– Беккет, мы здесь, чтобы помочь тебе, хорошо? И я обещаю: мы найдем способ все исправить.

Папа с мамой привезли меня в заведение под названием «Клиника сна», там доктора и ученые попытаются положить конец моим ночным кошмарам. Доктор в очках с прямоугольной оправой сидит за столом и притворно улыбается, а я болтаю ногами под стулом, временами постукивая ими друг о друга.

– Сначала мы немного побеседуем, ты и я, а потом, на следующей неделе, надеюсь, ты вернешься и переночуешь в одной из наших специальных комнат. Просто поспишь, а мы будем наблюдать за тобой через стекло.

Доктор старается говорить благодушно, будто в этом нет ничего такого, будто это безобидное развлечение. Но я-то знаю, что это не так, я вообще не люблю, когда за мной наблюдают.

– Расскажи мне о своих кошмарах.

Я смотрю на маму, она кивает:

– Давай, Беккет, все хорошо.

– Ну… мама говорит, что это всего лишь плохие сны, но мне кажется, что все происходит на самом деле.

Доктор опирается локтями о стол.

– И что же в такие моменты происходит?

– Я… просыпаюсь, вижу мою спальню, мои игрушки… Но я не могу пошевелиться.

– То есть тебя как будто… что-то парализует, да? Как будто ты закоченела?

У меня указательный палец уже давно залеплен пластырем, я дергаю его за краешек, и он начинает отлепляться. Пластырь розовый и в пупырышках, как язык у котенка.

– Угу.

Я тяну за пластырь и сама смотрю, как он, липкий такой, цепляется за мой палец, со стороны похоже, будто я сдираю собственную кожу.

– Беккет. – Мама прикасается к моему плечу. – Прекрати.

– И что происходит дальше? – спрашивает доктор.

Я кладу руки на колени.

– Потом я вижу всякое.

– Например?

– Например, моего воображаемого друга, – признаюсь я, и у меня начинает щипать щеки, как от колючего ветра.

Доктор записывает что-то в свой блокнот.

– А не скажешь мне, кто же он, твой воображаемый друг?

– Девочка, и она – это я.

Доктор откидывается в кресле и даже как будто немного подпрыгивает на месте. На его лице появляется какое-то странное выражение.

– То есть как?

– Она – плохая я. Злая.

Доктор поправляет очки.

– Ты боишься ее, Беккет?

Я смотрю на свои ноги и до боли прикусываю губу.

– Угу. – Потом поднимаю голову и смотрю на доктора, во мне начинает закипать злость. – Я ее ненавижу.

– Что ж, это интересно, – бормочет доктор, как будто сам с собой разговаривает. – Необычно…

Слезы щиплют глаза.

Доктор снова что-то пишет в свой блокнот и бормочет:

– …воображаемый… друг…

Воздух вокруг меня становится красным, я ничего толком не вижу, слезы находят путь на волю и текут по щекам.

– А скажи, Беккет, что ты видишь…

– Не хочу больше с вами разговаривать! – захлебываясь слезами, кричу я.

Доктор встает из-за стола и машет в мою сторону руками.

– Все хорошо, Беккет, не хочешь, не будем. А теперь я побеседую с твоими папой и мамой, хорошо? Давай ты подождешь снаружи, а?

Из-за того, что я расстроилась и сорвалась на крик, придется какое-то время одной, без родителей, посидеть в приемной.

В углу приемной горшок с большим и блестящим комнатным растением, а на полу целая куча кубиков лего. Кроме меня, там еще другие дети, сидят на стульях рядом со своими взрослыми.

Доктор показывает на журнальный столик по соседству с моим стулом.

– Мы недолго, Беккет. Вот тут у нас комиксы, если заскучаешь.

Он снова изображает улыбку и возвращается в свой кабинет, а я смотрю на других детей.

Один мальчик с растрепанными волосами и темными кругами под глазами читает книгу. Он поднимает голову и смотрит на меня. Я сразу отворачиваюсь и беру с журнального столика комикс, но читать или разглядывать его не собираюсь.

– Мистер и миссис Райан…

Я выпрямляюсь на стуле, здесь рядом с дверью еще можно услышать, о чем говорят в кабинете.

– …я очень ценю, что вы нас сегодня посетили. Знаю, путь был неблизкий.

Чуть повернувшись, замечаю, что дверь в кабинет осталась приоткрытой.

– О, не стоит, доктор Лоуз, – отвечает ему папа. – И мы вам очень благодарны за то, что приняли нас так быстро.

– Пожалуйста, зовите меня Нил. И не благодарите. Мой брат, как вы знаете, живет в Хэвипорте. Он очень лестно отзывается о вашей школе, его сыновья-близнецы уже девятый год у вас учатся.

– Ах да, Роберт и Люк. Но я не стал бы ставить их успехи себе в заслугу, у них прекрасные учителя. Да и сами мальчики башковитые. Это у них, должно быть, семейное.

Доктор смеется, и папа тоже.

Потом ненадолго наступает тишина.

– Итак, Нил, после этой беседы у вас появилось понимание… в чем причина тревожности нашей дочери?

Тре-вож-ность. Причина моей тре-вож-но-сти.

– Да, э-э… вы когда-нибудь слышали о гипнагогических галлюцинациях? – Доктор ждет, но ему не отвечают. – Такого рода галлюцинации не редкость, и, уверяю, беспокоиться вам не о чем, но они бывают довольно… яркими.

Рядом с мальчиком с усталыми глазами сидит мужчина, скорее всего его отец. Он наклонился вперед и, упершись локтями в колени, обхватил голову руками. Я поглядываю на них, и мне становится грустно.

– По сути, гипнагогия – это промежуточное состояние между бодрствованием и сном. Когда Беккет засыпает, ее тело, скажем так, отключается и она зависает на пороге сознания. Но в этот промежуток времени Беккет все еще способна воспринимать отдельные элементы реальности. Она может видеть стены своей спальни. Может кожей ощущать прикосновение одеяла. И все эти картинки, звуки и прикосновения для нее могут быть такими же реальными, как если бы она в этот момент бодрствовала.

Я смотрю на обложку комикса. На обложке – Деннис Угроза и его пес Гнашер. Физиономии у обоих ярко-зеленые, как будто их вот-вот стошнит.

– И опять-таки, наступление сна открывает подсознание Беккет для галлюцинаций, и это может привести к наслоению причудливых, похожих на сон, видений на реальную обстановку вокруг нее. И если видения мрачные и тревожные, они действительно могут пугать, то есть ребенок может воспринимать их как кошмар наяву.

Сморщив нос, разглядываю большую зеленую физиономию Денниса. Смысл многих слов, что говорит доктор, я не понимаю, но два слова «кошмар наяву» мне не нравятся. Совсем не нравятся.

– О господи, – говорит мама. – Господи, это ужасно.

– Мы можем что-нибудь с этим сделать? – спрашивает папа.

– Гипнагогия как таковая не лечится. Триггером для нее может послужить любой пережитый за день опыт ребенка, мысли Беккет, ее чувства, надежды или страхи. Но вероятность того, что гипнагогия пройдет сама собой, очень велика. И это возвращает меня к воображаемому другу, вернее, подружке Беккет.

– Да, конечно, – говорит папа. – Она ведь уже большая девочка для таких друзей, верно?

– Вообще-то, воображаемые друзья нередко присутствуют в жизни детей до двенадцати лет или около того. Опять же дети придумывают себе таких друзей не просто так, этому всегда есть причины. Одиночество, тревожность. Скука.

Кладу комикс обратно на журнальный столик. Мне не скучно. Я вообще никогда не скучаю.

– Гипнагогия – не точная наука, но, по моему мнению, ваша дочь страдает от крайне низкой самооценки. Возможно, даже ненавидит себя. А воображаемая подруга Беккет – это темная проекция ее самой, проявление ее представления о себе. Так она подсознательно о себе думает.

Я по-прежнему не совсем понимаю, о чем там говорит доктор, но у меня от его слов начинает болеть живот, как будто все внутри горит и скручивается в узел.

– Мистер и миссис Райан, позвольте спросить… Беккет… она дома счастлива?

Этот вопрос доктор задает тихим голосом, я едва могу его расслышать.

– Э-э, да, – отвечает папа. – Очень даже счастлива.

– Поймите, я не просто так спрашиваю и, поверьте, ни на что не намекаю… Но дети – сложные существа, уверен, вы сами прекрасно это знаете… И если ребенок чувствует… не знаю… что с ним не считаются или не уделяют должного внимания…

Я поглядываю через плечо на дверь. Доктор не закончил предложение, но все равно замолкает. А папа коротко откашливается, как он часто делает, когда говорит по телефону.

– Знаете, Нил, спасибо за консультацию, все это очень полезно, но, думаю, нам пора. Беккет, наверное, уже проголодалась.

Я не проголодалась. Мама перед поездкой накормила меня фасолью.

– Вы уверены? У нас есть еще двадцать минут…

Слышу, как отодвигают по полу стулья. Звяканье ключей. Потом шаги. Дверь открывается, и я мгновенно опускаю голову, как будто очень заинтересовалась комиксами.

– …и мы не назначили дату обследования Беккет. На следующей неделе вам будет…

– Еще раз спасибо за все. – Папа пожимает руку доктору. – Но мы должны вернуться домой и все обдумать как семья. Надеюсь, вы понимаете.

Мама подает мне куртку.

– Да… хорошо… – соглашается доктор, но я по его голосу чувствую, что он растерялся.

Сую руки в рукава.

– Идем, милая. – Папа берет меня за руку. – Поехали домой и купим тебе пиццу или еще что-нибудь вкусное.

Я смотрю на свою сжатую в папином кулаке ладонь. Раньше он никогда не брал меня за руку.

– Мы с вами свяжемся, Нил. Хорошего вам вечера.

Мы обходим горку кубиков лего и направляемся мимо блестящего растения к двери приемной.

Мальчик с темными кругами под глазами показывает мне язык.

– Гарольд, поговори со мной.

Это уже после возвращения из клиники. Мне положено быть в постели, но я сижу на лестничной площадке рядом с зеленым комодом и слушаю. Дом поскрипывает, как это всегда бывает в ветреную погоду.

– Я занят, Диана. Сегодня вечером я пропустил очень важное совещание у губернатора.

– Но один вечер они ведь могут как-то без тебя пережить?

– Дело не в этом. Я прошу тебя об одном – разобраться с… этой ситуацией, а ты вместо этого втягиваешь меня в нее и впустую тратишь мое время.

– Втягиваю тебя? Она твоя дочь.

Раздается резкий, похожий на щелчок звук – это, наверное, папа стукнул ручкой о стол или отбросил ее.

– То есть теперь я должен испытывать чувство вины за то, что ответственно отношусь к своей работе?

– Нет… вовсе нет. Но нам надо поговорить… – Мама понижает голос, как будто опасается, что я могу их услышать. – Мы должны поговорить о Беккет. О том, что сказал доктор.

– Этот тип не более чем разрекламированный и захваленный фельдшер-болтун, который не смог получить соответствующий для приличного доктора диплом. И племянники его – неисправимые лентяи и бездельники.

– Но, Гарольд, если она несчастна, может, нам стоит подумать… не знаю, подумать, в чем причина.

Папа стонет.

– Хорошо, давай поговорим. Итак, почему, по-твоему, Беккет несчастна?

Мама отвечает не сразу. Тишину нарушает только стук ветра в окна.

– Ну… ты… ты иногда бываешь с ней излишне строг.

– То есть если она несчастна, то виноват в этом я?

– Я этого не говорила, но… я действительно думаю, что Беккет порой может казаться, то есть ей грустно оттого, – тут мама снова понижает голос, – что ты больше своего времени посвящаешь заботам о детях в твоей школе, а не о ней.

Скрипят ножки стула. Я догадываюсь, что это папа встает из-за стола.

– Мой отец был директором средней школы Хэвипорта на протяжении двадцати пяти лет. А до него – мой дед. Да, ради всего святого, мой прадед голыми руками помогал строить это треклятое место. Таков путь представителей моей фамилии, Диана. Мы – лидеры и учителя, я – Райан, и мой долг не только следовать этому пути, но и передать фамильное отношение к делу по наследству.

Папиного папу зовут Уоллес, и он не улыбается так, как улыбается другой мой дедушка.

– А та девочка, наверху в своей спальне, она никогда не станет лидером этого сообщества. Даже будь у нее миллион лет в запасе. Она слишком эгоистична, поглощена собой, одержима своими историями и этой абсурдной воображаемой подружкой. Ей давно пора научиться жить в реальном мире.

– Но, Гарольд, это всего лишь детские фантазии.

– А ты думаешь, что школа Хэвипорта или этот дом были возведены на фундаменте из каких-то там фантазий. Мечты наяву ни к чему ее в этой жизни не приведут. Мечтания – путь в тупик. – Я слышу, как мама начинает что-то говорить, но папа ее перебивает: – И кстати, я прочитал этот ее дикий рассказ, где она пишет о своем появляющемся по ночам дружке или подружке. Это какая-то перверсия, плод больного воображения, неудивительно, что она плохо спит по ночам. У нее голова забита всякой ерундой.

Пер-вер-сия. Интересно, что это за слово.

– Ты действительно хочешь знать мое мнение? – спрашивает папа.

– Конечно, конечно хочу.

– Так вот, мы должны отослать ее из дома. В школу-интернат. Куда-нибудь на другой конец страны. Иначе у нее никогда мозги на место не встанут.

– Гарольд… нет… – Мама начинает плакать. – Я тебе не позволю, она – все, что…

Слышу, как папа идет через кухню. Останавливается, наверняка рядом с мамой, наверняка теперь они стоят лицом к лицу.

– Ты хотела сказать – она все, что у тебя есть?

– Нет, не это… я просто… Прошу, не надо, не поступай так со мной, с ней.

– Я принял решение. Утром сделаю несколько звонков.

Смотрю вниз сквозь деревянные перила на телефон в холле.

Они собираются отослать меня из дома? В школу-интернат? Мне, наверное, должно быть из-за этого грустно, но я не грущу. Я хочу уехать. Я ненавижу это место.

– Ты винишь меня, да?

Это снова мама.

– Тебя? За что? – спрашивает папа.

Мама отвечает срывающимся от слез голосом:

– За то, что больше не могу иметь детей. За то, что не подарила тебе сына.

И снова надолго становится тихо. Но тишина неприятная, в такой тишине обычно происходит что-то плохое.

А потом папа отвечает:

– А почему я не должен винить тебя? – Голос у него равнодушный, и от этого даже как-то жутко становится. – Это твоя матка.