Барменша с прищуром смотрит на меня и, проводя влажной тряпкой по стойке, интересуется:
– А вы та самая самодовольная писательница из Лондона?
Я принужденно улыбаюсь:
– Да, она самая. – На экране моего телефона высвечивается эсэмэс: Линн уже в пути. – Большой бокал красного, пожалуйста.
– Желаете винную карту, мэм?
Я отрываюсь от телефона.
– О… конечно. Может, у вас есть «Мальбек» или…
Барменша с ухмылкой приподнимает брови.
Я выключаю телефон.
– Впрочем, сойдет любое, что предложите.
Пока барменша наливает мне вино, оглядываю паб.
Несмотря на данное Надии обещание почаще показываться в городе, с вечера понедельника я отходила от дома максимум до магазина на углу. Все это время я находила для себя самые разные занятия, например заполняла мусорный контейнер всяким хламом или просто, снедаемая чувством вины, бродила по дому с зашторенными окнами и без конца повторяла себе, что остаюсь здесь только с целью подготовить его к продаже.
Впрочем, понятно, что сделка заключалась не в этом, и потому сегодня я окунусь в ночную жизнь Хэвипорта и постараюсь раствориться среди местных жителей.
«Рекерс армс» заполнен наполовину; разговоры завсегдатаев пока негромко булькают, закипят они позже, другими словами, пятничный вечер только начинается. Женщина в кожаном топе курит с приятелем электронные сигареты, компания незрелых пацанов сидит с кружками лагера и хихикает в свои телефоны. А на заднем плане звучат какие-то однотипные рок-песенки посредственных исполнителей.
В дальнем углу под телевизором с плоским экраном на стуле рядом с микрофонной стойкой установлен обшарпанный усилитель.
Я сгребаю со стойки сдачу, отхожу к ближайшему столику, сажусь и, баюкая в ладонях бокал с вином, смотрю на ржавую головку микрофона.
Да уж, это место определенно не располагает к исполнению песен собственного сочинения. Надеюсь, у парня Линн достаточно толстая кожа…
– Беккет!
Я поворачиваюсь ко входу в паб и вижу Линн. Она складывает зонтик, а рядом с ней – сногсшибательно красивый молодой мужчина с гитарой за спиной.
– Прости, что опоздали, – извиняется Линн, пока они пробираются к моему столику, хотя они вовсе не опоздали. – Дождь начался, ну и… в общем, извини. А это Кай.
Я встаю им навстречу. Кай протягивает мне руку. Его пальцы сжимают мои.
– А ты, значит, Беккет, – говорит он с мелодичным шотландским акцентом.
Я совершенно растеряна, слова застревают в горле.
– Э-э… да… привет.
Он отпускает мою руку:
– Рад познакомиться.
Голос у него мягкий, успокаивающий, с легкой хрипотцой.
Я не спец по шотландским акцентам, но у Кая, похоже, акцент коренного жителя восточного побережья.
– Да, ну а ты… наверное, волнуешься из-за сегодняшнего выступления? – блею я в ответ, а сама стараюсь на него не пялиться.
Глаза у него темные, даже черные, почти как у меня.
– Ага. Но с другой стороны, это ведь всего лишь выступление в пабе, так что посмотрим, как оно пройдет. – Кай снимает гитару с плеча. – И знаешь, Беккет, хочу сказать – сочувствую, по поводу твоих родителей.
Я пытаюсь небрежно пожать плечами, но то, как искренне и с какой теплотой он это произнес, мешает среагировать легко, и я сдавленным голосом отвечаю:
– Спасибо.
– Так уж получилось, что не смог быть на похоронах.
У меня комок подкатывает к горлу, кажется, еще чуть-чуть – и разревусь на глазах у всех.
Поглаживаю шею и как можно спокойнее отвечаю:
– О, ничего страшного. Я сама на половине церемонии не присутствовала.
У Кая от удивления округляются глаза. А я… поджимаю пальцы на ногах.
И тут он приходит мне на помощь:
– Могу я предложить тебе выпить?
Я смотрю на свой все еще на две трети полный бокал.
– Конечно, почему бы и нет.
– Вина?
Мне становится неловко, и тут я краем глаза замечаю, как Линн ему кивает. А я-то чуть не забыла, что она тоже тут с нами.
Кай отходит к барной стойке, чтобы заказать нам напитки. Я молча сижу с Линн и постукиваю ногтем по своему бокалу, а она каждые несколько секунд нервно поглядывает на меня, совсем как девчонки на своих кавалеров на школьной дискотеке.
– Ну что, – говорю я и слегка киваю в сторону барной стойки. – Твой парень просто красавчик.
Линн резко выпрямляется на стуле.
– Что?
Она прямо не на шутку встревожилась.
Я провожу рукой по волосам:
– Просто хотела сказать, что он… славный.
Парни за столиком в другом конце паба разражаются смехом, я отпиваю глоток вина, а Линн начинает теребить свой рукав.
– Да, он славный. И мне он очень…
– А вот и я, – говорит Кай у нее за плечом, он ставит наши напитки на стол и целует Линн в макушку. – О чем решили без меня поболтать?
– О политике, о чем же еще, – как бы в шутку отвечаю я.
Кай сдерживает улыбку.
– Кто б сомневался. – Потом снимает гитару с плеча и указывает на импровизированную сцену. – Хотелось бы с вами тут потрещать, но пора воткнуть вилку в розетку и начать играть. Пожелайте удачи.
Мы хором отвечаем:
– Удачи.
Тут Линн отваживается посмотреть мне в глаза и говорит, но не мне, а себе под нос:
– Не сглазить бы.
Спустя еще десять минут Кай начинает играть. Никто из персонала паба его не представляет и даже просто не приветствует, а посетители игнорируют и начинают говорить громче, как будто хотят заглушить мешающий им голос. Под нежный перебор гитарных струн из кранов под давлением, шипя и пенясь, льется в кружки пиво.
Но когда Кай начинает петь, у меня волосы на затылке шевелятся.
– Вау, – шепчу я Линн, не донеся бокал до рта, – а он действительно хорош.
Пальцы Кая пританцовывают на грифе электрогитары, ее звуки чистые и переливчатые, как вода в горном ручье. Кай поет, прикрыв глаза, строки его песни мрачные, интригующие и прекрасно соотносятся с его меланхоличным акцентом.
Помню Рождество под дождем, Помню, говорил тебе, что все будет хорошо И даже лучше. Но мы выросли и разъехались, И теперь я тебя совсем не вижу.
– Это он написал?
Линн кивает, а я трясу головой: мне неловко оттого, что я в этом усомнилась. Неловко и неприятно.
Я вспоминаю, как впервые услышала альбом Джеффа Бакли «Grace». Мне тогда было четырнадцать. Помню, как держала в руках, не в одной, а именно в двух руках тот компакт-диск, смотрела как зачарованная на обложку и поражалась тому, что кто-то – с таким же устройством горла и связок, что и у меня, – способен так петь. Мне казалось, что это нереально.
Исполнительский талант Кая в «Рекерс армс» неуместен, он просто принадлежит другому миру. Кай использует свой голос как инструмент, легко переходит, нет – перелетает, словно на крыльях порхает, от хрипловатых тонов к фальцету, каким поют церковные гимны юноши на пороге своего возмужания.
К концу песни я ловлю себя на том, что часто моргаю и глаза мои полны слез. Отворачиваюсь от Линн и промакиваю глаза – я не плакала уже много лет.
– Спасибо, – под звуки заключительного аккорда скромно, но с достоинством говорит в микрофон Кай.
Мы с Линн хлопаем в ладоши. Но только мы с ней, и больше никто.
И дальше его сет проходит в том же духе. Кай исполняет очень поэтичные, сложные по содержанию и трогающие за душу песни – в основном свои, ну и несколько каверов. Мы с Линн хлопаем в полном восторге, а все в пабе удивленно поглядывают на нас, будто мы хлопаем пустому месту.
Так проходит минут сорок.
Пока я смотрю на то, как Кай подтягивает струны гитары, кто-то толкает меня под локоть, причем так грубо, что я роняю бокал на стол и вино красной лужей разливается по скатерти.
Круто повернувшись на стуле, вижу, как невысокий худощавый мужчина неспешно удаляется от нашего столика в обшарпанную кабинку возле туалетов и при этом держит в каждой руке по две бутылки сидра. Его приятели оживленно и громко беседуют, их столик весь в круглых следах от теперь уже пустых бокалов пива.
Мужчина бухается на мягкий диванчик и встречается со мной взглядом.
– Вот черт. Я что, разлил твою выпивку?
Я поднимаю открытые ладони, как будто нахожу этот его вопрос более чем странным.
– А что, разве не заметно?
Тут раздается резкий звон струн. Кай отстегивает ремень от гитары.
– Ну так, значит, ты должен купить ей вина, – громко, чтобы было слышно через весь зал, говорит он.
Невысокий жилистый тип глумливо хмыкает:
– Педик.
У меня даже челюсть отвисает.
– Ты что сказал?
Этот хамоватый тип поворачивается ко мне, а за ним по очереди все его приятели.
– Тебе-то какое дело? – спрашивает он, не убирая бутылку сидра ото рта.
А потом надолго к ней прикладывается.
Я трясу головой:
– Не отвечай вопросом на вопрос. Повторяю свой: что ты сказал?
– Я сказал… педик.
Я выпрямляюсь, а Кай поднимает ладонь, как будто пытается удержать меня на месте.
– Беккет…
– Дело в том, что я не поняла: ты представился фантиком тупым или просто сигаретку стрельнуть хотел?
В зале смолкают все разговоры.
Этот мелкий тип, не отрываясь, смотрит мне в глаза и говорит:
– Твой дружок поет, как девчонка.
– И?..
Тут он начинает раздувать ноздри. Один из его приятелей шепчет что-то ему на ухо, и он продолжает:
– Твой дружок поет, как девчонка… и мне это не нравится.
Я скрещиваю руки на груди:
– А ты похож на слепого крота, только тощего, и мне это не нравится, но что делать – такова жизнь.
«Крот» щерится. Кай встает на ноги.
– Я знаю, кто ты, – говорит «крот», выбираясь из-за стола, и тычет в меня пальцем. – Знаю, кем был твой отец и все такое.
Теперь он идет через зал, по пути натыкается на спинки стульев других таких же, как он, завсегдатаев паба, а те безропотно подвигаются, давая ему дорогу.
Я встаю ему навстречу. Пульс у меня учащается, но я вполне спокойно спрашиваю:
– Чего тебе надо?
Он останавливается в полушаге от меня.
– Хочу, чтобы ты у меня отсосала.
Я чуть подаюсь вперед, этого достаточно, чтобы почувствовать запах чипсов у него изо рта.
– Может, сам у меня отсосешь?
Раздается звук разбитого стекла, я сначала не понимаю его источник, но, опустив глаза, вижу, что «крот» покачивает зажатой в руке «розочкой» от бутылки из-под сидра.
Поднимаю взгляд и вижу за плечом «крота» Кая.
– Беги! – кричит он.
И я бегу.
Топот и звон опрокинутых на пол бокалов. Посетители устремляются к выходу из паба. Я не то что вижу, скорее чувствую Линн рядом и догадываюсь, что Кай держится у нас за спиной. Но оглядываться нельзя. Мужчины из кабинки у туалетов устремились за нами, к ним присоединились и другие, почуявшие драку завсегдатаи «Рекерс армс».
Воздух насыщен предвкушением насилия.
Барменша кричит, но что именно – не разобрать. То ли «помогите им», то ли «понаддайте». Но это без разницы.
Нам остается только бежать.
Выскакиваю на пустынную улицу. Холодный дождь колет лицо. Пытаюсь выбрать направление.
– Давай беги, малышка! – с издевкой кричит кто-то у меня за спиной.
И наши преследователи начинают улюлюкать и выть, как стая оборотней.
На бегу понимаю, что Линн хватает меня за руку.
Потом раздается такой звук, будто на асфальт уронили мешок с картошкой, а за ним – очередной залп грубых насмешек.
Я сбавляю шаг и разворачиваюсь.
Они припечатали Кая лицом к стене.
Крепко сжимаю руку Линн и смотрю ей в глаза.
– Стой здесь. И не двигайся.
Отпускаю Линн и мчусь назад к Каю.
Двое хамов из паба его разворачивают, а третий – мой «приятель» и, как теперь понимаю, их главарь – начинает пританцовывать в боксерской стойке. Причем с «розочкой» от бутылки он так и не расстался. В моем сознании вспыхивает картинка: «розочка» вонзается в живот Кая, тротуар окрашивается его кровью.
С диким криком бросаюсь вперед, а главарь в последнюю секунду отбрасывает «розочку» и кулаком бьет Кая под дых. Кай вскрикивает от боли и, как сапог, сжимается в гармошку, оседает на тротуар.
Я с разбегу врезаюсь в главаря этих уродов. Мой бросок застает его врасплох.
Мы падаем на мокрый асфальт. Происходит что-то вроде короткой схватки, и спустя три секунды он таки умудряется обхватить меня своими жилистыми руками. Потом рывком поднимает меня на ноги и прижимает плечом к стене.
Щерится, как почуявшая добычу дикая тварь.
Я стреляю глазами по сторонам.
Да уж, мы сумели собрать аудиторию.
Дыхание сбито, да и перед глазами – салют, но я все же не потеряла дар речи.
– Это тот самый момент… когда ты мне врежешь, да?
Жилистый «крот» шумно дышит через нос.
– Только трусы бьют женщин, – фыркнув, говорит он.
Я не вижу, скорее чувствую, как он сжимает опущенный кулак.
Смотрю ему в глаза.
– Так чего ж ты ждешь?
«Крот» не отводит взгляд, он хмурится и слегка покачивает головой, как будто мысленно сам с собой разговаривает. Потом сильнее прижимает плечом мою ключицу и… отпускает.
– Вали отсюда, – говорит он и сплевывает.
А потом кивает своим дружкам, и они всей компанией, не спеша, направляются обратно в паб.
Толпа сопровождавших их зрителей тоже рассеивается. Малолетки что-то бормочут себе под нос – явно разочарованы; ну еще бы, им ведь хотелось посмотреть на размазанные по асфальту кровь и сопли. Один из них зло пинает «розочку», та катится по тротуару и ударяется о мусорный бак.
Ко мне, прихрамывая, подходит Кай. У него на скуле уже расцветает синяк.
– Господи, Беккет, ты как? В порядке?
Тут и Линн подбегает, вся встревоженная, с мокрой, прилипшей ко лбу челкой.
– А… ну да, – отвечаю я и отряхиваюсь, как будто от пыли. – Вполне себе обычный вечер…
И тут кто-то кричит:
– Эй, вы!
Мы дружно оглядываемся на крик.
За пеленой усиливающегося дождя стоит какой-то мужчина и тычет в нашу сторону пальцем.
– Чтобы вас больше в этом пабе не было! Поняли меня?
Я смотрю на «Рекерс армс» с его забрызганными пивом ступеньками и трепыхающимся над входом флагом святого Георгия[7], и что-то мне подсказывает, что я смогу обойтись без дальнейших визитов в это заведение.
Линн
А потом мы «выгуливаем» Кая по моей улице. Он прихрамывает, а мы идем по бокам от него.
Они с Беккет болтают всю дорогу.
– И что, Кай, все твои сеты так заканчиваются? – спрашивает она.
Дом Кая по другую сторону железной дороги, то есть к востоку от нее, и я хорошо понимала, что мы после вечера в пабе, если он закончится вот так неудачно, пойдем ко мне. И поэтому утром, просто на всякий случай, потратила на уборку не один час, а два, если не три. И теперь в буфете в кухне нас ждет хорошее вино.
– Ага, – отвечает Кай, – лучшие именно так и заканчиваются.
Надо будет спросить, не хочет ли она чего-нибудь выпить. Но спросить надо как будто между прочим. Например: «Может, по глоточку вина?» Или: «Я бы сейчас выпила бокальчик. Кто составит компанию?»
– Ну, тогда ты всегда можешь сказать, что заработал синяк после «нырка со сцены».
Она может взять хрустальный бокал.
– А я, по-твоему, похож на любителей нырять со сцены в публику?
Мы подходим к калитке в сад у моего дома.
– Вот мы и пришли, – говорю я и толкаю ее ногой.
Мы все втроем, забывая уступить друг другу дорогу, проходим вперед. Кай с Беккет сталкиваются и начинают смеяться. Я тоже смеюсь, вернее, пытаюсь, и получается как-то неестественно.
– Может, перестанешь меня пинать? – хмыкая, спрашивает Беккет.
Кай хмыкает в ответ:
– Я тебя пинаю? Да ты прям как Лионель Месси.
Кто такой этот Лионель Месси?
Нет, это не мой сценарий, все должно было пойти по-другому.
Когда поднялись ко мне в квартиру, Кай садится на диван и закидывает ногу на ногу, а Беккет усаживается на подлокотник рядом с ним.
– Крутое местечко, Линн, – говорит Беккет, оглядывая комнату. – Очень бижу[8].
Я морщу нос:
– Би что?
– Бижу, – повторяет Беккет.
А Кай улыбается ей, как будто они сообщники.
Я указываю в сторону ванной комнаты:
– Пожалуй, воспользуюсь протоколом Ти-Си-Пи[9].
И сама краснею, а Беккет тем временем обращается к Каю:
– Знаешь, не было возможности сказать, но твой голос, он просто невероятный…
Я закрываю за собой дверь в туалет, сажусь на унитаз и давлю ладонями на глаза.
– Тише, успокойся, – шепчу я себе. – Перестань суетиться.
И вот так, сидя на унитазе, я слышу за стенкой их голоса.
Они не влюбляются, нет, они просто разговаривают.
– …знаешь, я и вправду подумал, что ты решила врезать тому парню, – говорит Кай, когда я возвращаюсь в комнату. – Чувствовал себя так, будто у меня объявился личный телохранитель.
Беккет небрежно пожимает плечами:
– Ну а я почувствовала себя в какой-то степени ответственной за тебя. Впрочем, оправдывая свое агрессивное поведение, могу сказать, что этот паб не место для исполнителя с эмоциональной энергетикой Джеффа Бакли.
У Кая округляются глаза.
– Ты сравниваешь меня с Джеффом?
Дело в том, что Бакли – его кумир.
– С чего ты взял? Я говорила об энергетике, и только, так что успокойся, рок-звезда.
Они флиртуют. Это понятно.
И понятно, что я приняла неверное решение.
– Вот, нашла антисептик, – говорю я, помахивая пузырьком с перекисью водорода.
Они одновременно поворачиваются ко мне. Оба такие красивые. И какие же у них темные глаза.
Нет, они не влюбляются.
Я промакиваю ватным тампоном скулу Кая, а Беккет продолжает:
– Всего лишь хотела сказать, что компания накачавшихся сидром маньяков – это не твоя аудитория. Выступать перед такими – все равно напрашиваться на неприятности.
Я давлю тампоном на скулу Кая. Он морщится.
– Прости. – Перестаю промакивать его ссадину.
– Все в порядке, милая. Слушай. – Он не то что тычет пальцем, но поднимает руку в сторону Беккет. – Я понимаю, о чем ты. Но с другой стороны, где, по-твоему, мне играть? Может, подскажешь адрес достойной площадки в нашем Хэвипорте? Стадион какой или театр?
Беккет улыбается:
– Тут ты прав. И думаю, любой художник так или иначе страдает из-за своего творчества. Только сомневаюсь, что Бакли реально получал по физиономии за свои песни.
Я снова раз-другой прижимаю ватный тампон к ссадине Кая.
Он шипит сквозь зубы:
– Ой, ничего-ничего, все норм, – но продолжает свой диалог с Беккет: – Слушай, Бек, я вырос на ферме в Шетланде, причем в компании братьев постарше, так что поколачивали меня не раз и не два.
Теперь он называет ее Бек. Не уверена, что мне это нравится.
– Шетланд? Ух ты. – Беккет смотрит в окно. – И как? После Шетланда Хэвипорт? Не кажется захолустьем?
– Вовсе нет. Наоборот, напоминает о доме.
Я роняю ватный тампон на колени и закручиваю пузырек с перекисью водорода.
– Ну, вроде все. Теперь получше?
Кай изображает улыбку:
– Намного. Спасибо. – Он вздыхает. – Но если не возражаешь, я, пожалуй, на боковую… Сон лечит.
Беккет изворачивается и смотрит на дверь моей спальни.
– Так вы вдвоем здесь живете?
Кай перехватывает мой взгляд, но я сразу отворачиваюсь – не хочу снова все это начинать.
– Нет, я просто… порой заваливаюсь к Линн.
Он с трудом встает с дивана, а я его на всякий случай поддерживаю.
Беккет молча за нами наблюдает.
– Спасибо, что поиграла со мной в медсестру, – шепчет мне на ухо Кай. – Обещаю, завтра на детских площадках драться не буду. Всем доброй ночи.
Он, прихрамывая, уходит в спальню и закрывает за собой дверь. В квартире становится тихо.
Я пытаюсь припомнить заготовленную по поводу бокальчика вина фразу.
Беккет зевает.
– Ну, мне, пожалуй, пора…
– Не хочешь выпить? – выпаливаю я, и она странно так мне улыбается. Я делаю глубокий вдох и продолжаю: – То есть… может, еще по бокалу чего-нибудь?
Беккет потирает шею. Она точно сейчас откажется.
– Ага… почему нет.
Я стискиваю зубы. Главное – не улыбнуться.
– Щас вернусь.
В кухне достаю из буфета специально заготовленную бутылку вина. На этикетке волнистым шрифтом – «Шатонёф-дю-Пап». Не знаю, действительно ли это хорошее вино, но цена двадцать один фунт – это больше, чем я вообще когда-нибудь в своей жизни выкладывала за бутылку. То есть прямо в три раза больше.
Разливаю вино по бокалам. Для меня бокал обычный, для Беккет – хрустальный. В процессе улавливаю запах и чуть не давлюсь от этого «аромата». Я красное вино вообще терпеть не могу, но она предпочитает именно красное, так что надо как-то себя к нему приучить.
Беру бокалы. Надо ли взять в комнату бутылку? Если возьму, смогу, если она проявит желание, освежить ее бокал сразу, не заставляя ждать. Но если я купила плохую марку вина, она, увидев этикетку, сразу это поймет. И может уйти.
У меня опять начинают дрожать колени.
Бутылку оставляю на кухне.
– О, спасибо, – говорит Беккет, принимая у меня бокал, а сама поудобнее устраивается на диване с несколькими подушками. – Какой красивый бокал. Чувствую себя прямо как королева.
Я сажусь рядом и поднимаю свой бокал:
– За тебя.
Но Беккет поднимает указательный палец:
– Нет, за тебя. Благодаря тебе я смогла почувствовать себя желанной гостьей в городе, где все и каждый меня ненавидят.
Мы чокаемся.
– Они просто тебя не знают, в этом вся проблема, – говорю я и снова принюхиваюсь к вину. От запаха аж живот сводит. – Если бы они знали тебя, как я…
– Ух ты, – перебивает меня Беккет и причмокивает. – Просто фантастическое красное. Даже не думала, что ты такой знаток, прямо коносьер, как говорят французы.
– О, никакой я не знаток, а это всего лишь «Шатонёф-дю-Пап».
– Черт, – поперхнувшись, говорит Беккет, – Линн, не стоило ради меня откупоривать бутылку с таким классным вином.
– Но я хотела выпить с тобой именно такое классное вино.
Беккет усмехается, по-доброму усмехается.
– Хорошо, тогда еще по глоточку.
Мы пригубляем вино и удобнее устраиваемся на диване. Я делаю совсем маленький глоток и в процессе напоминаю себе, что ни в коем случае нельзя морщиться. А это, кстати, очень непросто.
– Надеюсь, Кай в порядке, – говорит Беккет, поглядывая на дверь в мою спальню. – Вечерок выдался еще тот.
– Спасибо, что вступилась за него. Ты правда очень смелая.
– Точнее будет сказать – глупая.
– Я бы так не смогла.
– И правильно. Ты маленькая, в смысле, не с твоей комплекцией лезть врукопашную.
Я смотрю на вино в своем бокале и представляю, как эта красная жидкость опускается по моему горлу и дальше… Кажется, еще чуть-чуть, и срыгну.
– Прости… То есть мне правда жаль, что я там, в пабе, вела себя как тихоня. – Провожу языком по зубам, привкус неприятный, металлический такой. – Просто я… Ты меня немного пугаешь.
– Что? Почему?
– Ну, ты столько всего успела сделать или достичь, а я всего лишь работаю в офисе с какими-то скучными бумагами. Ты писательница, написала книги, получила за них разные награды. Люди не то что на тебя равняются, но, можно сказать, смотрят снизу вверх.
Беккет ставит бокал на кофейный столик.
– Вообще-то, эти времена уже позади.
– Но поверь, даже когда мы были детьми, я всегда считала, что ты особенная. Я тебя прям боготворила… – Тут я прикрываю рот, чтобы не икнуть. Не следовало этого говорить, но поздно – вино в голову ударило. – Я вроде как хотела быть как ты или тобой.
Беккет чуть склоняет голову набок и внимательно на меня смотрит.
А я отпиваю еще глоток вина.
– Честно, ты для меня была, как, что ли… мечта. Твои глаза, длинные волосы, твои разные там платья. А у меня что? Светлые, под «боб» стриженные волосы, мы ведь не могли позволить себе тратиться на парикмахеров, поэтому мама сама меня стригла и… и что-то я заблеяла.
– Нет, перестань, ты вовсе не блеешь. И я даже польщена, просто… – Она снова берет свой бокал. – Не стоит тебе думать обо мне в таком ключе. Жизнь у меня не подарок.
– Да, конечно, ты ведь потеряла родителей, понятно, что тебе грустно.
– Вообще-то, я не об этом говорила.
Я в очередной раз подношу бокал к губам и думаю, что, возможно, ошиблась с маркой вина. От этого у меня как будто в ушах зудит что-то.
– То есть ты не особо скорбишь?
У Беккет после такого вопроса как будто кожа на лице натягивается.
– Вообще, все сложно.
– То есть ты… Я хочу сказать… ты поэтому не…
– Да, поэтому я не приезжала. У нас, у Райанов, нет такого обычая, как, например, проводить вместе уик-энды. – Беккет смотрит куда-то мимо меня, как будто что-то припоминает. – Мама однажды приезжала в Лондон. Лет семь или восемь назад. И скажу тебе, визит не задался. То есть нам обеим было неловко друг с другом, и в результате мы просто бродили по музеям, причем молча.
Тут я думаю о том, что, возможно, стоит когда-нибудь навестить Беккет в Лондоне. Мы бы могли вместе побродить по музеям, например заглянуть в мадам Тюссо… Или покататься на прогулочном катере по Темзе. Да, мы бы отлично провели время.
– Но я понимаю, откуда берется такое отношение у местных. – Беккет смотрит в пол. – Ведь только бездушная тварь откажется навестить своего умирающего отца.
– И что получилось после его кончины? – спрашиваю я, но так, чтобы Беккет не поняла, насколько я взволнована.
Мы ведь сейчас и вправду просто разговариваем, разговариваем, как старые добрые друзья, ну или подружки.
– В смысле – получилось?
– Ну, ведь твоя мама осталась совсем одна, так что…
Беккет поворачивается ко мне и смотрит на меня черными как уголь глазами. Я напрягаюсь. Сейчас она разозлится. Я слишком далеко зашла, это все из-за вина.
– Прости, лезу не в свое дело…
– Да ладно, можешь не извиняться. – Беккет чуть приподнимает руку. – И в городе все именно так и думают.
Беккет несколько раз часто моргает. В спальне кашляет Кай.
– Просто… мама и я… в общем, кое-что случилось… – Она стучит кулаком по подлокотнику дивана. – Я ведь собиралась ее навестить. И билет на поезд, которым приехала в Хэвипорт, забронировала еще за неделю до ее смерти. Скажем так, планировалось великое воссоединение. – Беккет хмурится. – Но откуда ж мне было знать… Я даже не думала, что она была настолько привязана к отцу, так прикована к его гребаному духу, что после его смерти, господи, всего через пять дней, возьмет и наглотается снотворного. Я просто не могла себе такое представить. – У Беккет розовеют щеки. – Она умерла в полном одиночестве, и это моя вина.
Я придвигаюсь поближе и прикасаюсь к ее руке.
– Нет, ты не виновата.
Беккет молча смотрит на мою руку.
– Они… с мамами бывает все не так просто, – говорю я и убираю руку. – Моя воровала в магазинах. Такая у нее была зависимость.
У Беккет вытягивается лицо.
– О господи.
А я вспоминаю о пакете с целой кучей тюбиков помады у меня под кроватью. Я никогда ими не воспользуюсь, ни один даже не открою. А еще прямо сейчас, прямо под нами, под диваном стоит коробка с замороженными кормовыми мышами, которую я сегодня украла в зоомагазине.
– Я тоже ворую. У нее и научилась. – Вспоминаю, как у мамы загорались глаза, когда она в конце дня вываливала из сумки на кровать свою добычу: бусы, шоколадки… да хоть коробочки с канцелярскими кнопками. – Но я сейчас не об этом… Просто хотела сказать, что у тебя тогда, в детстве, было все, о чем я мечтала. Ты была умной, красивой девочкой, жила в большом доме и с хорошими родителями. У тебя была идеальная жизнь.
Беккет потирает большим пальцем пустой бокал. Возможно, она этого не понимает, но тогда ее жизнь действительно казалась идеальной.
Я указываю в сторону кухни:
– Еще вина?
Беккет не возражает, и я, вернувшись на кухню, наливаю нам еще по бокалу, до краев наливаю. Сердце часто колотится в груди. Все идет хорошо, даже слишком хорошо. Смотрю на темное вино и думаю о том, что собираюсь ей сказать, когда вернусь в комнату. О том, что никто не знает. О секрете, какой может связывать только самых близких друзей.
Отпиваю глоток прямо из бутылки.
– А ты действительно ничего не помнишь о своей жизни до того, как тебя отослали?
Я снова сижу на диване рядом с Беккет. Бутылка стоит на кофейном столике. Мелкий дождь тихо стучит в окно.
– Ничего, ну разве какие-то обрывочные воспоминания, и тех кот наплакал.
Я сглатываю, чтобы не рыгнуть, и понимаю, что реально запьянела.
– Странно как-то все это.
– Ты думаешь? – Беккет морщится. – А мне всегда казалось, что люди мало что помнят о себе в возрасте до восьми лет. Ко мне порой возвращаются воспоминания, но как вспышки, то есть ничего конкретного и никакой последовательности в этих вспышках не наблюдается. Но я точно знаю, что у меня в детстве довольно часто случались ночные кошмары.
– А ты помнишь своего воображаемого друга?
Беккет приподнимает одну бровь:
– У меня был воображаемый друг?
– Ну, э-э-э, – мычу я, притопывая ногой по ковру. Я знала, что она забыла. – Это была маленькая девочка.
– И почему я об этом не помню? У нее было имя?
– Да… Ее звали Беккет.
Я вижу, что она растерялась.
– Что?
– Та девочка… – Я указываю на нее пальцем. – Это была ты.
Мы смотрим друг другу в глаза. Беккет медленно открывает рот.
– Не понимаю…
А я улыбаюсь – мне нравится выступать в роли рассказчицы.
– Странновато, да? Я тоже никак не могла этого понять, но так ты мне сама говорила.
Я хорошо помню, как не могла взять в толк – зачем выдумывать друга, который в точности похож на тебя?
Беккет смеется:
– Хочешь сказать, я вообразила себе… плохую версию себя?
Я киваю:
– Да, ты просыпалась посреди ночи и видела ее, она стояла в углу твоей комнаты.
– Жуть какая. – Беккет смотрит на стену, потом снова на меня. – А она что… просто наблюдала за тем, как я сплю?
– Ну и еще всякое разное. Ты говорила, что она живет у тебя под кроватью. И иногда по ночам тянет за одеяло.
Беккет поджимает губы, как будто чувствует какой-то неприятный запах.
– Мерзость какая, прямо до мурашек. – Она склоняет голову набок. – Впрочем, это многое объясняет. У меня в детстве были проблемы со сном. И вроде бы родители как-то отвозили меня на прием к сомнологу. – Она прищуривается. – Но ты-то откуда все это знаешь? У тебя, видно, память отличная.
На память я не жалуюсь, но дело не в ней.
– …то есть у меня память дырявая как решето, а ты умудрилась так глубоко проникнуть в то, как была устроена моя психика в девять лет…
Я знаю все это, потому что больше двадцати лет назад украла твой дневник, который ты прятала под кроватью. В нем ты описывала свои ночные кошмары, писала о воображаемом друге, о том, что происходит в школе, и о своих проблемах с родителями. Обо всем.
– …и страшно то, что кошмары возвращаются…
А теперь твой дневник здесь, в этой комнате, прямо у тебя за спиной, я смотрю на тебя и вижу его на книжной полке.
– …как будто мое возвращение пробудило нечто в этом доме…
Я даже чувствую легкое возбуждение, когда вижу красный корешок твоего дневника у тебя за головой, а ты и не подозреваешь о том, что он так близко.
Ситуация, конечно, неловкая, но все равно в кайф.
– …даже как-то обидно, что я почти ничего не помню. Но я всегда любила писать, так что вполне могла вести что-то вроде дневника, согласна? Но у себя в комнате ничего такого не нашла, ни альбома, ни тетрадки. Может, все-таки еще слишком мелкая была для такого.
– Да, жалко, – механическим голосом отвечаю я.
– Или вела дневник, но потеряла.
Отпиваю глоток вина, как будто так могу смыть или загнать подальше чувство вины. Почти готова признаться, но все же еще не готова. Мы сближаемся, она допускает меня в свой мир.
– Знаешь что. – Беккет вдруг встает и оглядывается, как будто что-то ищет. – Я, пожалуй, пойду.
Я беру со стола бутылку.
– Не уходи…
Но Беккет уже надевает пальто.
– Прости… но мне надо вернуться и осмотреть другие комнаты в доме. Наверняка найдется что-то, что поможет мне вспомнить о том времени.
Она застегивает пальто, а у меня во рту появляется противный кислый привкус от всего этого выпитого вина.
Что, если она больше никогда не вернется?
– И еще раз спасибо за «Шатонёф». – Беккет направляется к двери. – Но в следующий раз не трать на меня последние пенни, ординарное испанское меня вполне устроит. Ладно, до скорого.
Мы спускаемся вниз, я остаюсь стоять на крыльце и смотрю, как Беккет уходит по тропинке в саду. Она еще раз оборачивается и машет мне рукой, а потом исчезает из виду. Я вся в испарине на нетвердых ногах поднимаюсь обратно. В желудке урчит, комок подкатывает к горлу.
Я ускоряю шаг, врываюсь в квартиру, а потом и в туалет и там уже опускаюсь на колени перед унитазом. Блюю вином, а похоже, как будто кровью со сгустками.
Но меня это не волнует, я все прокручиваю в голове слова, которые перед уходом сказала Беккет: «В следующий раз… Не трать на меня… испанское меня вполне устроит… до скорого…»
Я улыбаюсь, и тягучая красная слюна стекает в унитаз.
В следующий раз.
Беккет
Открываю верхний ящик.
Пусто.
Средний.
Пусто.
Нижний заедает и поддается только после того, как я дважды нетерпеливо дергаю за ручку.
Внутри разные случайные мелочи: батарейки на девять вольт, связка ржавых ключей, обувная коробка с мячами для гольфа. А в самом конце ящика, под куском мятой замши, – письма.
Достаю их и кладу на колени. Стопка довольно увесистая, перехвачена белыми эластичными резинками, и, судя по тому, что мне удается увидеть, послания написаны от руки.
Жадно снимаю резинки, морщусь, когда одна щелкает меня по пальцам, и веером раскладываю письма на коленях.
Это моя первая реальная добыча за ночь. В кухне все полки были пусты, как, впрочем, и полки шкафов в гостиной. Один разок я на несколько мгновений пришла в восторг, когда обнаружила в кладовой набитую бумагами картонную коробку, но, увы, бумаги эти оказались старыми экземплярами «Вестника Хэвипорта».
Но сейчас я наверняка наткнулась на что-то действительно ценное. Это могут быть любовные письма, медицинские рецепты, школьные табели.
Отец посчитал необходимым спрятать все эти бумаги в глубине ящика письменного стола в своем кабинете. Почему?
И тут я узнаю свой почерк.
Битва за Изумрудный мост.
Заголовок написан курсивом крупными, прямо скажем, далеко не идеальными буквами. Почерк детский. И это не письма, это мои истории.
Фантастическая повесть Беккет Д. Райан, автору восемь с половиной лет.
Может, он все-таки читал мои истории.
Я перелистываю страницы, и, когда попадаются названия, о которых не вспоминала уже столько лет, сердце у меня сжимается. Замок Террабайн, Дракния, даже Башни Морта – история с массой интересных задумок, из которой спустя годы, как из семян богатый урожай, выросла моя лучшая книга, мой хит – «Небеса Хеллоуина».
Отрываю взгляд от этих исписанных детским почерком листов и почти улыбаюсь.
Он сохранил мои истории. Да, спрятал подальше, но все же сохранил. Те немногие воспоминания, которые я сумела реанимировать за эту неделю, убедили меня в том, что отец игнорировал мои истории, надеясь, что я перерасту эту свою тягу к сочинительству. Но возможно, я ошибалась. Возможно, он, пусть эмоционально застегнутый на все пуговицы, верил в мой талант, верил настолько, что спрятал все эти истории в надежном месте.
Но потом я кое-что замечаю.
Один рассказ, только один, весь усеян пометками отца и на полях, и прямо по тексту. Злые, сделанные красной ручкой пометки, некоторые даже подчеркнуты, как будто учитель проверял плохо выполненное домашнее задание.
Смотрю на заголовок, и у меня перехватывает горло.
Я и мой воображаемый друг. Она приходит ночью.
Теперь я припоминаю, как писала этот рассказ. И как дала его отцу.
Дважды подчеркнутая, сделанная четким отцовским почерком пометка: Перверсия.
Потом еще: Отклонение от нормы.
И дальше:
Безграмотно
Учись писать по буквам
Вспоминаю, как он был недоволен, что я ему помешала с этим своим рассказом, а потом, взглянув на заголовок, умолк и притащил меня сюда, в свой кабинет. И здесь заставил смотреть на то, как оставляет свои яростные пометки напротив так старательно написанных мной абзацев. И ручка его скрипела, словно крысиные когти по стене.
Бегло читаю одну пометку за другой.
Тяга к жестокости
Неприемлемо
Тошнота подкатывает к горлу, но я не могу перестать это читать.
Слишком сексуализировано
Грубая лексика
Глупость!
Омерзительно
Безграмотно
Бессмыслица
ОМЕРЗИТЕЛЬНО
Покачиваясь, встаю со стула, и листки с тихим шорохом разлетаются по полу. Сердце грохочет в груди.
Мой рассказ в отцовском кабинете, исписанный его полными злости и желчи замечаниями, возвращает в реальность кое-что еще. То, что я похоронила глубже, чем воспоминания о том, как он писал красной ручкой эти пометки, даже не пометки, а обвинения… или ответы на обвинения.
Вот где их корень.
Побои.
Отец всегда снисходительно, даже пренебрежительно относился к моим фантастическим рассказам. Он категорически отказывался их читать, прямо указывая на то, что предпочитает уделять свое время делам школы и реальной жизни. То есть тому, что я в своем сопливом возрасте просто не способна понять и оценить.
Но этот мой рассказ… С ним все было по-другому. Он привлек внимание отца и подтолкнул его к самому краю.
Вот почему обстановка в отцовском кабинете показалась мне такой знакомой, притом что я готова поклясться – в детстве для меня это была запретная комната.
Здесь это случилось. Здесь это всегда и происходило.
Обрывочные воспоминания кружат в сознании, словно дети на карусели, я запускаю пальцы в волосы и тяну, как будто могу так от них избавиться.
Смотрю вниз и вижу его черные кожаные, безупречно начищенные туфли, они совсем рядом, рукой дотянуться можно. Помню, как он, перед тем как начинались реальные игры, шлепал меня, резко, сильно, с оттяжкой. От таких шлепков не остается следов.
Вспоминаю, что он говорил потом низким сдавленным голосом.
Хоть кому-нибудь скажешь, сильно пожалеешь.
А теперь заткни свой маленький ротик…
Бутылка рома с прошлой ночи все еще стоит, как часовой на двухтумбовом столе. Хватаю ее, откупориваю и делаю большой глоток. Ром обжигает горло.
Во мне закипает злость, я начинаю нервно ходить кругами по кабинету.
Вспоминаю похороны. Собрание горожан. То, с каким обожанием люди говорили о Гарри Райане, их хвалы Хэвипорту. Потом – «Рекерс армс»; розочка от бутылки; ссадина на скуле Кая; ревущая от злобы толпа под дождем.
Это место пропитано ядом. Это могила. Этот город сводит людей с ума.
Хватаю со стола телефон и открываю «ФейсТайм».
– Би? Ты как там? Что-то случилось?
На экране появляется широкая улыбка Зейди и копна ее вьющихся волос.
А я снова начинаю расхаживать по комнате.
– Мне надо что-нибудь разбить и желательно вдребезги, вот что случилось.
Зейди усаживается на диван и смотрит на меня во все глаза.
– Успокойся, солдат. Что-то ты у меня мелькаешь, даже не уследить.
Я медленно останавливаюсь.
– Прости, просто… Этот город. Этот дом. Меня тут все начинает доставать.
– А ты разве не должна была уже вернуться?
Зейди может вести себя как заядлая тусовщица, но она мой самый надежный друг. Она умеет слушать. И помнит обо всем, что я ей рассказывала.
– Ну, это долгая и скучная история. Но да, я остаюсь в Хэвипорте. Может, недели на две.
– Господи помилуй. Тогда, пожалуй, пришлю тебе в помощь партию граппы.
У меня получается улыбнуться, а Зейди приглушает звук своего телевизора.
– Слушай, Зейд… – Я откашливаюсь. – Помнишь, что я тебе рассказывала в «Кок энд боттл»[10] о моем отце?
Это было два года назад. Обычный вечер в пабе. Мы выпили лишнего – ну, такое с нами нередко случается, – но именно в тот вечер комбинация из эля и джина подействовала на меня необычным образом и сподвигла на откровения.
В этой жизни я никому, кроме Зейди, об этом не рассказывала.
– Конечно, – Зейди кивает, – конечно я помню.
Я понижаю голос, хотя дураку понятно, что в доме, кроме меня, никого нет.
– А здесь никто об этом не знает и никогда не узнает. – Хоть кому-нибудь скажешь, сильно пожалеешь. – Но теперь он на том свете, а они превратили его в какого-то святого. И мне ничего с этим не сделать. Он тут повсюду.
Зейди кривит губы:
– А тебе есть там с кем позависать? В смысле расслабиться, отвлечься от дурных мыслей?
– Ну, есть моя сталкерша, – отвечаю я, и Зейд усмехается. – Мы сегодня вечером в паб ходили, сблизились, так сказать. Но с ней что-то не так… Не пойму что… Странная она какая-то…
Я прокручиваю в голове события прошедшего вечера. То, как сидела с Линн на диване в ее миленькой квартирке и потягивала вино из хрустального бокала. А она прям заставляла себя «смаковать» вино, хотя я видела, что оно ей совсем не нравится. Вспоминаю, как она, пока мы разговаривали, смотрела куда-то поверх моей головы. Она определенно что-то от меня скрывает.
Я снова прикладываюсь к бутылке, но, оказывается, в ней уже ни капли не осталось.
– Знаешь, Би, в жизни частенько встречаются люди со странностями, так что я бы на твоем месте не стала так уж заморачиваться. – Зейди встает и тоже начинает расхаживать по комнате. – Ну и как там у них в пабе? Английские флажки и игровые автоматы с фруктами-ягодами?
Я бухаюсь во вращающееся кресло отца и расслабленно выпускаю бутылку, которая с приглушенным звоном падает на пол.
– Я там вроде как устроила небольшую стычку.
Зейд коротко смеется.
– Это ли не повод немного тобой погордиться?
Но я уже не смотрю на экран телефона – что-то на полу привлекло мое внимание.
– Би?
У меня под ногами на коричневом дубовом паркете лежит желтый, как старый зуб, конверт с грифом «конфиденциально».
– Эй, бестолочь.
Я снова смотрю на экран телефона.
– Прости, Зейди. Мне надо идти. Нашла кое-что. – Прижимаю ладонь к груди. – Но спасибо, куколка. Мне правда уже получше.
– Ну, если что, ты в курсе – я всегда на связи.
Выключаю телефон и, прищурившись, смотрю на конверт.
Поднимаю.
Он, наверное, выпал из найденной мной стопки рассказов. Только это никакой не рассказ. И адрес напечатан на пишущей машинке.
Тяжело вздыхаю и в холодной гробовой тишине открываю конверт.
Внутри письмо.
Шапка письма:
Клиника сна «Хороший отдых»
ОТЧЕТ О РЕЗУЛЬТАТАХ КОНСУЛЬТАЦИИ
Беккет Диана Райан, возраст: 9 лет
25 января 2000
Уважаемые мистер и миссис Райан…
Я отрываюсь от письма и тупо смотрю на стену.
Врач, занимающийся проблемами сна. Сомнолог.
Значит, я была права.