17

Баронесса, закутанная в роскошную серую шаль, грациозно и плавно, словно кошка, спускается по ступеням своего особняка в георгианском стиле.

Завидев меня, здоровается:

– Доброе утро, Беккет.

– Вы расстроены из-за меня? – спрашиваю я, пока она идет по гравийной дорожке мимо высокой, покрытой лишайником статуи древнего воина. – Но в свое оправдание я…

– Все хорошо, – перебивает баронесса и останавливается рядом со мной. – Я понимаю. Правда понимаю. Эта приключившаяся в пятницу вечером, скажем так, потасовка… Не стану притворяться, будто, услышав о ней, пришла в восторг. Но у меня был опыт общения с человеком, о котором идет речь, и он показался мне малоприятным.

– Малоприятным? – переспрашиваю я и засовываю руки поглубже в карманы пальто. – На мой вкус, определение малоподходящее.

Баронесса сдерживает улыбку:

– Ну еще бы. Кофе?

Спустя пять минут мы, каждая с чашечкой кофе в руке, стоим на мощеной террасе с видом на обширные земли Анкора-парка и наслаждаемся необычно ярким для зимы солнцем.

Поместье Надии расположено высоко над Хэвипортом, с северной его стороны. Отсюда отлично просматривается весь город и холмистый рельеф сельской местности, даже видна черная полоска Ла-Манша. Наверняка, когда баронесса с такой высоты оглядывает свое поместье, ей кажется, что она все держит под контролем. Ни дать ни взять королева в своем замке.

– Мне нравится ваш дом, – говорю я, отпив маленький глоток кофе. – Просторный.

– Двадцать шесть комнат, если быть точной.

Я оборачиваюсь и смотрю на гостиную, через которую мы прошли на террасу. Высокий золоченый потолок, рояль, на стенах – портреты предков.

Мне становится интересно: баронессе когда-нибудь бывает одиноко? А когда она поздно вечером проходит мимо одного из этих портретов, ей не кажется, что за ней кто-то наблюдает?

– Конечно, дом слишком велик для меня, – замечает Надия, словно прочитав мои мысли. – Но он мне дорог, я его очень люблю.

Я снова смотрю на сады. В центре идеально ухоженной лужайки мирно журчит каменный фонтан. Струи воды сверкают на солнце. В основании фонтана вырезаны три якоря.

– Тот, кто спланировал это место, определенно вдохновлялся связанными с морем образами, – говорю я, указывая на фонтан.

Надия отпивает глоток кофе.

– В доме еще несколько. Отсюда и название.

– О… о да. – Я подавляю зевок. – А я зову себя писательницей.

– Анкора – это латынь, – поясняет Надия и указывает в сторону города за холмами. – Если будете повнимательнее, увидите – в Хэвипорте они повсюду: на нашем геральдическом щите, на гербе школы, ну и так далее.

– И каково его значение, помимо очевидного?

– Якорь – символ надежды, особенно в христианской системе взглядов. Надежды и спасения.

Я вспоминаю, что сказала Надия при нашей первой встрече.

Гарольд, он был символом надежды, а у нас тут в Хэвипорте с надеждой на будущее не очень-то хорошо.

Отвернувшись от Надии, смотрю на лабиринт из живой изгороди за садами и думаю о гербе школы. Вспоминаю, что почувствовала, когда на прошлой неделе впервые прошла мимо него.

Якорь не ассоциируется у меня с надеждой. Он подталкивает меня к мыслям о чем-то тяжелом и ржавом, о том, что тянет тебя на дно, держит под водой, пока ты не утонешь в собственных страхах.

– Кстати, – продолжает Надия у меня за спиной, – я в пятницу говорила со своим агентом по недвижимости, процесс продажи запущен и идет полным ходом.

Густая глубоководная слизь сочится из разрушенной стали.

– Что?.. О да, это хорошо, спасибо.

– И план относительно детского приюта тоже. Я связалась с подрядчиками, так что, как только сделка по продаже будет завершена, мы в кратчайшие сроки отремонтируем ваш старый дом.

Маленькая девятилетняя Беккет выглядывает из кабинета моего отца.

У нее выпученные белые глаза, слишком большие для моего лица.

Она похожа на паука.

Я не могу спать в темноте. А ты?

– Беккет? – Надия прикасается к моему плечу, и я мгновенно возвращаюсь в реальный мир. – С вами все в порядке?

Я встряхиваю головой:

– Да… да, все прекрасно, просто… залюбовалась вашим лабиринтом.

– Согласна, он производит впечатление. – Надия вздыхает. – Знаете, я за все эти годы научилась жить с мыслью, что никогда не стану матерью. Но с одним ничего не могу поделать – постоянно представляю, как бегаю там с парочкой своих малышей, мы счастливы и хохочем как сумасшедшие.

Чуть запрокинув голову, смотрю на ряд высоких окон в великолепных рамах, который тянется вдоль всего первого этажа.

– А вы никогда не думали о том, чтобы открыть детский приют здесь, в этом доме? – спрашиваю я, прикрыв ладонью глаза от солнца. – Тут вы могли бы приютить половину населения Хэвипорта.

– Если коротко – да. Но Чарнел-хаус больше подходит для задуманного мной проекта. И по площади, и по атмосфере. Есть в нем какое-то особенное очарование, вы со мной согласны?

Я смотрю на свой кофе и представляю родительский дом.

Стоит на своем углу и постепенно ветшает.

– Пожалуй, да.

– Кроме того, Эндрю незадолго до смерти попросил меня позаботиться о том, чтобы однажды Анкору открыли для гостей нашего города. Он хотел, чтобы это поместье стало местом притяжения для туристов.

– И вы выполните его просьбу?

– Со временем обязательно. Но пока буду двигаться пошагово от одного проекта к другому. И кстати, у вас-то как успехи?

Нервно хмыкаю:

– Я что, теперь один из ваших проектов?

– Можете это и так назвать, – с теплой, почти материнской улыбкой отвечает Надия. – Ну же, выкладывайте. Как вы?

– Хотите знать, чем я занята, кроме нанесения увечий местным и участия в заварушках?

Надия приподнимает брови, изображая, будто удивлена таким моим наглым ответом.

– Я лишь интересуюсь, как вы осваиваетесь в Хэвипорте, как вам живется в родительском доме. Удалось вспомнить что-нибудь о прежней жизни в нашем городе?

– Вообще-то, да. – я вспоминаю о найденных в кабинете отца бумагах и о его желчных пометках на полях моего рассказа. Это мой воображаемый друг подтолкнул его к насилию. – Но все эти воспоминания безрадостные. Пока что.

Надия на секунду задумывается, а потом спрашивает:

– Вы всё?

– Что – всё?

Она показывает на чашку у меня в руке.

– Ах да. Спасибо.

Надия берет у меня чашку, ставит ее на ближайшую скамейку и указывает на дом.

– Давайте вернемся. Мне есть что вам показать.

И глаза у нее при этом как-то подозрительно возбужденно блестят.

Надия устраивает для меня экскурсию по первому этажу.

Извилистый маршрут ведет мимо подсобных помещений и кладовых, мимо винтовых, неизвестно куда уводящих лестниц, по напичканным разным антиквариатом залам приемов, из окон которых открываются панорамные виды на Анкору.

И пока мы бесшумно идем по устланным коврами коридорам, за нами с суровыми лицами и неподвижными глазами наблюдают расставленные через равные промежутки бронзовые бюсты – предположительно предки покойного мужа баронессы. Как будто головы казненных ночных стражей следят за сохранностью богатств своих хозяев.

Наконец входим в небольшое, похожее на библиотеку или читальный зал помещение. Надия подходит к одному из книжных стеллажей, поднимает руку и прикладывает ладонь к самому широкому корешку.

– Неужели вы собираетесь продемонстрировать мне некое тайное подземелье?

Надия оглядывается на меня и слегка прищуривается.

– Не совсем.

Она давит на корешок книги, и вдоль одной стороны стеллажа появляется тонкая светящаяся полоска. Надия выпрямляет руку, полоска становится шире.

У меня отвисает челюсть.

Весь стеллаж с тихим шуршанием поворачивается, и Надия жестом приглашает меня пройти внутрь. Я проскальзываю мимо нее, прямо как Алиса в Зазеркалье, и оказываюсь в небольшой квадратной комнате с низким потолком.

Освещение здесь мягкое, как и шикарные кожаные кресла, а на одной из стен установлен экран.

– Да у вас тут свой домашний кинотеатр, хитрюга вы эдакая.

Надия покачивает головой характерным для индусов образом, у такой их реакции может быть сотня разных значений. Я улыбаюсь, потому что впервые вижу это в ее исполнении.

– Вообще-то, мне больше нравится называть это место просто кинозал, – говорит она.

Я медленно провожу пальцами по обитой тканью стене, ощущение очень приятное. В кинозале уютно и тихо, легко могу представить какого-нибудь чудака, который с удовольствием укроется здесь от внешнего мира на несколько дней, только прежде, как белочка, запасется орешками.

Стоило мне об этом подумать, замечаю в дальнем углу под экраном нечто знакомое – застекленный шкаф на двух колесах, а внутри подвешенная над металлической решеткой кастрюля.

– Да у вас тут попкорнмейкер! – со смехом восклицаю я. – Нет, это не просто кинозал, это сто процентов – кинотеатр.

Надия закрывает вращающуюся дверь и пожимает плечами:

– Как скажете.

– Интересно, а что тут было в старые добрые времена? Винный погреб? Потайная подземная темница?

– Боюсь, все куда прозаичнее. – Надия уже отошла в дальний конец комнаты и что-то набирает на ноутбуке. – Угольный бункер. Когда я его переоборудовала, попросила строителей добавить фиктивный книжный стеллаж, потому что… а почему бы и нет? – Она перестает печатать и оборачивается. – Грешна – люблю прокрадываться сюда в воскресные вечера с бутылочкой вина и плиткой темного шоколада и всю ночь напролет смотреть старые фильмы времен моей юности. Классику Болливуда и все в таком духе.

– Звучит потрясающе.

– Так и есть.

Надия снова покачивает головой, как это делают только индусы. Здесь она явно чувствует себя раскрепощенно.

– Знаете, – говорю я, заглядывая в попкорнмейкер, – когда я подписала с «Парамаунт» контракт на экранизацию моей книги, то меня сразу начали посещать наяву разные постыдные фантазии на тему, как я потрачу гонорар, если франшиза выйдет на экраны. И домашний кинотеатр в моем списке шел под номером один. – Я перестаю разглядывать внутренности попкорнмейкера и выпрямляюсь. – Но в моем, конечно, было бы джакузи.

– А вместе с ним реальные проблемы с сыростью, – замечает Надия и снова склоняется над ноутбуком.

– Это да.

Я прохожу через комнату и плюхаюсь в одно из кресел. Ощущение такое, будто утопаю в гигантских размеров зефире.

– И что же сталось с этими вашими фантазиями наяву, Беккет?

– А? Что?

Надия появляется за спинкой моего кресла.

– Ваша мечта о джакузи в домашнем кинотеатре. Чем все закончилось?

– О… ну… – Я выпрямляюсь, чтобы поприличнее, а не развалившись сидеть в кресле. – Фильм провалился, продажи книги прекратились, и теперь моя карьера спущена в унитаз. Но все же лучше не зацикливаться на прошлом, согласны?

– Согласна, только что-то мне подсказывает, что вы еще не распрощались с этими вашими мечтами наяву.

Надия смотрит мне в глаза, а мне почему-то становится жарко.

Быстро отвожу взгляд и показываю на экран.

– А для чего мы здесь? Не думаю, что вы пригласили меня сюда на дневной просмотр болливудских мюзиклов?

– Да, верно. Если позволите… – Надия направляет на экран небольшой пульт. На экране появляется расплывчатый кадр. – Я продемонстрирую вам совсем недавно смонтированный фильм «Школьный праздник».

С этими словами она снова ускользает, нажимает на клавишу ноутбука, и фильм начинается.

Похоже на домашнее видео, но не современное, а древнее, из тех, где в нижнем левом углу указывались время и дата съемки. У этого – PM 3:27 июль 12 1997. Снимал явно любитель – картинка подрагивает, но я четко вижу залитое солнцем игровое поле, толкающихся у футбольных ворот ребятишек и болельщиков – взрослых, которые дружески переговариваются и то и дело хлопают, подбадривая игроков.

Звука пока нет, картинка от этого кажется какой-то нереальной, а я сижу, утопая в мягком кресле, слушаю тихое гудение проектора и под аккомпанемент этого гудения в меня проникает предчувствие чего-то жуткого.

– Где… откуда это у вас?

Надия устраивается в кресле рядом со мной, и в это время включается фонограмма: визжат дети, свистят родители, слышны глухие удары по мячу.

А потом в кадре появляется мой отец.

– Это с одного из благотворительных уик-эндов, которые организовал Гарри в далекие девяностые, – отвечает Надия. – Мой хороший друг Кеннет Оллман – у него было старое фотоателье за пассажем – прислал мне эту пленку после городского собрания, подумал, что я смогу как-то ее использовать для детского приюта. – Она поглаживает себя по подбородку длинными красивыми пальцами. – Например, смонтировать из этих съемок рекламный ролик и разместить его на нашем веб-сайте. – Надия поворачивается ко мне. – Я бы хотела, чтобы вы это посмотрели.

К ногам отца подкатывается футбольный мяч, он останавливает его носком кроссовки и тут же отбивает в поле.

Я напрягаюсь и во все глаза смотрю на экран.

– Помаши нам, Гарри, – говорит человек за кадром, очевидно упомянутый ранее Кеннет. Снова это прозвище – Гарри, как же оно меня бесит. – Кто выигрывает?

Отец смеется:

– Точно не я.

В это время к нему подбегает маленький мальчик и доверчиво так, даже с любовью, обхватывает его за ноги. Отец рассеяно опускает руку ему на плечо.

– Я сейчас забью гол! – заявляет мальчик и убегает.

Отец бросается за ним:

– Если догоню – не забьешь…

Я чувствую, как Надия украдкой на меня поглядывает, и понимаю, о чем она думает. Она ожидает, что эти милые сценки вызовут у меня воспоминания о счастливых деньках, которые я проводила со своим отцом, как мы с ним беззаботно смеялись и играли на какой-нибудь залитой ярким летним солнцем лужайке.

– Эй, Гарри! Подойди на секундочку, – зовет из-за камеры Кеннет.

Отец разворачивается и направляется к экрану. Его лицо озаряет широкая, радостная улыбка. Такой улыбки в моих воспоминаниях точно нет.

Волосы у него взъерошены от бега, рукава рубашки закатаны, ворот расстегнут. Он расслаблен и полностью доволен происходящим.

– Гарри, скажи нам несколько слов о сегодняшнем дне. Для тех, кто посмотрит это в будущем.

Отец запыхался и раскраснелся. Он откидывает челку со лба.

– Даже не знаю, с чего начать. Сегодня выдался прекрасный день, и я хотел бы поблагодарить всех, кто принял в нем участие. Насколько я могу судить, на достойные и важные проекты для нашей школы и города были собраны сотни фунтов… – Он прерывается, потому что на него снова налетает тот мальчишка. – Привет, Ральф, как тебе наш праздник?

– Лучший… в мире! – заявляет мальчишка и убегает из кадра.

Отец снова поворачивается к экрану.

– Вот видишь… дети одобряют, – говорит он и смеется. – Но… хочу повторить – спасибо всем, кто сделал этот праздник возможным. Без…

– Брось, Гарри. Если бы не ты, ничего бы не состоялось. Хоть раз признай свою заслугу.

Отец скромно отмахивается:

– Это командная работа, Кен. Только сообща…

– Можно это выключить, пожалуйста?

Я смотрю на свои колени, сердце колотится с бешеной скоростью, вибрирует, как заводная игрушка.

Надия моментально вскакивает с кресла.

– Простите, Беккет. – Она исчезает в конце комнаты и останавливает видео. – Я не думала, что это может вас расстроить.

– О, все в порядке… Вы здесь ни при чем… Просто это не он. По крайней мере, не для меня.

Гарольд на том видео не тот человек, который меня терроризировал, не тот мужчина, который на протяжении сорока лет год за годом подавлял мою мать и в итоге сумел сломить ее дух. Да, я крайне мало помню о том периоде своего детства, но из фрагментов, всплывающих в моей памяти, складывается картинка, отличная от той, что я только что видела на экране. Получается, отец каким-то образом сумел разделить свое «я» надвое. Один Гарольд, прекрасный и благородный, для жителей Хэвипорта, а другой, гадкий и жестокий, для нас с мамой.

В кинозале Надии тепло и уютно, но, когда я, стиснув зубы, смотрю на застывший на экране образ отца, меня бросает в озноб. В этот момент существование моей воображаемой подруги, моего альтер эго внезапно обретает смысл. Одна Беккет, психически нормальная и, в общем-то, самая обыкновенная девочка – для светлого времени суток, а для темного – другая, злобная, с извращенной психикой.

Это мне, должно быть, от него передалось.

Надия присаживается на подлокотник кресла.

– Я подумала, что следует вам это показать. Не надо было, да? – с болью в голосе спрашивает она.

И я чувствую укол вины из-за того, что так остро среагировала на какие-то старые съемки со школьного праздника.

– Да нет, не волнуйтесь так. Вы же просто хотели помочь, – заверяю я Надию, откидываюсь на спинку кресла и смотрю на свои руки. – Знаете, в последний раз я с ним говорила в его день рождения. Ему тогда шестьдесят исполнилось. Мы уже много лет не разговаривали, но в то утро я решила что-то изменить, так сказать, навести мосты, ну или мостик. – Я мысленно возвращаюсь в тот день, слышу металлические нотки в его голосе, который к тому времени стал для меня почти чужим. – Сначала мы были вежливы друг с другом, но это длилось недолго. А потом он втянул меня в какой-то бессмысленный спор. Я сорвалась и назвала его желчным стариком. Он не остался в долгу – сказал, что Райаны всегда могли гордиться собой, всегда были уважаемыми членами общества, что Райаны – это семья лидеров, а я все это разрушила. Сказал, что в этой жизни никогда ничего не достигну, и еще сказал больше ему не звонить. – Я потираю ладонь большим пальцем. – Именно тогда мой третий роман включили в список бестселлеров «Санди таймс», и он шел под вторым номером.

Надия тихо охает.

– Отец знал об этом?

– Вряд ли.

– И вы ему не сказали?

– Это ничего бы не изменило. – Я закрываю глаза. – А теперь… Господи, я не представляю, как о нем скорбеть, и даже не знаю, хочу ли этого. – Поворачиваюсь к Надии. – Но если я не приму его смерть, не посмотрю ей в лицо, что тогда? Думаю, она изгадит всю мою жизнь.

Надия смотрит на меня, но видно, что думает о чем-то своем.

– Беккет, я должна вам кое в чем признаться, – вдруг говорит она и как будто бы краснеет, в полумраке не разобрать. – Я не была до конца честна с вами.

– По поводу чего?

Надия взвешивает пульт на ладони и пробегает пальцем по кнопкам.

– Помните, я рассказывала вам о том, как мой отец эмигрировал в Англию? Как в итоге мы оказались в Хэвипорте, он открыл ресторан, ну и так далее?

– Ну да, помню.

– Я сказала, что это его неравнодушное отношение к бедным вдохновило меня на открытие детского приюта и… в общем, это правда. Но не вся.

Я выпрямляюсь в кресле – Надии удалось меня заинтриговать.

А она убирает прядь волос за ухо и продолжает:

– У меня с отцом были непростые отношения. Он был очень заботливым, глубоко сочувствовал бедным, искренне хотел улучшить их жизнь, но в то же время был одержим статусом. Что, впрочем, неудивительно для человека, который вырос в обществе с кастовой системой, а в эту страну эмигрировал, что называется, без гроша в кармане. И когда я вышла за Эндрю и стала баронессой, он, понятное дело, был в полном восторге оттого, что я так стремительно обрела высокое положение в обществе, ведь всего пару десятков лет назад в Мумбаи мы были крайне бедны, то есть буквально существовали на грани нищеты.

Он часто мне говорил: «Нади, теперь ты принадлежишь к элите. Разыграй правильно свои карты и сможешь достичь самой вершины». Он мечтал о том, чтобы его дочь, то есть я, попала в список почетных гостей по случаю дня рождения королевы, стала Дамой, а то и кем повыше. Честно говоря, я думала, что все это как-то слишком, похоже на раздувание щек, но часть меня, которая никуда не делась и навсегда неразрывно связана отцом, как будто он засел в моем разуме, чувствовала иначе. Престиж, желание быть принятой при дворе не отпускали меня. И я бы солгала, если бы сказала, что мне ни разу не приходило в голову, что организация детского приюта… может поспособствовать… ну…

– Появлению после вашего полного имени еще парочки букв?[11]

Надия морщится, как будто ее больно ущипнули, но при этом умудряется коротко рассмеяться.

– Именно. Да уж, гордиться тут нечем.

Я отрицательно качаю головой:

– Не скажите. Вы меняете этот город к лучшему.

– Вы очень добры, Беккет, – с кривой улыбкой говорит Надия, – но в душе я понимаю, что мои намерения не так чисты, как кажется. Да, я делаю это для Хэвипорта, но и для себя тоже. И для отца.

Надия стискивает зубы, и мне на мгновение кажется, что она сейчас расплачется, но она делает глубокий вдох, резко выдыхает и продолжает:

– Он умер двенадцать лет назад, но я все еще чувствую его присутствие в моей жизни, как будто он за мной наблюдает. Это нормально?

Я киваю, а у самой при мысли о том, что отец может за мной наблюдать, о том, что он все еще остается где-то в темных углах Чарнел-хауса, спина между лопатками холодеет.

– Отличная из нас вышла парочка, – говорю я и выдавливаю смешок. – Две дочери, преследуемые умершими отцами. Для старины Фрейда просто именины сердца.

Надия приподнимает одну бровь.

– Ну, как сказал один великий философ… Горе внушает страх и не поддается осмыслению.

Этой фразой она застала меня врасплох.

– Погодите, это же…

Надия кивает:

– Из «Небес Хеллоуина».

– Вы читали мою книгу?

– На этой неделе я все ваши книги перечитала. Вы очень талантливы, и я не удивлена, что вы как автор имели такой успех.

– Ключевое слово – «имела».

Надия долго на меня глядит, а потом выключает пультом экран.

– Думаю, хватит на сегодня просмотров, – говорит она уже на пути к потайной двери и, пока я выбираюсь из кресла, успевает ее открыть. – Сегодня выдался такой чудесный день, грех сидеть взаперти. Почему бы вам не прогуляться на пляж и не насладиться солнцем, пока оно еще не зашло?

На пути к выходу из кинозала в последний раз оглядываюсь на большой темный экран. Не могу представить, как выглядит пляж Хэвипорта. Уверена, когда была маленькая, мы постоянно туда ходили, но эти воспоминания стерлись у меня из памяти.

– Что ж, неплохая идея. Свежий воздух и все такое.

– И когда будете там прогуливаться, сделайте мне одолжение, загляните на пирсе в кафе «На берегу». Для местных это самый настоящий центр досуга, и там подают морковный пирог – пальчики оближешь.

Мы уже в кабинете. В окна льется яркий солнечный свет.

Я киваю Надии:

– Может, так и сделаю. Не хотите составить компанию?

– Увы, не могу, надо просмотреть архитектурные планы будущего приюта. – Надия закрывает дверь-стеллаж. – Но вы ведь за прошедшую неделю наверняка успели с кем-нибудь подружиться, разве нет? Есть у вас хоть парочка добрых приятелей, с кем можно отведать чудесный морковный пирог?

Я вспоминаю о Линн, и мне в голову приходит одна идея.

Конечно, не следовало бы этого делать.

Не следовало бы, но я все равно сделаю.

18

Продуваемый всеми ветрами пляж Хэвипорта впечатляет своей не имеющей излишеств красотой. На волнах, там, где их касаются лучи холодного, как горный хрусталь, зимнего солнца, словно покачиваются россыпи бриллиантов. Длинная песчано-галечная полоса практически пустынна, если не считать парочки любителей прогуляться вдоль берега и резвящейся собаки.

Я бреду по пляжу, временами пинаю какой-нибудь камешек или крупную пустую ракушку и вдруг понимаю, что начинаю впадать в совершенно несвойственную мне сентиментальность. В воздухе витает острый запах водорослей и соленой воды. Я много лет не была на этом пляже, но узнаю этот запах, он засел где-то на задворках моего сознания.

Когда холод начинает кусать щеки, я, с трудом поднявшись на дюну, направляюсь в кафе «На берегу», которое стоит в самом дальнем конце пирса.

Пирс Хэвипорта, этот реликт ушедшей эпохи, являет собой остов, изъеденный ржавчиной, который выступает над водой, словно ожидающая своей смерти изголодавшаяся кошка. Здесь пустынно и тихо, как на пляже, практически все аттракционы и продуктовые палатки закрыты на зиму.

Не спеша иду по дощатому настилу и то и дело смотрю под ноги. Сквозь щели видно, как мелкие волны с шипением накатывают на ржавые сваи.

Кажется, я припоминаю, как в детстве вот так же подглядывала за волнами, только летом. Шла в лиловых сланцах по пирсу, с любопытством смотрела в щели между досками на водовороты подо мной и представляла, что будет, если доски вдруг разъедутся в стороны и я с тихим всплеском упаду в темную пучину.

В очередной раз подняв голову, замечаю неподалеку любопытную скособоченную фигуру, ну или некий прислонившийся к перилам объект. Застекленный шкафчик, высотой с голову или две, установлен на металлический корпус, весь во вмятинах от бесчисленных ударов, и укрыт чем-то вроде деревянной беседки. Внутри застекленного шкафчика находится верхняя часть одетого манекена, а на фасаде надпись: «Что скажет бабуля? Ответ ждет вас».

Замедляю шаг и останавливаюсь. Это один из допотопных гадательных автоматов. Устроены они просто: вы опускаете в щель монету, и прорицатель или ясновидящая, сидящая в шкафу, раскрывает вам ваше будущее.

Подхожу ближе, приглядываюсь к манекену: это Бабуля – и тут же скисаю. Лучшие деньки Бабули явно остались в далеком прошлом: один ее глаз закатился, веко второго опущено, будто она пребывает в каком-то немом экстазе, а потрескавшийся рот чуть приоткрыт; удерживающие нижнюю челюсть болты намертво схвачены слоем сырой, превратившейся в грязь пыли.

Пристальнее вглядываюсь в это лицо, и у меня сводит живот.

Кажется, я ее помню.

Может, мы с Линн приходили сюда?

Подначивали друг друга скормить гадательному автомату свои монетки, чтобы оживить эту старую леди?

По ощущениям вполне похоже на правду. На то, что так и было на самом деле. Но когда я представляю, как стою здесь и, приподнимаясь на цыпочки, пытаюсь заглянуть в этот гадательный автомат, в моих воспоминаниях я одна, Линн рядом со мной нет.

На табличке надпись жирными буквами: «ВСЕГО 50 ПЕНСОВ. ЕСЛИ ХВАТИТ ДУХУ!»

Вставляю монету в щель, подталкиваю, слышу, как она, постукивая о нутро автомата, падает вниз… И снова наступает тишина, как ничего и не было.

Две секунды. Пять.

А потом: клац-дзынь-клац-клац.

Автомат оживает.

Откуда-то из его глубины начинает звучать простенький, похожий на цирковой марш или что-то вроде того мотивчик. Челюсть Бабули с тихим щелчком отваливается. Ее голова дергается сначала влево, потом вправо. Музыка звучит все громче, пока наконец Бабуля не поворачивается в мою сторону и не шамкает потрескавшимися губами.

Но звуки, которые издает Бабуля, не похожи на человеческую речь. Они какие-то гнусавые и мяукающие, как у жалобно хныкающего младенца.

Нет, этот автомат явно работает неправильно.

Внезапно скулеж и мяуканье сменяет серия отрывистых гласных звуков, Бабуля выдает их, как пулеметную очередь:

– А-а-а-а-а… а-а… а-а-а…

– Что с вами не так, леди? – вопрошаю я.

– А-а-а-а… э-э-э… а-у… э-э-э…

Аккуратно стукаю Бабулю кулаком, надеясь таким образом привести ее в чувство, но она продолжает, заикаясь, тарахтеть дальше. А когда она, глядя в мою сторону, открывает и закрывает рот, как подыхающая рыба, я чувствую, что у меня почему-то напрягаются икры.

Что-то медленно появляется у Бабули изо рта. Что-то темное и блестящее. Это жутко и в то же время омерзительно, но я, будто загипнотизированная, не могу оторвать от Бабули глаз. Между ее желтыми зубами, словно язык, выползает на свет толстая полоска кожи. Толстый черный язык.

– Он не работает, мисс.

Я прижимаю кулак к груди, от шока даже в ушах зазвенело. Рядом со мной возникает девочка лет десяти и тычет пальцем в автомат.

– Что? – спрашиваю я сдавленным голосом, но достаточно громко, чтобы перекрыть издаваемую автоматом скачкообразную музычку.

– Она больше не разговаривает. Сломалась.

Снова смотрю на Бабулю, она теперь окончательно умолкла и смотрит на меня в ответ с открытым, как будто от ужаса, ртом. И изо рта у нее ничего не свисает.

Того кожаного языка никогда и не было.

Это все плод ее больного воображения, Диана.

– Эта Бабуля проглотила мои последние пятьдесят пенсов, – мрачно говорю я. – Как думаешь, она мне их вернет?

Девочка качает головой:

– Не-а.

Я, прищурившись, смотрю за стекло на Бабулю и тихо, с неприязнью бормочу:

– Старая ты ведьма. Ты задолжала мне предсказание.

Бабуля таращит на меня свои косые глаза, и я почти наяву слышу, как из ее длинного крашеного горла вырывается низкий скрипучий голос:

Я приду к тебе ночью, девочка. Приду, когда в том доме будет темно, хоть глаз выколи. Приду и засуну пальцы в твой маленький влажный ротик.

– Она сломалась. Стоит такая с тех пор как Ли Мейсон пнул ее позапрошлым летом, мисс, – деловито информирует меня девочка. – Так что вы не услышите, как она говорит.

Я сую руки в карманы.

– Что ж, может, оно и к лучшему.

Девочка уходит, напевая под нос какую-то песенку, а я смотрю ей вслед и представляю маленькую Беккет примерно в том же возрасте, вижу, как она громко топает по пирсу в лиловых сланцах и на ходу размахивает ведерком. Поворачивает к перилам – ее привлекла чайка с чипсом в клюве.

Я же иду в конец пирса к кафе «На берегу».

– Привет. Можно один флэт уайт[12], пожалуйста.

Женщина за стойкой вытирает руки о фартук и подходит к кассе. Еле сдерживаюсь, чтобы не попросить, чтобы молоко было овсяным. Но эти лондонцы, они такие… В общем, я не хочу, чтобы ко мне относились как к столичной штучке.

– Конечно, – говорит женщина и, легко прикасаясь к сенсорному экрану, вводит мой заказ. – Что-нибудь еще?

Быстро сканирую выставленные в застекленной витрине глазированные и посыпанные сахарной пудрой пирожные и печенье. А потом вспоминаю совет, что дала мне Надия.

– Ах да, конечно, еще кусочек морковного пирога, пожалуйста. Слышала, он у вас убийственно вкусный.

Женщина улыбается:

– И не ослышались. – Она отклоняется чуть назад и обращается к девушке, которая протирает стойку у нее за спиной: – Эмс, будь добра, один флэт уайт.

Я быстро осматриваюсь.

Учитывая, насколько пустынным был пирс, в кафе на удивление многолюдно, а после тишины на побережье гул голосов посетителей создает особенно теплую и уютную атмосферу.

За столиками – целые семьи: дети что-то рисуют, а взрослые «баюкают» в ладонях горячие алкогольные напитки. Те из посетителей, кому в районе двадцати, сидят с ноутами. Пожилые попивают дымящийся чай, кто-то отвлекается, чтобы откусить кусочек бутерброда, а кто-то предпочитает бутерброду сдобную булочку с маслом.

– Итого четыре девяносто пять, – говорит женщина за кассой.

– Карточки принимаете?

– Принимаем, без проблем.

Она протягивает мне валидатор, я машу перед ним банковской карточкой.

Валидатор пикает; женщина мельком, но прицельно смотрит мне в глаза.

– Вы Беккет Райан, верно?

Замираю, не успев до конца вернуть карточку в бумажник.

– Ну… да, – отвечаю я и пытаюсь считать выражение ее лица. – А почему спрашиваете?

Она возвращает валидатор на место.

– Я – Джульет. Мой муж – Джозеф, это он выступил против вас на городском собрании.

– Ух ты. – У меня начинают гореть щеки. – И что, в честь этого меня сейчас отсюда выставят?

– Господи, нет. Совсем нет. И слушайте, честно говоря, лично я думаю, что та статья Джозефа в «Вестнике Хэвипорта» была нетактичной. И я ему прямо в лоб так и сказала.

Опускаю бумажник в сумочку.

– Спасибо. Спасибо вам.

Джульет сгребает со стойки бутылочную пробку и бросает ее в мусорное ведро.

– Да и сдается мне, не все в этой истории так просто. Просто вообще ничего не бывает. – Она отряхивает друг о друга ладони. – А когда имеешь опыт осуждения всем сообществом, дважды подумаешь, прежде чем бросить чужака на съедение волкам.

– О чем это вы?

Джульет украдкой смотрит через плечо:

– О том, что мы знаем, каково быть чужаками в этих краях.

Я снова, сдвинув брови, «сканирую» кафе.

Да, заведение Джульет определенно процветает, и рекомендовала мне его одна из самых, если не самая значимая и авторитетная фигура Хэвипорта.

– Знаете?

Джульет приподнимает брови, как будто я не в состоянии сложить два и два.

– А вы попробуйте залезть в шкуру первых чернокожих владельцев кафе, здесь, на побережье, причем в конце девяностых, а потом еще разок задайте этот вопрос.

Она говорит все это, слегка улыбаясь, но я чувствую в ее интонации горечь и снова начинаю краснеть.

– Да уж, точно непросто было.

Бариста ставит мой кофе на стойку рядом с Джульет и плавно отходит.

– Спасибо, дорогая, – благодарит ее Джульет и, взяв кухонное полотенце, проводит им полумесяцем по стойке. – Мы поимели пару кирпичей в окно плюс граффити на стене. Подумывали уехать отсюда.

– Да уж, не позавидуешь.

Джульет подбоченивается:

– Так и было, но мы не сдались. Мы выстояли, и теперь все это в прошлом. Вот ваш кофе. – Она пододвигает ко мне мой флэт уайт с выведенными на пенке морскими волнами.

– Спасибо, Джульет.

– Не за что. Через секунду будет вам морковный пирог.

Я осматриваю зал в поисках свободного столика, а Джульет как будто спохватывается:

– И, Беккет…

– Да?

– Дайте им время. В смысле местным. – Джульет, не выпуская полотенце, указывает на вход в кафе. – И поверьте, далеко не все в Хэвипорте такие, как тот клоун в «Армс». Этот тип у нас тут имеет определенную, прямо скажем, не лучшую репутацию…

– Понимаю.

И тут выражение лица Джульет меняется.

– Похоже, кто-то хочет привлечь ваше внимание, – говорит она, глядя мне за спину.

Я оборачиваюсь и не могу сдержать улыбку.

Он пришел.

19

Линн

Она улыбается.

Мне это не нравится. Мне это совсем не нравится.

А теперь она идет от стойки и поднимает руки для обнимашек.

И он тоже.

Я вижу их, а они меня – нет, потому что я стою, укрывшись за гадательным автоматом.

Кай расставляет руки для обнимашек, и Беккет прижимается к нему так, будто он ее собственность.

Мой парень и моя лучшая подруга встречаются втайне от меня.

А я смотрю, спряталась и смотрю из своего укрытия, как они болтают, смеются и… начинают влюбляться. Обсуждают меня, смеются над Линн с ее причудами. Ждут, когда солнце опустится за горизонт, кафе закроется и они смогут пойти домой. Вместе. И потрахаться.

Я не хочу этого видеть. Жалею, что пришла сюда, но теперь уже не могу уйти. Надо остаться и принять это. Я должна об этом знать.

Думаю, это мое наказание за то, что тайком просматривала его переписку в «Фейсбуке»[13].

Беккет

– Ну и скоро Линн подтянется? – спрашивает Кай, когда мы отстраняемся друг от друга.

– Она… – отвечаю я, потирая шею, – она не придет.

Кай вскидывает голову. Он явно растерян.

– Я ее не пригласила.

Кай с приоткрытым ртом медленно кивает.

– То есть… только мы двое?

– Да, прости. Это странно?

Пожалуй, немного странновато.

– Да нет, не странно. Нормально, в общем. Я просто… – Кай достает из заднего кармана бумажник. – Что будешь пить?

Жестом патрульного выставляю перед собой ладонь:

– Этот круг за мной.

– Но тебе не обязательно…

– Я хочу. К тому же у меня ведь не было возможности ответить в пабе, помнишь? За то, что я, не специально конечно, но все-таки спровоцировала того недоумка броситься на тебя.

Кай со смехом прикасается двумя пальцами к зеленовато-фиолетовому синяку.

– Ты в этом не виновата.

Я морщусь:

– Но вроде так оно и было?

– Ладно, в любом случае, – он убирает бумажник, – я это ценю. Флэт уайт, пожалуйста, с овсяным молоком.

– Вот дьявол.

Кай удивленно смотрит на меня:

– Ты в порядке?

– Да, просто была не в курсе, что овсяное молоко добралось до этих мест.

– Ну, знаешь, за пределами М25[14] не сплошь деревенщина живет, встречаются и приличные люди.

Кай тепло улыбается, а я с виноватым видом опускаю голову.

– Ты прав, и поделом мне. Морковный пирог?

– О да, большой кусок. Он у них тут отменный. А я пока займу нам столик.

Спустя еще несколько минут мы сидим друг против друга за столиком в углу кафе. На столе перед нами дымящиеся чашки с кофе и тарелки с треугольными кусками морковного пирога. Кай проверяет свой телефон и кладет его экраном вниз рядом с чашкой.

– Надеюсь, ты не против, что я нашла тебя в «Фейсбуке», – говорю я, отламывая вилкой кусочек пирога. – Просто подумала, что было бы неплохо, ну, не знаю… позависать где-нибудь.

– Конечно не против. – Кай поднимает чашку и смотрит на меня темными глазами. – И как у тебя дела, после того пятничного вечера? Кажется, это принято называть боевым крещением.

Отправляю в рот маленький кусочек пирога.

– Ну, ни в какие потасовки я больше не ввязывалась, так что можно сказать – хорошо. – Пирог тает на языке. – Господи, какое блаженство, это даже лучше, чем секс.

Кай понимающе кивает и опускает чашку на стол.

– Тут все дело в секретном ингредиенте.

– И что же это за ингредиент? – спрашиваю я, не прожевав очередной кусок пирога.

Кай подается вперед и, понизив голос, шепчет с акцентом уроженца Хайленда[15]:

– Секрет в ананасе.

– Ой, да брось ты.

– Не брошу.

– А тебе-то откуда об этом знать?

– Оттуда, что я сам готовлю отличный морковный пирог. – Кай откидывается на спинку стула. – Ананас – залог успеха. А если хочешь, чтобы начинка была посочнее, добавь коричневый сахар и столовую ложку греческого йогурта.

Начинка посочнее. Он со мной флиртует?

Отламываю вилкой еще кусочек пирога.

– Ты и готовишь, и поешь, прямо идеальная домохозяйка из пятидесятых. Есть что-нибудь, чего ты не умеешь, Кай Каннингхэм?

– Очевидно, с самозащитой у меня плоховато, – говорит он и указывает на свое «боевое ранение».

Я откладываю вилку.

– Ну, ты певец любви, а не войны.

Кай «проглатывает» улыбку.

– Хорошая строчка. Из тебя получился бы неплохой писатель.

Я промакиваю губы салфеткой.

– А ты забавный.

– Да нет, просто играю. – Кай вращает чашку на блюдце. – Ты хорошо пишешь, Бек, лучше чем хорошо.

– Я… что? Ты-то откуда знаешь?

– Откуда и все – читал твои книги. – Кай искоса поглядывает на меня и говорит: – Похоже, ты удивлена.

– Так и есть.

– Ничего удивительного, Линн постоянно о тебе говорит, вот я и захотел понять, что ее так зацепило.

Мы умолкаем и просто смотрим друг другу в глаза. Я думаю о том, что Кай назвал меня Бек, хотя мы с ним едва знакомы. И в его исполнении это прозвучало чертовски сексуально.

– Ну а ты неплохо говоришь, – парирую я и разрываю зрительный контакт. – И поешь, как ангел. Как… мальчик из церковного хора под кислотой.

Кай смеется:

– С такими саунд-байтами[16] ты и в «Роллинг Стоун» могла бы неплохо подрабатывать.

– А если серьезно, ты никогда не думал заняться музыкой профессионально?

Кай морщится:

– Ну уж нет. Хотите – верьте, хотите – нет, но я никогда не хотел стать какой-то там поп-звездой.

– Да ладно, все хотят стать поп-звездами, – говорю я и отковыриваю вилкой кусочек глазури со своего пирога. – Просто сдается мне, что с твоим талантом, если бы ты переехал в Бристоль, или в Лондон, или еще куда, где есть достойные музыкальные площадки…

– Площадки – это не для меня, слишком плоско, – говорит Кай и подмигивает.

– А ты остряк.

Кай улыбается:

– Может, это потому, что вырос в Шетланде. Мое воспитание было… нестабильным. А переехав сюда, единственное, чего я хотел – это стать нормальным, ну, самым обычным парнем, найти девушку и как-то обустроиться в этой жизни.

– И ты ее нашел.

Кай как-то странно на меня смотрит, а я прижимаю ладонь к столу и уточняю:

– Это я о Линн.

Кай берет чашку с кофе.

– Ну да, Линн. Я ее нашел.

Я тоже беру свою чашку. Мы несколько смущенно отпиваем по глоточку кофе, а вокруг нас тихо звякают столовые приборы и лепечут малыши. Случайно глянув в окно, вдруг понимаю, что солнце уже поблекло, а небо стало голубовато-серым. На пирсе по-прежнему пустынно, если не считать той девчушки да стайки бездельников-голубей, ну и еще кто-то вроде притулился за гадательным автоматом. Да уж, странный выбор, на пирсе можно найти место и поприятнее, чем рядом с косоглазой Бабулей.

– Беккет?

– А? Что?

Кай собирает ложечкой пенку с кофе.

– Ты как будто на пару миль улетела.

– Прости. – Я снова смотрю в окно, фигура за Бабулей исчезла. – Так о чем мы говорили?

– О том, что не стать мне поп-звездой, – говорит Кай и с удовольствием втягивает губами пенку с ложечки.

– А, ну да. – Я ставлю чашку на блюдце. – Не знаю, может, ты с самого начала выбрал верный курс по жизни. Я же, как исполнилось двадцать, маниакально пыталась выстроить карьеру, как будто бежала от чего-то – на самом деле бежала от этого города, – а теперь вот вернулась и начинаю кое-что понимать. Например, почему людям здесь нравится. – Указываю на его чашку кофе. – К тому же теперь, когда овсяное молоко добралось до южного побережья, первый веганский бранч в Хэвипорте не за горами. С такими переменами и Лондон никому не нужен.

Кай смеется, причем похоже, что искренне.

– Вряд ли ты была бы здесь счастлива, – говорит он, выдержав небольшую паузу. – Да, я едва тебя знаю, но это очевидно. Ты натура творческая, и ты слишком…

– Эгоистична.

Я вспоминаю отца, и это слово непроизвольно срывается у меня с языка. Хорошо помню, как подслушивала их с мамой разговор. Отец тогда сказал: «Она слишком эгоистична, поглощена собой, одержима своими историями».

– Нет, вовсе нет. – Кай отрицательно качает головой. – И знаешь, тебе действительно следует научиться видеть себя так, как тебя видят другие.

Я быстро оглядываю зал.

– Ты ведь не об этих людях сейчас?

– Нет, не о них. Я о твоих друзьях. О Линн.

– Кай, она знает меня не лучше, чем ты.

– Сейчас да. Но когда вы были малышками?.. Вы ведь были лучшими подружками.

Я раздуваю щеки и шумно выдыхаю.

– Вот ты о чем.

– О чем?

– Обо мне и Линн. О нашей легендарной дружбе.

Кай откидывается на спинку стула и слегка хмурится.

– Ладно, давай объясню. – Я приглаживаю волосы ладонями. – Дело в том, что, пока я не вернулась сюда неделю назад, я почти ничего не помнила о своей жизни до того, как меня отправили в школу-интернат. То есть у меня реально не осталось воспоминаний о тех временах.

– Да-а, Линн что-то такое мне говорила.

– Но теперь, когда я живу здесь, в родительском доме, воспоминания возвращаются, пусть обрывочные, но все же… Это похоже на картинки из моего детства. – Я смотрю Каю в глаза. – И Линн там нет.

У Кая желваки играют на скулах, он коротко уточняет:

– И?..

– Тебе не кажется это странным? Она говорит, что мы были лучшими подружками, что называется «не разлей вода». Но я вынуждена верить ей на слово, потому что вообще ее не помню.

Кай пожимает плечами и отрезает кусочек пирога.

– Ну, мало ли… это еще ничего не значит.

– Как знать, как знать…

Кай замирает с вилкой в руке.

– О чем ты?

– Она могла все выдумать.

Кай кладет вилку на стол, проводит пальцем по подбородку с двухдневной щетиной и снова понижает голос до этого хрипловатого, но такого нежного шепота:

– Если и так, а я сомневаюсь, что это так, разве это имеет значение?

– Конечно имеет.

– Почему?

– Не поняла.

– Разве ты не можешь… ну, позволить ей в это поверить?

Я скептически фыркаю:

– Да брось.

– А почему нет?

Теперь уже я понижаю голос до шепота:

– Потому что это какая-то невообразимая хрень, Кай, вот почему.

– Слушай. – Он подается вперед и ставит локти на стол. – Я знаю Линн, как никто другой, и поверь, она чиста, в ней при всем желании и капельки дерьма не сыщешь. Так что, говорю тебе, если она и выдумала эту вашу дружбу, она сто процентов в нее верит. И если Линн в нее верит, пусть даже это все ее фантазии, может, не стоит запариваться по этому поводу?

Я скрещиваю руки на груди:

– Что-то мне некомфортно от всего этого.

Кай мельком смотрит в окно, а потом снова на меня.

– Сдается мне, ты уже догадалась, что у Линн по жизни куча проблем. Мы иногда по воскресеньям обедаем с ее родителями. Так вот, это те еще ребята. Линн в этом смысле не позавидуешь. Ее мамаша – клептоманка. Если хочешь знать мое мнение, она психически нездорова, но никогда не проходила лечение. А папаша? Как по мне, он ментально в порядке, но при этом старый греховодник и алкаш. Даже странно, что мы в ту пятницу не свиделись с ним в «Рекерс», он ведь практически безвылазно там торчит.

Я опускаю голову и покусываю ноготь на большом пальце.

– Пойми, – продолжает Кай уже не так настойчиво и агрессивно, – у Линн была непростая жизнь, а твое возвращение в Хэвипорт для нее как проблеск надежды.

Опять это слово – «надежда».

– Понимаешь? Так зачем лишать ее этого лучика света? Кому от этого плохо? Она ведь никому не причиняет вреда.

Я давлю ладонями на глаза.

– Наверное, ты прав.

– Ага, мы, шотландцы, ребята смекалистые.

Медленно отпиваю глоток кофе и признаю:

– Знаешь, я действительно считаю, что это все очень мило.

– Что?

– То, как ты к ней относишься. Приглядываешь, что ли.

Кай секунду или две смотрит на меня странно, как будто не видит на самом деле, а потом бормочет себе под нос:

– Кто-то же должен присмотреть за малышкой.

Мы умолкаем, и мне от этой затянувшейся паузы становится даже как-то неловко.

В углу фыркает и журчит кофемашина.

– А ты действительно идеальная домохозяйка, просто мечта, – говорю я и подцепляю вилкой кусочек морковного пирога.

Кай улыбается:

– Можешь звать меня Фанни Крадок[17].

– И потеря для музыкальной индустрии – это приобретение для Линн.

– Думаю, да.

– А жаль, – говорю я, еще не прожевав очередной кусочек пирога. – Жаль, потому что именно такие люди, как ты, ответственны за создание лучших образцов поп-музыки всех времен и народов.

Кай кивает, причем с очень серьезным видом:

– Ну да, так и есть.

– «Биффи Клайро», «Могвай», «Симпл майндс»[18].

Кай указывает на меня пальцем:

– «Тинэйдж фанклаб».

– «Иисус энд Мэри чейн».

– «Эй-си/Ди-си», технически они тоже шотландские.

– Ага. И… о… «Праймэл скрим»?

– «Праймэл скрим»! – Кай хлопает в ладоши. – Я на них вырос.

– «Скримаделика» – великий альбом.

– Альбом моего детства. Даже не могу это выразить, Бек. – Кай погружается в воспоминания, и его глаза словно светятся изнутри. – У моих старших братьев была та старая кассета, и я практически ничего, кроме нее, в ту пору не слушал. И когда сейчас слышу «Лоадэд», всякий раз словно возвращаюсь в то время.

– Что да, то да, но, если брать написание песен, «Мувинг он ап» никому не переплюнуть…

Остаток дня пролетает незаметно: разговоры, смех, кофе… В этой атмосфере я напрочь забываю о холодных, необжитых уголках Чарнел-хауса, о призраке умершего отца, о беспокойстве, которое вызывает у меня Линн… Вообще обо всем.

Потому что, если честно, я уже много лет не сидела вот так с малознакомым мужчиной за одним столиком и не болтала так откровенно несколько часов кряду.

И если бы кафе не закрывалось, а Джульет не была близка к тому, чтобы выгнать нас с помощью швабры, думается мне, мы бы так просидели еще не один час.

Линн

Прости, Беккет… Все так запуталось… Ты, наверное, теперь меня возненавидишь…

– Эй, мисс. Просыпайтесь, вы, что ли, заснули, мисс?

Кто-то пытается меня разговорить. Я открываю глаза.

– Не след вам здесь спать, – говорит откуда-то сверху детский голос.

Я смотрю вверх:

– Что?

Надо мной стоит маленькая девочка. Я ощупываю то, на чем лежу, и понимаю, что это доски.

– Не след вам здесь спать, – повторяет девочка. – Как-то спал здесь один дяденька, а тогда был большой прилив, и его смыло в море. Теперь он живет в гроте.

Я сажусь и прислоняюсь к чему-то твердому и вроде как металлическому.

– Где… где я?

– Вы с Бабулей, мисс. И знаете что? Вы разговаривали во сне, вот.

Меня бросает в дрожь. Я опираюсь руками на то, что у меня за спиной, и встаю. Когда оборачиваюсь, вижу, что на меня из застекленного шкафа смотрит предсказательница будущего.

Бабуля. Кафе. Получается, я тут в какой-то момент присела, а потом задремала.

– Погоди-ка. Нет, Беккет…

– Она все равно больше не работает, – перебивает меня девочка.

И тут я замечаю, что двери кафе «На берегу» уже закрыты, а внутри пусто.

– Сколько ни ждите, не дождетесь, она ни с кем больше не говорит, – продолжает девочка.

Я прижимаю костяшки пальцев к глазам.

Боже, как же я устала. С тех пор как вернулась Беккет, я почти не спала, просто лежала ночи напролет на кровати без сна и думала о том, что скажу ей при встрече. Представляла ее лицо.

– А когда кафе закрылось?

Девочка пожимает плечами:

– Не знаю, только что.

Я беру ее за плечи.

– А ты видела, видела, как двое – мужчина и женщина – уходили вместе из кафе?

– Не хватайте так, мне больно.

– У нее короткие темные волосы и глаза темные, а он… небритый немного.

– Да, да, видела я их… Отпустите меня, ладно?

Девочка пытается вырваться, но я крепко ее держу.

– Когда они ушли?

– Отцепитесь, мне больно!

– Говори – когда?

– Да не знаю я! – со слезами на глазах кричит мне в лицо девочка. – То есть знаю – вот только недавно ушли.

Тут я наконец ее отпускаю и смотрю в начало пирса.

– Куда? В какую сторону они пошли?

– Туда. – Девочка указывает за кафе-мороженое на прибрежной дорожке.

Указывает в направлении дома Кая.

Я встаю на ноги и иду по дощатому настилу пирса к берегу.

– Нельзя так хватать людей! – кричит мне в спину девочка.

Но я не слушаю и просто ускоряю шаг.

Возможно, уже слишком поздно.

20

Беккет

– Хочешь чего-нибудь выпить? – предлагает Кай, когда мы сворачиваем с прибрежной дорожки на сонную жилую улицу, и указывает в сторону железной дороги. – Я живу по ту сторону моста.

Я не готова к окончанию вечера, но что-то, не пойму что, не дает мне покоя.

– Ну…

Представляю веснушчатое и такое юное лицо Линн, ее доверчивые глаза. Когда я в пятницу, как бы между прочим, заметила, что ее парень очень даже ничего, мне показалось, что она после такого едва сдержалась, чтобы не расплакаться.

Если бы она знала, что мы сейчас вместе, это точно стало бы для нее ударом.

Кай вскидывает голову и ждет, чем я закончу фразу.

– …ну да, почему нет. Звучит очень даже заманчиво.

Мы идем дальше мимо безмолвных домов, и тишину нарушает только звук наших шагов по подмерзшему тротуару.

Пока идем, отправляю Зейди эсэмэску со свежими новостями.

Беккет: Секси шотландец пригласил к себе. Как идея? Ужасно?

Зейди: Видела фотки. ИДИ. Если б не мои предпочтения, у этого парня были бы проблемы.

Я прикусываю щеку, чтобы не рассмеяться. И вообще чувствую себя неловко, как школьница на свидании с красавчиком из выпускного класса.

– Извини, – говорю я, убирая телефон в сумочку, – это моя лучшая лондонская подруга.

Кай улыбается.

– Да без проблем.

Мы сворачиваем с дороги на железнодорожный мост. Я смотрю вниз на пути: повсюду мусор – пакеты из-под чипсов и баллончики от веселящего газа, между шпалами лежит одинокий ботинок, его распущенные шнурки напоминают вывалившуюся из тарелки лапшу.

– Сдается мне, высокомерные особы типа тебя избегают визитов в гетто, – говорит Кай, когда мы спускаемся с моста на другой стороне и заходим в район жилой застройки. – То есть заглядывают сюда, только если закончился кокс или захотелось купить нелегальные фейерверки.

– Тут ты меня подловил, – говорю я, оглядываясь по сторонам. – Ничего здесь не узнаю.

Этот небольшой «придаток» Хэвипорта, в буквальном смысле расположенный не на той стороне от железнодорожных путей, еще беднее, чем весь остальной город. Большинство домов с виду заброшены, стекла в окнах грязные и часто потрескавшиеся, а палисадники заросли сорняками. И да, Кай прав: в детстве я, может, и ходила через мост, чтобы добраться до маяка, но все равно тот мой маршрут, очевидно, шел в обход этого района. И сдается мне, отец, как бы ни был он «близок к простым людям», все же не заходил так далеко от дома.

Снова сообщение.

– Секунду, – говорю я, выуживая телефон из сумки. – Сейчас я от нее отделаюсь.

Зейди: Кстати… есть свежая инфа о Линн?

Беккет: Кай говорит, у нее доброе сердце. Просто проблемы с родителями.

Зейди: Тогда, может, тебе попробовать найти ее стариков? Они еще там живут? Хорошо бы тебе поговорить с теми, кто знал ее в детстве.

Позади нас слышится какой-то приглушенный звук. Как будто кто-то чихнул, но успел прикрыть нос и рот ладонью.

Я замедляю шаг и, резко обернувшись, смотрю вдоль улицы.

– Это что было?

Вечер в Хэвипорте выдался холодный, и я думала, что, кроме нас, тут по району никто не слоняется.

Кай выпячивает нижнюю губу:

– Лиса, наверное.

Я, хмурясь, смотрю на него.

Кай ускоряет шаг.

– Идем уже, мой дом как раз в конце этой улицы.

Жилище Кая резко контрастирует с соседними: чистый, ухоженный, в викторианском стиле, с торцевой террасой, крашеными зелеными воротами и довольно милым палисадником. Перед входом коврик «Добро пожаловать», а на стене у двери – подвесная корзина с лиловым вереском.

Не знаю, что я ожидала увидеть, но определенно не это. Как-то не подходит такой дом для молодого мужчины, он скорее для пожилых.

Кай впускает меня внутрь и проводит в гостиную.

– Располагайся, – говорит он, расстегивая куртку. – А я принесу что-нибудь выпить. Ты чем травиться предпочитаешь?

– Немного виски? – отвечаю я вопросом на вопрос, копируя его акцент.

Кай поднимает раскрытые ладони:

– Этот акцент просто ужасен, но если пообещаешь больше так не делать, у меня в заначке есть бутылка шотландского односолодового и с твоим именем на этикетке. – Он выходит из комнаты и тут же заглядывает обратно. – Конечно, при условии, что тебя зовут Винокурня Сакса Ворд.

Я падаю на диван.

– Вообще-то, у меня псевдоним – Подземелья и Драконы[19], так что…

Кай улыбается и исчезает в коридоре, а я сбрасываю ботинки и, удобнее устроившись на диване, оглядываю гостиную.

Высокие потолки, старинные карнизы, шлифованный деревянный пол. В воздухе витают слабые запахи стружки и свежей краски, как будто в доме недавно делали косметический ремонт, а диван подо мной крепкий и по ощущениям новый. Да, Кай, может, и живет не в лучшем районе Хэвипорта, но дом у него красивый и просторный. В Лондоне такой стоил бы целое состояние.

– Приберегал его для особого случая, – говорит Кай, входя в гостиную с двумя тамблерами, на четверть наполненными рубиново-красным виски. – Но тут подумал, черт возьми, почему бы не выпить его с тобой.

Он садится рядом на диван и передает мне тамблер.

Мы чокаемся.

– Будем здоровы.

– Будем. – Я обвожу рукой с тамблером комнату. – Отличная берлога.

– Согласен. – Кай отпивает виски. – Только закончил наводить здесь порядок.

Он смотрит в коридор, где возле лестницы на куске парусины аккуратно разложены инструменты: малярные валики, кувалда, стопка наждачной бумаги.

Да уж, Кай – человек многих талантов.

– Судя по всему, крупный проект.

– Ну, такие затеи отнимают уйму времени, но в долгосрочной перспективе оно того стоит. – Кай перехватывает мой взгляд. – И кстати, я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

– И о чем же?

– Как парень, который держит на берегу музыкальный магазин, а по выходным бесплатно играет в пабах, может позволить себе дом с тремя спальнями? И это в наше-то время?

Я ударяю кулаком по бедру.

– Погоди, так это твоя основная работа? Ты управляешь музыкальным магазином? – (Кай уныло кивает.) – Ну, тогда хочется верить, что название у него оригинальное и каким-то остроумным способом связано с водной тематикой. Если нет, я буду больше чем разочарована.

Кай смущенно смотрит на свой виски:

– «Звуковые волны».

Фыркаю от смеха, просто не могу сдержаться.

– О, вау! Это даже круче, чем я могла себе представить.

– Ты издеваешься надо мной, Беккет Райан?

Я округляю глаза и даже приоткрываю рот, изображая, будто меня возмущает подобное предположение.

– Да никогда! – Отпиваю приличный глоток виски и продолжаю: – Серьезно, тут у тебя просто чудесно. Очень уютно.

Кай обводит взглядом гостиную:

– Может показаться, что дом великоват для одного человека, но недвижимость здесь у нас дешевая.

Мне ли не знать.

– К тому же, – продолжает Кай, – это инвестиция в будущее. Крупное вложение для семьи.

Я в который раз оглядываю гостиную, и в моем воображении она заполняется всякими разноцветными предметами, которые присутствуют в жизни любой молодой и активной семьи: перед камином разбросаны кубики «Дупло»; на кофейном столике незаконченный, сделанный цветными карандашами рисунок (папа работает в ево магазине); а в углу перемазанный какой-то уже присохшей едой детский надувной батут. Линн одной рукой поднимает на бедро расшалившегося двухлетнего малыша, а второй поглаживает живот: она на седьмом или восьмом месяце беременности.

Убираю челку с глаз за ухо.

– Можно тебя кое о чем спросить?

Кай поднимает тамблер к губам.

– Конечно.

– Почему Линн здесь не живет?

Он откидывает голову назад и массирует глаза большим и указательным пальцами.

– Прости. Наверное, не стоило об этом спрашивать.

– Да нет, все нормально, просто это… больная тема.

Вспоминаю, как в прошлый уик-энд провела с ними двумя какое-то время в квартире Линн. Как спросила – живут ли они вместе, а он тогда странно так на нее посмотрел.

– И?..

Кай несколько нервно пожимает плечами:

– Я просил ее переехать ко мне, причем не один раз. Она ведь совсем одна живет в той крохотной арендованной квартирке, а у меня здесь столько места. Но она как-то забавно, ну или странно к этому относится. Говорит, что не готова. – Кай проводит пальцем по краю тамблера. – Думаю, ей важно иметь собственное пространство.

Да, эта Линн реально очень странная.

У меня от нее ум за разум заходит.

Покачивая в тамблере оставшийся виски, вспоминаю последнее сообщение от Зейди: «Может, тебе попробовать найти ее стариков?»

Я тут только и делаю, что хожу кругами, и Кай, похоже, знает о Линн не больше меня. А потом я кое-что вспоминаю, то, о чем он сказал мне в кафе… Что они иногда по воскресеньям обедают с ее родителями. И в этот момент одна еще не до конца сформировавшаяся идея начинает пускать корни в моем сознании.

Я допиваю свой виски и сразу спрашиваю:

– Есть возможность «пополнить счет»?

– Да ты пьешь, как островитянка, – говорит впечатленный Кай. – Принесу, пожалуй, бутылку.

Пока Кай совершает небольшое путешествие в кухню и обратно, я хватаю его телефон, к счастью незапароленный, и скролю контакты.

Лэнс, Ли, Линн… Есть! «Линн–родители».

– Надеюсь, ты не планируешь втайне меня напоить, – говорит Кай, входя в гостиную с бутылкой виски.

А я уже успела положить его телефон на подлокотник дивана.

– Ничего не гарантирую, – говорю я, наблюдая за тем, как он разливает виски с рубиновым оттенком. – Это же не просто какой-то виски, это реально напиток богов.

Кай демонстрирует мне этикетку.

– Самая северная винокурня Соединенного Королевства. – Ставит бутылку на кофейный столик и присоединяется ко мне на диване. – Для меня это вкус дома.

Я делаю маленький глоток и откидываюсь на диванные подушки.

– Ты когда-нибудь думал вернуться?

– Э-э… что?

Я киваю на бутылку:

– В Шетланд.

Выражение лица Кая становится напряженным.

– Не знаю, Бек. Побережье – это прекрасно, это часть меня, но… слишком много плохих воспоминаний.

Я прикусываю нижнюю губу, – возможно, он говорит о своих отношениях с Хэвипортом.

Кай смотрит на свои колени.

– Не хотелось бы сейчас сваливаться в серьезный разговор, но мои родители были… Скажем так, они не были созданы для того, чтобы стать родителями.

Я всем телом поворачиваюсь к нему:

– В каком смысле?

– Оба были пьяницами, то есть выпивать начинали еще днем. А мы с братьями могли сколько угодно болтаться по городу, создавать людям проблемы, но родителям было плевать, кто и что об этом думает. Мои старшие братья были ребятами грубыми и жесткими. Это они у отца переняли, а он был человеком несдержанным и склонным к насилию.

Я вспоминаю лицо Кая после того, как его приложили к стене на выходе из «Рекерс»: содранная кожа, красная с вкраплениями черной грязи скула.

– Он когда-нибудь… поднимал на тебя руку?

– Да, частенько. Я был застенчивым и мягкотелым. У нас в Шотландии таких называют тотти, то есть мелкий. А мой отец, он был большой, у него ладони были, как лопаты, и он мог… – Кай делает прерывистый вдох. – Ну, ты понимаешь.

Я действительно понимаю, причем настолько хорошо, что он и представить не может. Но я не могу сказать ему об этом – в Хэвипорте слухи быстро расходятся.

– Извини, – говорит Кай и даже немного краснеет. – Я не привык о таком распространяться.

– Все нормально, и распространяться ни о чем таком вовсе не обязательно. – Я меняю позу, и меня охватывает такое острое желание к нему прикоснуться, что аж кончики пальцев покалывает. – Можем, если хочешь, поговорить о моей долбаной семейке.

Кай невесело смеется:

– В одно ухо вошло, из другого вылетело. Ну что ж, давай.

– С чего начать? – спрашиваю я и делаю большой глоток виски. – А, вот тебе пример – они назвали меня в честь деда. Могли в честь бабки, Одри, но мой папаша выбрал Беккет, потому что хотел сына. А я… не мальчик.

Провожу рукой вдоль тела, наглядно демонстрируя сей факт. Кай смотрит мне в глаза, и я вдруг сознаю, что мои пальцы остановились у груди и слегка ее касаются.

В воображении возникает картинка: Кай рывком расстегивает мою блузку и прижимается горячими губами к груди, а я изгибаюсь ему навстречу.

– Что плохого в том, чтобы стать отцом дочери?

– Он… – Я тру глаза, чтобы прогнать нарисованную фантазией картинку. – Он мечтал о сыне, о наследнике, в этом я не сомневаюсь. Но возможно, если бы я была правильной дочерью, то есть наследницей, все бы как-то обошлось. Тогда я все равно могла бы занять пост директора, то есть директрисы школы Хэвипорта, и так продолжить династию, стать приемлемым для отца членом семьи. Вот только дочка из меня вышла неправильная.

– А какой ты была?

– Упрямой плюс витала в облаках. Страстно хотела писать маленькие книжки с фантазийными сюжетами. Отец называл их «извращенными».

– Но вроде как эти истории пошли тебе на пользу.

– Отец смотрел на это иначе. Понимаешь, наша семья накрепко связана с Хэвипортом, мужчины Райаны всегда были директорами городской школы. Для отца главным по жизни было вырастить сына, который продолжил бы эту традицию, а тут вместо сына – я. В общем, мое появление на свет разрушило его планы, и он проникся ко мне презрением.

Странное дело, когда я произношу все это вслух, история становится реальностью, и у меня от этого комок подкатывает к горлу. Чтобы справиться с этими эмоциями, приходится сделать еще один глоток виски.

– Бек, это ужасно.

– Ага. Так и есть. – У меня начинает подрагивать нижняя губа, и я, не будь дурой, крепче стискиваю челюсти. – Тут дело в том, что мои родители больше не могли иметь детей, и это, как я понимаю, вбило между ними клин. Думаю, пока я росла, отец все хуже относился к матери. Во всяком случае, это мне подсказывают мои смутные и обрывочные воспоминания.

– А с матерью ты была близка?

– Не думаю.

– Вообще никак?

– Ничего такого вспомнить не могу. Все могло бы сложиться иначе, если бы она приняла мою сторону, но она бы этого никогда не сделала. Она позволила отцу гнуть свою линию, и в итоге, когда я ему надоела, он просто отослал меня в школу-интернат. Мне и десяти еще не было.

– Да, тяжко, наверное, было.

– На самом деле нет. Я только рада была выбраться из Хэвипорта. И в подростковом возрасте возвращалась сюда лишь в случае крайней необходимости. – Делаю еще глоток, сравнимый с угрозой прикончить тамблер. – Я вот просто уверена в том, что отец был жесток с матерью в той же мере, что и со мной, но она вообще ничего по этому поводу не предпринимала. Никогда даже не думала, чтобы уйти от него или хоть как-то противостоять. В итоге я потеряла к ней всякое уважение. А к тому времени, когда я стала достаточно взрослой, чтобы начать жить самостоятельно, нас троих уже ничего не связывало. Выражаясь поэтически, мы окончательно охладели друг к другу.

Я умолкаю и чувствую, что запьянела. Кай, не спрашивая, подливает мне еще виски.

– Не пойми меня неправильно, – продолжаю я, пригубив виски, – мне по-своему было жаль маму. И возможно, я, повзрослев, могла бы с ней сблизиться, если бы… если бы она не…

Кай придвигается чуть ближе ко мне:

– Бек?

Я делаю глубокий вдох; без паузы на обдумывание тут не обойтись, ведь, если начну об этом рассказывать, обратного пути уже не будет.

– Есть еще кое-что, о чем я никому не рассказывала.

Кай удивленно хлопает ресницами:

– Но ты же знаешь, что можешь мне об этом и не рассказывать.

– Знаю, все я прекрасно знаю.

У него такие теплые глаза, он смотрит на меня, словно хочет утешить, словно ласкает… У меня сжимается сердце.

– И вообще, мне следовало поделиться этим много раньше. Это сидит во мне, как раковая опухоль, пора от нее избавиться.

– Да, конечно, понял.

Я поджимаю ноги под себя. Кай ставит тамблер на кофейный столик.

– К моим восемнадцати годам их брак, по сути, превратился в фарс. Отец злился на мать из-за того, что она не могла больше иметь детей, но не разводился, полагаю, ради сохранения своей безупречной репутации. Очень скоро мать из живой и полнокровной женщины превратилась в собственную оболочку, в опустошенную женщину, которую никто не любил и к которой наверняка не прикасался в течение десяти лет. И вот однажды мама мне позвонила. Она редко вот так ни с того ни с сего звонила, так что я сразу поняла: что-то не так. Сказала, что подумывает приехать в Лондон на уик-энд. Это было очень странно, но я подумала: почему нет? Подумала даже, что это может пойти нам на пользу.

– И как? Получилось сблизиться?

Я качаю головой:

– Мы, как взрослые люди, никогда вместе не тусовались и просто не представляли, как это. в тот уик-энд я бы сравнила нас с парочкой студентов по обмену, которые гуляют по Гайд-парку, чувствуют себя неловко и пытаются поддерживать разговор. – Шумно выдыхаю. – В общем, в воскресенье я отвезла мать на Паддингтонский вокзал, и, когда уже с ней прощалась, она не выдержала. Реально сорвалась. Разрыдалась, прямо захлебывалась слезами. А когда я ее обняла, чтобы как-то успокоить, она обо всем мне и рассказала.

Отец к этому времени уже вышел на пенсию – успел перед самым началом деменции – и с головой ушел в местную политику и подобные дела. Не то что он перестал бывать дома, но о матери совсем забыл, и она открыла для себя интернет. – Тут я представляю, как Диана Райан в полном замешательстве смотрит на экран с котятками и прочими мимишными мемами, и мне делается смешно, хотя история-то совсем не веселая. – Уж не знаю как, но в результате своего серфинга по интернету она оказалась на каком-то форуме или чате вроде «Одиноких сердец» и там разговорилась, а потом начала общаться с состоятельным морским офицером из Америки, который недавно овдовел… и искал любовь.

У Кая медленно отвисает челюсть.

– Да, ты все правильно понял. Бумер становится жертвой онлайн-мошенничества, наверное, ты не раз слышал подобные истории. В итоге она перевела этому типу десятки тысяч фунтов своих сбережений, думая при этом, что делает вложения в их будущую совместную и безусловно прекрасную жизнь, где они будут проводить время, плавая на яхте по Адриатике.

– Господи, нет… Это ужасно.

– Да уж. И это было глупо с ее стороны, очень глупо, но я не стала винить ее за это. В душе я винила за это отца. Все эти годы она из-за него жила без любви и в итоге так изголодалась, что просто уже не могла, забыв о здравом смысле, не броситься в объятия этого «состоятельного морского офицера». В общем, поняв, что это мошенничество, мать пришла в отчаяние. Она была убеждена в том, что отец, если обо всем узнает, непременно ее бросит, а она очень боялась остаться одна, думала, что одиночество убьет ее.

Мысленно я все еще вижу похожую на те, что оставляет галька на песке, вмятину на постели, которую оставила, умирая, мать. Вижу на прикроватном столике пустой пузырек от снотворных таблеток, вижу застывший белый осадок на дне ее винного бокала, и меня охватывает неприятное тревожное чувство.

Его смерть меньше чем за неделю настигла маму, морально раздавила и утащила за собой.

– Ну и дела! – Кай чешет затылок. – Дай угадаю – она попросила у тебя деньги?

– Она, в отличие от отца, проявляла интерес к моей карьере, а я в то время была на подъеме, то есть на пике, и спад еще не предвиделся. Во всех газетах и журналах постоянно публиковали байки о моем богатстве. – Те переживания давно превратились в тупую боль, но сейчас во мне все же на секунду закипает былая ярость. – Тот ее приезд в Лондон на уик-энд был уловкой, она подмазывалась ко мне.

Кай прищуривается:

– И ты дала ей деньги, так?

– Я была ее единственной надеждой. И мы обе это знали. – Вспоминаю, как сидела дома и переводила деньги, тупо смотрела на свой почти обнулившийся счет в банке, пока мать возвращалась в Хэвипорт на скоростном поезде. – Тогда моя карьера была на взлете, но продлилось это недолго. Когда продажи сократились и со мной перестали заключать контракты, я очень быстро залезла в долги. А потом мать, незадолго до смерти, их с отцом сбережения – то есть деньги, которые я ей втайне ото всех возместила, – пожертвовала фондам, которые занимаются борьбой с домашним насилием. Я, кстати, целиком и полностью поддерживаю такого рода благотворительность, но… теперь питаюсь одной лапшой быстрого приготовления. И если бы баронесса не решила купить Чарнел-хаус, судебные приставы забрали бы мою квартиру.

Я смотрю вниз на свое колено и понимаю, что оно ходит ходуном, ни дать ни взять поршень. Раньше я никогда об этом не рассказывала, но теперь, раз уж начала, надо идти до конца.

– Еще через несколько лет отец окончательно лишается рассудка, а потом внезапно инсульт, и он в одночасье умирает. Мать просит меня приехать домой, так сказать, составить ей компанию. – Тупая боль в животе мутирует, становится острой, такое ощущение, будто я вместо виски кислоты хлебнула. – Ты можешь посчитать меня жестокой, но я была в полном раздрае с собой. Представь: я разорена, я облажалась, и это все по ее милости; да, отец тоже виноват, но он на том свете, поэтому я фокусируюсь на матери… И я очень, очень зла. Сначала я отказалась ехать и теперь понимаю, что это ее раздавило. Если в ее сердце еще и теплился огонек надежды, мой отказ приехать погасил его, потому что она ушла за отцом всего через пять дней после его смерти. И я себе этого никогда не прощу. Билет на поезд я забронировала до того, как узнала о ее уходе, к этому моменту все было уже слишком поздно. Потрясение от внезапной смерти отца, изоляция от внешнего мира, отчаяние… Все это тоже подтолкнуло ее к смерти.

Кай перехватывает мой взгляд и со спокойной уверенностью говорит:

– Ты не должна во всем винить себя. Это нездорово.

Я отвожу глаза, сердце подпрыгивает до самого горла. Может, он и прав, но я не в силах справиться со своими чувствами. Остается только скрипеть зубами.

– Итак, позволь мне изложить все непредвзято. – Кай скрещивает руки на груди. – Ты делаешь карьеру писателя, что не вызывает одобрения у твоего отца, и, несмотря ни на что, преуспеваешь. Ты реально добиваешься успеха на выбранном поприще. Отец ни разу не сказал тебе, что гордится тобой, то есть даже не признал твой успех. Затем твоя мать становится жертвой интернет-мошенника и обращается за помощью к тебе, к дочери, на которую, уж прости, годами плевать хотела. Она просит тебя возместить деньги, что она по глупости своей просто отдала этому мошеннику, и все для того, чтобы муж, твой отец, не узнал об этом и не бросил ее. Ты возмещаешь, делаешь все, как она просила, но после ее смерти не можешь вернуть эти деньги в качестве наследства, потому что она пускает их на благотворительность. Ты на пороге финансового краха. Но тут город приходит тебе на помощь: дом твоих родителей, что иронично, хотят превратить в детский приют.

– Ну, в общем, правильно излагаешь.

– Неудивительно, что ты не хотела жить с такими родаками.

– Ну да, – признаю я и тяжело вздыхаю. – Да только деньги сыграли свою роль в самом конце, а как семья мы потерпели крах задолго до всего этого. В нас, Райанах, давно сидела какая-то червоточина. Мы никогда не были нормальной семьей, так я думаю.

Кай снова «освежает» мой тамблер.

– Да нормально все, просто я считаю, тебе не помешает дать себе передышку.

– Передышку от чего?

– От бесконечных обвинений себя. – Тут он кивает в сторону окна. – Линн рассказала мне о том, как местные на прошлой неделе «приветствовали» тебя на городском собрании. Как будто ты какая-то жадная до денег яппи, всегда плевать хотела на родителей и вернулась в Хэвипорт только для того, чтобы выручить деньги от продажи их дома.

Я закатываю глаза:

– Да уж, собрание… Это была та еще потеха.

– А тебя не подмывало сказать им правду?

– Все слишком сложно. Такой узел просто не развязать. И знаешь, думаю, я хотела защитить от них всех свою мать… да и отца тоже. Родители ведь так дорожили репутацией.

Кай качает головой, как будто я сказала нечто из ряда вон.

– Ты хороший человек, Беккет Райан.

– На самом деле нет.

Кай допивает виски и смотрит на меня сквозь пустой тамблер.

– Ага, продолжай в том же духе.

А я смотрю на свой телефон, чтобы узнать, который час. Да, с Каем я могла бы говорить до скончания времен, но пора домой – завтра ранний старт.

– Утром развею их прах, – говорю я и уже не в первый раз осушаю свой тамблер с виски. – Пойду… сделаю это в одном особенном месте. И хочу сделать это на рассвете.

Кай согласно кивает:

– Но это ведь хорошо, верно? Сделаешь это и сможешь закрыть уже вопрос? Нет?

– Честно сказать, я бы предпочла этим не заниматься, но я единственный ребенок в семье. Так что… ну, ты понимаешь. И я всегда завидовала тем, у кого есть братья и сестры.

Кай проводит языком за щекой.

– С моими тебе вряд ли захотелось бы породниться.

– И все же, согласись, лучше иметь несколько, чем одного. Все ведь не могут быть говнюками, верно?

Кай смеется, правда получается у него как-то не очень весело.

– Хочешь сказать, дело в количестве, что-то вроде нелегальной лотереи?

– Именно.

– Хорошо, нас было пятеро, так что…

– Пятеро? Это же целая компания, наверняка вам в детстве весело было вместе.

– Зависит от твоего представления о веселье.

Я быстро окидываю взглядом комнату, книжные полки, шкафы, комод и снова смотрю на Кая.

– У тебя есть детские фотографии?

Он закатывает глаза:

– О нет… Ты же не хочешь заводить эту шарманку.

– Давай, я рассказала тебе свою историю, теперь твоя очередь.

Кай искоса смотрит на меня и соглашается:

– Ладно, хорошо, покажу тебе кое-что. – Он встает с дивана и тычет в меня пальцем. – Но ты должна пообещать, что не будешь смеяться.

– Даже не подумаю. Я не могу раздавать такие обещания.

– А ты нечто, Бек. Знаешь это?

– Знаю, – отвечаю я и иду за ним в коридор.

Линн

Отталкиваюсь от стены и становлюсь на четвереньки, упираясь ладонями в холодный асфальт. Моя спина просто меня убивает. Я бог знает сколько времени просидела, прислонившись к стене под окном Кая, и теперь у меня все болит. Хотела сменить место и позу раньше, но не могла, мне необходимо было все услышать и ничего не пропустить.

Женщины, понятное дело, постоянно пялятся на Кая, и я к этому уже привыкла. Они смотрят на него, потом на меня, и я знаю, что они не могут понять, почему он со мной. И знаю, что они хотят его.

Но сейчас происходит нечто большее. Они действительно разговаривают.

У меня сводит живот, как после долгой рвоты. Я знаю, что не должна реветь, но ничего не могу с собой поделать. Мне стыдно, я злюсь, и горячие слезы текут по моим холодным щекам.

Она действительно на него запала, это понятно. А я ей наскучила, потому что я тупая зануда, провинциалка без особых интересов. Вот она и переключилась на Кая с его гитарой, красивым домом и шетландским виски. Они сближаются, и одними разговорами это не закончится. Они станут парой, она к нему переедет, и мы больше не сможем встречаться, потому что это было бы слишком неловко, и я больше ее никогда не увижу.

Это несправедливо. Несправедливо, потому что Беккет была моей единственной лучшей подружкой и я только-только ее вернула. Я первая ее нашла, он не имеет на нее права.

Он не имеет на нее права.

21

Беккет

– Ты слышал? – спрашиваю я Кая, когда он останавливается под лестницей у маленькой двери и, согнувшись, заглядывает внутрь.

– Что?

– Ну… как будто кто-то плачет. – Я напрягаю слух. – Или кто-то плачет, или у твоих соседей реально приболела кошка.

Голова Кая снова выныривает из двери.

– Чего?

– У твоих соседей есть кошка?

Кай озадаченно смотрит на меня:

– Есть, только кот, Лерой, мелкий ссыкливый поганец. А что?

– Думаю, он приболел. – Я указываю на чулан. – И что ты там прячешь? Гарри Поттера?

– В каком-то смысле, да. – Кай снова ныряет в чулан, и теперь голос его звучит приглушенно. – Где-то здесь есть фотка, где я выгляжу как настоящий задрот. Очки, как у Гарри Поттера, и вообще… Ага, вот она.

Кай появляется из чулана с какой-то маленькой, размером с почтовую открытку, газетной вырезкой в руке. Теперь лицо у него стало другим, а губы и вовсе тонкие, как нитки.

– Наша семейка была не из тех, что собирают в альбомы «счастливые» снимки, так что это все, что у меня есть.

И он протягивает мне газетную вырезку.

Это черно-белая фотография – Кай с сестрой и братьями стоят на углу улицы перед зданием с вывеской «Шетландские склады». Двое из братьев демонстрируют на камеру поднятые средние пальцы. Под фото заголовок: «НЕУПРАВЛЯЕМОЕ СЕМЕЙСТВО С ПОЛИЦЕЙСКИМ КЛЕЙМОМ „НАРУШИТЕЛИ СПОКОЙСТВИЯ“».

Я вдруг чувствую вину за то, что вынудила его сделать это, и понимаю, почему ему так не хотелось показывать мне это фото. Ему стыдно.

– Да уж, хорошего мало.

На фото Каю лет двенадцать-тринадцать, он в очках, три старших брата стоят по одну сторону от него, а младшая сестра по другую. Братья его ребята крупные, и вид у них грозный, а Кай худенький и субтильный. Я сравниваю его с братьями, и у меня мурашки по спине пробегают. Они гораздо выше его, а отец наверняка был еще выше их.

– Не надо было мне подталкивать тебя к этому, – говорю я и кладу руку ему на плечо. – И ничего смешного я тут не вижу.

– Да брось, ты ж не могла об этом знать.

Он гладит меня по запястью. У меня учащается пульс, и я опускаю руку.

– Ладно, и где это вас сфотографировали? – спрашиваю я, разглядывая кирпичную стену склада и с виду довольно высокие магазины за ним. – Абсолютно незнакома с географией Шетландских островов.

– Леруик – главный город на острове.

– И это там ты вырос?

– Ага, неподалеку.

Я снова смотрю на Кая-подростка, он такой очаровательный: худенькие плечи, тонкие руки и ноги, испуганные глаза за линзами очков Эн-Эйч-Эс[20].

– Вижу, от дурацких очков ты сумел избавиться.

– Да, слава богу. Контактные линзы спасли мне жизнь. – Кай медленно выдыхает сквозь зубы. – Жаль, что детство не так-то легко забыть.

Мы вместе разглядываем фото, и тут я понимаю, что нас разделяет всего несколько дюймов; тепло наших тел смешивается в узком пространстве.

– Ты же понимаешь, что твое прошлое не обязательно определяет тебя сегодняшнего, – говорю я. – Сейчас ты другой человек.

– Думаешь?

– Не думаю – знаю.

Я облизываю губы, его рука оказывается у меня на пояснице.

– Это неправильно.

– Может быть, – отвечаю я, – но это никого не останавливает.

Он привлекает меня к себе, держит крепко, а я, закрыв глаза, таю в его объятиях. В голове вспыхивает еще одна картинка, эта гораздо ярче предыдущей: Кай на мне, я обхватываю его ногами.

Приоткрываю рот… И тут громко звенит дверной звонок.

– Господи, – выдыхает Кай и отстраняется от меня. Глаза его широко раскрыты, он часто моргает. – Прости, я…

– Нет-нет, не надо. – Стучу себя кулаком по лбу. – Это я виновата. Черт.

Противный дверной звонок все еще звенит у меня в ушах, губы покалывает.

Кай трясет головой:

– Нет, это все виски.

– Точно! Чертов виски. – Я заставляю себя рассмеяться. – Что в него добавляют? Порошок из рога носорога?

Кай печально улыбается, и мне от этой его улыбки становится больно.

Я указываю на дверь:

– Ты бы открыл уже, а мне, пожалуй, пора домой.

– Да, пожалуй…

Снимаю с вешалки пальто, сердце все не унимается, колотится как бешеное.

– Теперь понимаешь, почему я до сих пор одна, – говорю я, надевая пальто, а Кай стоит, ссутулившись, и молча за мной наблюдает. – Сначала думай, потом делай, девочка. Хоть раз в жизни.

– Увидимся, Бек, – говорит Кай, открывая дверь.

– А Линн, ей повезло… Черт!

У меня перехватывает горло – у порога стоит Линн.

– П-привет, – запинаясь, выдавливаю я из себя.

Линн не отвечает. Просто смотрит мне за спину в дом, и ветер развевает ее светлые волосы.

– Ты заходи, не стой там на холоде, – говорит Кай, шире открывая дверь.

А я только в этот момент обращаю внимание на то, что дверь застекленная и стекло матовое, полупрозрачное.

Что она видела?

– Ну что, – изображая бодрость и веселый настрой, говорю я, – мне действительно пора. В общем, вперед, в путь-дорогу. Интересно только, в какой стороне мой дом? Ладно, положусь на интуицию. И с удовольствием прогуляюсь.

Прошмыгиваю мимо Кая, спрыгиваю со ступеньки и оказываюсь рядом с Линн. Она смотрит на меня как-то странно, как будто не видит вовсе, и ничего не говорит.

Ступням вдруг становится холодно.

– Ребят, вы только на это посмотрите! Надо ж, забыла надеть ботинки! Вы так умеете? Чертовы ботинки.

Ныряю мимо Кая в дом, бегу в гостиную, надеваю ботинки, возвращаюсь обратно, а сама все продолжаю тараторить:

– Ботинки надела, телефон взяла… Кай, спасибо за… Линн, увидимся. Пока-пока.

Опустив голову и сжав кулаки, иду по дорожке через палисадник, потом за ворота и дальше по улице, не заботясь о направлении, просто куда ноги понесут.

Холодный воздух, как долгожданная передышка после крепкого виски и жгучего чувства вины.

Уходя, ничего не могу с собой поделать и оглядываюсь.

Кая не видно.

Но у окна гостиной стоит и смотрит мне вслед Линн.

22

– Черт, черт, черт.

Закрываю за собой дверь Чарнел-хауса, прислоняюсь к ней спиной и давлю костяшками пальцев на глаза.

Она могла все видеть через застекленную дверь. Она знает.

Отталкиваюсь от двери и начинаю, подбоченившись, расхаживать по коридору.

И что теперь? Линн разозлится? Разозлится так, что при следующей встрече кинется на меня с кулаками? Нет, она не из таких. Она, скорее всего, из тех, кто все держит в себе. Будет неделями мучиться, изводить себя, разговаривать сама с собой, стоя перед зеркалом.

А Кай? Увижу ли я его снова? Да, меня это волнует. Потому что, несмотря на вселившийся в мое сознание пусть слабенький, но все-таки страх, и на лбу у меня выступили капельки холодного пота, я все еще возбуждена после этого почти поцелуя.

Достаю из кармана телефон, открываю «контакты» и выбираю Линн.

Посылать смс – плохая идея. Такой ход слишком уж удобен для человека, который боится открытого разговора, для того, кому есть что скрывать.

Закрываю глаза и мысленно вижу Линн, вижу, как она стоит у порога дома Кая и смотрит на меня. Она ждет, что я скажу, и лицо у нее какое-то застывшее, а взгляд пустой и пугающий, как у лунатика. Наверное, я все это себе нафантазировала, но… Стоит ли мне ее опасаться?

Открываю глаза и смотрю на светящийся экран телефона.

Зейди была права: мне надо поговорить с кем-то, кто действительно знает Линн. И Кай тут мне не поможет. Нужно поговорить с тем, кто знал ее двадцать пять лет назад, когда, как она утверждает, мы были неразлучными подружками. С тем, кто может рассказать мне, что она за человек на самом деле.

Большой палец, подрагивая, замирает над украденным из телефона Кая контактом – Линн – родители.

Смотрю на настенные часы. Пять минут девятого.

Слушаю гудки добрых десять секунд.

Наконец слышу ответ:

– Ну, слушаю…

Голос мужской, сиплый, утяжеленный пивом.

Я не сразу нахожусь что сказать и тупо смотрю в слабо освещенный коридор.

Попросить к телефону маму Линн?

Какое крушение поезда желаете выбрать? Нелечибельная мать-клептоманка или блудливый отец-пьяница?

– Э-э, здрасте. Это мистер Уайлдинг?

Долгая пауза. Слышу только его ровное дыхание.

Потом наконец:

– Кто это?

– Меня зовут Беккет. Беккет Райан.

Еще одна пауза. Его дыхание замедляется.

– Видел тебя в газете.

Тру пальцами висок и проклинаю непостижимую для нормального человека популярность «Вестника Хэвипорта». Мне-то всегда казалось, что местные газеты издаются только для того, чтобы их обрывками выстилать лотки для кошек.

– Если не возражаете, я бы хотела задать вам несколько вопросов по поводу вашей дочери. Вы как? Не против?

Сначала слышу какой-то булькающий звук, а потом:

– Ну давай, спрашивай.

Делаю глубокий вдох и пытаюсь взять себя в руки.

Нет, по телефону о таком нельзя. Мне надо видеть его глаза. Иначе не пойму, можно ли ему верить.

– А мы не могли бы встретиться лично? Завтра, например? С меня пинта пива и свиные шкварки.

Отец Линн отхаркивается, а потом как будто втягивает обратно то, чем харкнул. Слышу, как на фоне этих малоприятных звуков работает телевизор, в телевизоре кто-то смеется металлическим смехом.

– Завтра буду в «Рекерс», часов с четырех.

Меня всю аж корежит. Где угодно, только не там.

– А не могли бы мы встретиться где-нибудь еще?

– Слышь, девочка, я пью в «Рекерс».

– Но может…

Гудки, и вызов прерывается.

Весь вечер пишу как одержимая.

Линн меня застукала, в результате нервная энергия, или приступ страха, или и то и другое разблокировали мой мозг и расслабили пальцы. Я страница за страницей набираю текст, руки порхают над клавиатурой, широко открытые глаза смотрят на светящийся экран ноута.

За исключением эпизодов с насилием со стороны отца пишу обо всем, что могу вспомнить: какие-то сценки с родителями, поездка в клинику сна, фрагменты моих снов и ночных кошмаров. Пишу о своей воображаемой подруге, которая является моим зеркальным отражением.

Печатаю с бешеной скоростью, клавиатура щелкает без остановки, как будто в одном ритме с зубцами вращающихся у меня в мозгу шестеренок.

Но действие виски ослабевает, и я выдыхаюсь.

В животе начинает урчать; я, плохо различая обстановку в полумраке, бреду в кухню. В буфете и смотреть особо не на что – стопка упаковок лапши быстрого приготовления, пакет чипсов «Кеттл» и полбутылки вина.

Достаю чипсы с вином, ставлю бокал на стол, зубами вытаскиваю пробку из бутылки, принюхиваюсь и сразу кривлюсь. Не чистый уксус, но кислятина.

Усилием воли заставляю себя сделать первый глоток, быстро запихиваю в рот жмень чипсов. После подхожу к кухонной столешнице, где мой прислоненный к кафельной плитке телефон светится, предупреждая о полученном сообщении.

Перестаю жевать, чипсы на языке становятся вязкими.

Что, если это она?

Говард: Здорово. Что нового? Г х

Испытываю огромное облегчение. Мне определенно надо расслабиться.

Она ведь не подкарауливает тебя, сидя на корточках у входной двери.

Разблокировав телефон, делаю глубокий вдох и выдох и покачиваю пальцем над именем Говарда – соблазн изменить привычке очень велик.

– Беккет! – радостно восклицает он, ответив на мой звонок. – Не могу поверить – ты мне позвонила. Ты ведь никогда мне не звонишь.

– Брось, ты первый нарушил обычай – взял и написал мне в воскресенье. В Божий день.

– Ты не веришь в Бога.

– Я верю в его день.

Говард смеется своим характерным тихим, дребезжащим смехом.

– Ладно, но разве агент, он же человек, не может один раз в сто лет связаться со своим любимым клиентом?

– Говард, мы оба знаем, что твой любимый клиент – тот парень из телика с лабрадорами на полосе препятствий.

– Лабрадоры умеют удерживать на носу печеньки, Беккет. А ты?

– Я – нет, – уязвленно отвечаю я и сажусь на один из кухонных стульев.

Говард откашливается.

– Ну и как там дела в… забыл… в Хэвитауне?

– Хэвипорте.

– Как дела в Хэвипорте?

Смотрю на свой бокал и вспоминаю Линн: вот она стоит у окна в гостиной Кая и смотрит, как я ухожу прочь от его дома.

– Ты смотрел «Роковое влечение»?

– Смотрел, черт меня подери, – с тревогой в голосе отвечает Говард. – Она же там, если помнишь, живьем варит крольчиху.

– Ну, по ощущениям похоже.

– Ни хрена себе.

Я делаю большой глоток вина.

– Но есть и хорошие новости – я снова пишу. По-настоящему.

– О, превосходно, я в восторге.

Слышу, как скрипит кресло Говарда, – это он откинулся на спинку, – а потом даже понимаю по его голосу, что он улыбается.

– И когда пришлешь пару глав, чтобы я мог почитать?

Я хмыкаю:

– Нет никаких глав, Гов. Это не книга, понимаешь?

– Но…

– Но я действительно хочу тебе это прислать. Дай мне час, и отправлю все одним кликом.

– Просто отлично.

– И хочу, чтобы ты понял, это не какие-то там наметки, я просто должна знать… сохранилось ли это в моей памяти.

Говард выдерживает паузу, я даже слышу, как он меняет положение в кресле, и наконец говорит:

– Знаешь, я никогда не переставал в тебя верить.

– Сочувствую, тяжко выступать в роли одиночки, – отвечаю я и допиваю вино. – В последнее время во всех издательствах мода – ставить на мне крест.

– О, не драматизируй. А вот новая книга – это действительно интересно!

– Я же сказала – это не книга.

– А что тогда? Сибас?

– Мысли, идеи. Блуждание по детству. Терапия.

– Если бы ты спросила Джойса, он бы тебе ответил, что «Улисс» – терапия.

Я тянусь за бутылкой и наливаю в бокал еще одну щедрую порцию вина.

– Приятель, не надо ко мне подмазываться. Я знаю тебя и знаю, как ты работаешь.

– Неужели?

– Так вот, я пошлю тебе этот текст не для того, чтобы ты сделал из него модную презентацию для ловких подходов к публике в «Граучо»[21].

– Ненавижу «Граучо».

– Дело не в этом.

– Ладно… забудь. Я просто безумно рад, что ты начала работать над новой книгой.

– Это не книга.

– Да, конечно. А как вообще дела? Ну, как жизнь?

Я снова отпиваю вино. Занятно, что с каждым глотком оно становится менее кислым и даже приятным на вкус.

– Если честно, хорошего мало. Местным я не особо нравлюсь. – Представляю вызывающую тоску башню из упаковок лапши быстрого приготовления в буфете. – И с деньгами полная задница. Если бы здешняя благотворительница не проявила желание купить дом моих родителей за сумму, реально превышающую его стоимость, я бы уже к Рождеству осталась на улице.

– О боги. – Говард вздыхает и на секунду задумывается, а потом говорит: – Ну, этого мы точно не можем позволить.

Массирую лоб. Мы с моим агентом всегда были в дружеских отношениях, но это не значит, что я имею право загружать его своими личными проблемами.

– Прости, что вот так с ходу вывалила столько инфы. И не волнуйся, у меня все в порядке.

– Это хорошо. – Еще одна довольно-таки многозначительная пауза, и наконец он говорит: – Жду не дождусь, когда смогу прочитать твою книгу.

– Это не книга.

– Как скажешь. Пока, на связи.

Допив остатки вина, плетусь обратно в кабинет и сажусь перед ноутбуком. Сцепляю в замок пальцы, до хруста вытягиваю руки перед собой и снова принимаюсь печатать: «…Правда в том, что отец никогда меня не хотел. Для него я всегда была никчемной девчонкой, и хуже того, девчонкой, которая бросает тень на его доброе имя. А я была слишком маленькой, чтобы понять причины такого отношения, и поэтому, обладая богатым воображением, выдумала своего двойника. Этим двойником была девочка, которую так не любил мой отец. То есть это была я плохая. И она же стала источником моей ненависти к себе. Эта девочка – мой двойник, мое альтер эго – превратилась в реального монстра, который по ночам скрывался под моей кроватью. У нее было мое лицо, мои волосы, моя кожа, но она избегала света и появлялась только ночью, в ту пору, когда я была совсем одна, одна и в темноте…»