэль. – Такая мать, с которой этим прекрасным детям очень повезло, – продолжал он, подходя ближе и не сводя с Грандье взгляда, которого Ариэль еще никогда у него не видела. От него опешила даже Виржини – хотя и ненадолго. Глядя на Даниэля с ненавистью, она взревела:

– А вы кто еще такой, мсье, что встреваете в частный разговор?

– Это не разговор, а попытка раздавить собеседника, – ответил он. – Следует понимать разницу, мадам.

Говорил он вежливо и мягко, но в глазах у него была сталь.

– Ну-ну, – попытался вставить слово Тьерри, – не будем переходить на подобный тон, это совершенно не нужно. Мы только…

Но никто не обратил на него внимания. Виржини переводила взгляд с Ариэль на Даниэля и наконец сказала:

– А, понимаю. Это твой друг.

– Да, это мой друг. – Ариэль намеренно сделала вид, будто не поняла, что подразумевает Виржини. – А вы – нет. И не были никогда, хотя когда-то я этого очень хотела…

Она сама удивилась, что у нее перехватило горло.

– Ты не понимаешь, – начал Тьерри. – Мы никогда не хотели…

Тут она не сдержалась:

– Я знаю. Не хотели видеть меня в вашей распрекрасной семье!

– Я совершенно не это имел в виду… – начал Тьерри, но Ариэль уже больше не могла сдержаться.

– Вы еще хуже, чем она, вы никогда не говорили того, что думаете. Уходите, пожалуйста, уходите оба!

Виржини явно была готова и дальше плеваться оскорблениями, но Тьерри взял ее за локоть и повлек прочь, бросив напоследок через плечо непроницаемый взгляд на Даниэля и Ариэль. Вскоре чета Грандье скрылась из виду.

– Как ты себя чувствуешь, Ариэль?

В голосе его было столько участия, что она чуть не расплакалась, но сдержалась и ответила:

– Не очень, но спасибо тебе за помощь.

Он кивнул, чуть порозовев, к нему вернулась его обычная застенчивость:

– Не за что.

– Прости, что тебе пришлось стать свидетелем такого.

Даниэль махнул рукой:

– Да не за что тут извиняться. Рад, что смог быть тебе полезным.

– Ты очень помог, – заверила его Ариэль. – Я должна объяснить, в чем тут дело, но сейчас мне нужно побыть с детьми. Не знаю, сколько они слышали, но…

– Тогда иди, – сказал он. – А объяснять ты ничего не обязана, разве что если сама захочешь.

Ариэль почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы. Она знала, что он ее понял. Двинулась было внутрь, к детям, но обернулась.

– А можно мы с детьми завтра придем посмотреть на твой коллективный сад?

Даниэль просиял:

– Это будет для меня величайшей радостью.