4.2.3.1. Общие положения допроса несовершеннолетних

Муж отправил жену с маленьким ребенком на юг. Та познакомилась с местным хахалем и завела роман. По возвращении отец спрашивает сына…

• Дядя у мамы был?

• Нет.

• Конфеты дарил?

• Да!

В последнее время количество сексуальных и других насильственных преступлений, имеющих то или иное отношение к детям, значительно увеличилось. На законодательном уровне принимаются меры, направленные на борьбу с педофилией. В частности, Федеральным Собранием РФ приняты поправки в Уголовный кодекс РФ, ужесточающие ответственность за преступления против половой неприкосновенности малолетних и несовершеннолетних вплоть до пожизненного лишения свободы.

Поправки, вносимые в Уголовный кодекс РФ и другие законодательные акты, отменяют условное наказание для людей, признанных виновными в педофилии. Кроме того, установлен особый порядок применения принудительных мер медицинского характера (в том числе химической кастрации) к лицам, совершившим преступления против половой неприкосновенности детей.

Как показывает судебно-следственная практика, при принятии решения о привлечении к уголовной ответственности и вынесении обвинительного приговора судом за совершение указанных преступлений большое влияние на следователей и судей оказывают показания потерпевших детей, которые становятся краеугольным камнем обвинения. Именно поэтому вопрос о том, насколько можно доверять таким показаниям, представляется очень важным, хотя и раньше этот вопрос привлекал повышенное внимание.

К использованию в расследовании преступлений показаний несовершеннолетних с самого начала становления криминалистики ученые и практики относились по-разному. Одна часть, такие как немецкий психолог О. Липман и русский криминалист В. Лобзин[250], считали, что показания детей являются абсолютно недостоверными. Другие, такие как Ганс Гросс, занимали диаметрально противоположную позицию, полагая, что «дети в возрасте не свыше 7–9 лет самые правдивые свидетели. Любовь и ненависть, честолюбие и коварство, вероисповедание и сословие, положение в обществе и богатство — все это чуждо столь юному возрасту»[251].

Наверное, истина как всегда где-то посередине. Особенность допроса несовершеннолетних заключается не в преждевременной оценке достоверности рассказанного, а в тех методах и приемах, которые, учитывая особенности развития ребенка, помогут получить от него наиболее полную, достоверную информацию.

Достаточно часто возникает вопрос: «А с какого возраста можно допрашивать ребенка?» И здесь нет единых подходов. Известный советский криминалист Б. М. Шавер считал, что «в известных случаях нужные следователю сведения могут быть получены от ребенка 6–7 лет»[252]. Другие авторы считают, что «…анализ специальной литературы позволяет сделать вывод о том, что с учетом акселерации минимальный возраст для несовершеннолетних, когда они могут быть допрошены, является 1 год и 7 месяцев»[253]. Правда этот самый анализ литературы авторами не приведен, но такое категоричное утверждение применительно к столь нежному возрасту, когда любой человек, имеющий детей, знает, насколько они по-разному развиваются, вызывает по меньшей мере недоумение. Поэтому представляется правильной позиция проф. Н. И. Порубова, который считает, что если предмет допроса ребенку понятен, он может быть допрошен независимо от возраста. «Имеется такая возрастная черта, за пределами которой допрос ребенка является совершенно бесполезным, но эта черта не может быть дана в виде конкретного указания возраста… Возраст этот может меняться в зависимости от индивидуальных особенностей ребенка и от тех фактов, о которых следует ребенка допрашивать»[254].

Безусловно, человек, допрашивающий ребенка, должен подходить к подготовке и проведению следственного действия с большей тщательностью, чем при допросе взрослых. На ошибки, допускаемые сотрудниками правоохранительных органов, которые не делают разницы между допросом взрослого и ребенка, указывают исследователи на протяжении длительного времени. Еще в далеком 1937 г. в упоминавшийся выше работе Б. М. Шавер отмечал: «Просматривая сотни протоколов допросов несовершеннолетних, мы редко находим такой протокол допроса, который бы действительно отличался от допроса взрослых и который бы показывал, что следователь, допрашивающий несовершеннолетнего, подходил к нему с учетом всех особенностей возраста последнего. Механический подход к допросу несовершеннолетнего можно проследить уже по тому, как ставятся вопросы допрашиваемому, как излагается самый протокол допроса»[255]. Несмотря на отмеченные недостатки, эти же ошибки следственные работники продолжали совершать и позже.

Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР по делу Л. было отмечено, что при допросе 5-летней Тани следователь задал ей неуместные вопросы «о ее семейном положении, месте работы, партийной принадлежности, прежней судимости и о том, имеет ли она личные счеты с обвиняемым»[256]. Да и в настоящее время эти замечания не потеряли своей актуальности. По результатам проведенной прокуратурой города Москвы проверки 74 % следователей не видят особой разницы между допросом ребенка и взрослого, хотя очевидно, что такие следственные действия с участием детей достаточно специфичны.

Особенности получения уголовно-релевантной информации от несовершеннолетних различных возрастных категорий обусловлены в первую очередь спецификой их развития. Термин «развитие» относится к тем изменениям тела, интеллекта и поведения человека, которое происходит с течением времени благодаря как биологическим задаткам организма, так и его взаимодействию со средой. Эти процессы неразрывно связаны между собой и оказывают активное влияние друг на друга. Применительно к теме настоящего исследования принципиальное значение приобретают вопросы, относящиеся к интеллектуальному развитию, т. е. о том, как мы обращаем внимание и собираем информацию, как ее сохраняет и обрабатывает мозг, как мы думаем, формулируем свои мысли с помощью языка. Значительный вклад в изучение вопросов, посвященных развитию от младенца до взрослого человека, внес всемирно известный швейцарский психолог, специалист в области теории познания (генетической эпистемологии), психологии развития, психологии образования, экспериментальной и теоретической психологии Жан Пиаже. Он выделял четыре основные стадии в когнитивном развитии ребенка:

1) сенсомоторная (от рождения до 2 лет);

2) дооперациональная (от 2 до 7 лет);

3) конкретных операций (от 7 до 11–12 лет);

4) формальных операций (от 11–12 лет и старше).

Пиаже отмечал, что, во-первых, изменения внутри каждой стадии обычно количественны и линейны, тогда как изменения между стадиями имеют качественный характер, и, во-вторых, последовательность прохождения этих четырех стадий обязательна, и чтобы достичь очередной стадии, ребенок должен пройти через все предыдущие. Понятно, что указанные отграничения не связаны с календарным наступлением дня рождения. Многое зависит и от индивидуальных особенностей ребенка, поэтому дооперациональная стадия может наступить не в 2 года, а, например, в 2 года и 1 месяц или в 1 год 11 месяцев[257].

На каждом из указанных этапов ребенок специфичным образом воспринимает, кодирует, запоминает, извлекает и воспроизводит информацию о происходящих вокруг него и с ним событиях. Поэтому и общение с ребенком требует специфических подходов в соответствии с этапом развития, на котором он находится.

Указанное обстоятельство и позволило сформулировать систему криминалистических рекомендаций по допросу несовершеннолетних в соответствии с этапами их развития, определенными Ж. Пиаже.

4.2.3.2. Получение уголовно-релевантной информации от ребенка на сенсомоторной стадии когнитивного развития

Первая сенсомоторная стадия (от рождения до двух лет) включает несколько этапов. На первом (рефлекторном) этапе действуют врожденные и непроизвольные реакции. На следующем этапе рефлекторные схемы переходят под произвольный контроль.

Когда эти «первичные» схемы, такие как сосание, смотрение и хватание, действительно согласованы, т. е. когда младенец может не только одновременно посмотреть и схватить, но и посмотреть на что-либо с целью схватить это, наступает следующий этап (вторичные схемы). Впоследствии ребенок может осуществлять поведение с определенной целью, а не просто действовать.

Именно к концу второго года жизни у детей формируется чувство Я. Было проведено исследование с участием маленьких детей: им незаметно наносили на нос красное пятнышко и подводили к зеркалу. Тот факт, что дети узнавали себя в зеркале и подносили руку к своему носу, а не к зеркалу, свидетельствовал о наличии самосознания. До года ни один ребенок не проявлял даже признаков самосознания, тогда как более 70 % детей в возрасте от 21 до 24 месяцев уверенно демонстрируют их[258].

С появлением самосознания ученые связывают и появление автобиографической памяти. Подтверждением этому служат чрезвычайно интересные исследования Кэтрин Нельсон. Маленькая Эмили привыкла разговаривать сама с собой перед сном, лежа в кроватке. Когда девочке было от 21 до 36 месяцев, ее ночные монологи были записаны и проанализированы. В возрасте 21 месяца Эмили уже вспоминала события, произошедшие за два месяца до этого, например, поломку семейного автомобиля. По большей части ее монологи были неструктурированными и в них не упоминались такие важные события, как Рождество или рождение младшего брата. Обычно она говорила о таких заурядных вещах, как то, что за ней заехали к няне, или о том, как другие дети ссорились во время игры.

Многие из воспоминаний Эмили относились к минувшему дню, но были и такие, которые касались событий полугодовой давности. В возрасте 24 месяцев она начала формулировать четкие правила и делать обобщения («Нельзя спускаться в подвал в ночной рубашке», «Когда Эмили днем пойдет к бабушке… Эми иногда это делает»), а также размышлять о будущем («Может быть, доктор снимет мою рубашку»). Когда Эмили исполнилось три года, она перестала произносить монологи и исследования пришлось прекратить[259].

Психологи Джонс и Кругман в своем исследовании приводят пример, как девочка возрастом два года шесть месяцев, ставшая жертвой похищения и сексуального насилия со стороны незнакомца, который после этого оставил ее в шахте, с поразительной точностью описала не только последовательность событий, но и самого преступника[260].

Все это свидетельствует о том, что ребенок уже на первом этапе своего развития запоминает некоторые события, которые касаются лично его, и при определенных обстоятельствах воспроизводит их. Поэтому в экстраординарных случаях попробовать получить от них хотя бы ориентирующую информацию вполне возможно. Имеются в виду вопросы: приходил ли кто-либо, разговаривал ли с ребенком, дарил игрушки или причинил ребенку боль и т. д.

В этом возрасте дети склонны расширять, сжимать или накладывать друг на друга категорию, которыми они пользуются для определения того, к чему относятся слова, поскольку они часто не имеют общих со взрослыми знаний о культурно обусловленных функциях и свойствах объектов. К примеру, увидев воробья, ребенок может сказать «птичка», но может это значение расширить и также отнести к птичке корову, кошку, собаку, потому что они движутся. Или, увидев Луну, сказать: «Уна», и точно также назвать и оладьи, и круглые печати на бумаге и т. д., так как они совпадают по форме[261].

При этом нужно учитывать, что вербальное воспроизведение в данном случае проигрывает поведенческому воспроизведению или распознаванию. К 24 месяцам словарный запас ребенка превышает 50 слов, и он использует фразы из двух слов. Даже располагая ограниченным словарем и синтаксисом, дети способны передавать многочисленные значения с помощью жестов, интонации, контекстов. Поэтому при необходимости получения информации от детей в возрасте до трех лет целесообразней предъявлять фотографии, рисунки, видеозаписи или попросить ребенка продемонстрировать то, что делал тот или иной человек. Но реальная возможность получить уголовно-релевантную информацию от детей появляется только на дооперационной стадии (от 2 до 7 лет).

4.2.3.3. Особенности допроса ребенка, находящегося на дооперационной стадии развития

Свидетельством точности и важности показаний, которые могут быть получены в этом возрасте от ребенка, служит пример допроса изнасилованной трехлетней М. Из отрывочных фраз девочки мать поняла, что когда ее дочь собирала цветы неподалеку от дома, к ней подошел неизвестный мужчина, взял ее на руки и отнес в лес. Там он раздел ее и изнасиловал. Когда девочка попыталась кричать, мужчина сдавил ей руками горло (это подтвердило заключение судебно-медицинской экспертизы). При допросе М. удалось выяснить, что одет он был в черный костюм, белую с высоким воротом рубашку и черные туфли. Девочке особенно запомнились туфли, так как когда преступник обувал ее, она смотрела на его ноги. Кроме того, М. указала, в каком направлении скрылся преступник. Через несколько дней преступник был задержан. Иные доказательства и его признание подтвердили показания девочки.

Среди многих ученых и практиков широко распространено мнение, высказанное еще З. Фрейдом о том, что дети склонны замещать или подавлять воспоминания о совершенных в отношении них физическом или психическом насилии либо о других психотравмирующих обстоятельствах, и поэтому им труднее вспомнить эти обстоятельства в отличие от нетравмирующих. Однако последние исследования показывают, что это не так. Необычные и значимые события запоминаются сильнее, чем повседневные. Большинство травмирующих событий необычны и значимы, поэтому они запоминаются лучше. Вопрос заключается в том, как получить доступ к этим воспоминаниям.

Вот к каким выводам после изучения воспоминаний детей о травматичных и нетравматичных событиях, произошедших в их раннем детстве, пришли американские исследователи:

«Между воспоминаниями о травматичных и нетравматичных событиях много общего. В частности, такие переменные, как возраст, отсрочка и природа события, влияющие на нетравматические воспоминания, являются также и важными детерминантами травмы в раннем детстве. Возраст в момент события представляется решающим фактором, определяющим возможность сознательного доступа к воспоминаниям о травматичном событии»[262].

В беседе с детьми, пережившими травмирующие ситуации, необходимо с самого начала успокоить ребенка, создать атмосферу благожелательности, дать ему понять, что он сейчас и, особенно важно, в будущем будет находиться в безопасности, а люди, причинившие вред, будут изолированы и наказаны. В зависимости от ситуации можно предложить ребенку заменить образ нехорошего человека каким-нибудь другим образом, не вызывающим страха, и попросить рассказать о том, что делал уже новый персонаж.

Расспрашивать детей об эмоционально нейтральных для них обстоятельствах рекомендуется как можно раньше, когда в памяти малолетнего еще свежи воспоминания о наблюдаемом им событии, иначе он может дать искаженную информацию или забыть совсем. В тех случаях, когда произошедшее могло сильно взволновать ребенка, лучше сделать небольшой перерыв и допросить его через 2–3 дня после события. За это время уменьшается эмоциональное напряжение и вызываемое им торможение процессов памяти. Нередко при таком отсроченном воспроизведении наблюдается явление «всплывания» в памяти деталей, которые не могли бы быть воспроизведены вскоре после события. Через 12–15 дней после восприятия фактов воспоминания о них у ребенка начинают ослабевать, если они не вызывают у него особого интереса.

Кроме того, отмечено, что во время второго интервью дети более подробно рассказывают о произошедших с ними событиях, чем на первом[263]. Это происходит, скорее всего, вследствие двух причин:

• впервые оказавшись в ситуации допрашиваемого один на один с незнакомым человеком, дети чувствуют неловкость и поэтому не решаются рассказывать слишком многое;

• сначала дети не очень доверяют следователю и не желают с ним откровенничать. Во время повторной беседы они уже чувствуют себя более комфортно и уверенно, проникаются к собеседнику большим доверием, благодаря чему их рассказ содержит больше интересующей следствие информации. Однако следует отметить, что подобный эффект наблюдается после второго, максимум третьего общения. К четвертому рассказу ребенок устает от повторов и сокращает количество запоминающихся деталей. Поэтому предлагается допрашивать ребенка два раза и в крайних случаях — три. В последующем результаты допроса будут ухудшаться.

Хорошие результаты для припоминания ребенком деталей произошедшего приносит метод погружения ребенка в ситуацию, в которой произошло событие.

Психологи Пристли, Робертс и Пайп провели исследование, посвященное восстановлению воспоминаний у детей путем возвращения на место события. Дети в возрасте от 5 до 7 лет участвовали в игре «В гостях у пирата». Они становились настоящими пиратами, рисовали карту, боролись за ключ и находили сокровище. Их воспоминания об этом событии тестировались спустя шесть месяцев. Дети в «контекстуальных условиях» интервьюировались в присутствии пиратских атрибутов, а дети в «условиях напоминания» накануне тестирования посещали комнату пирата. И те, и другие условия оказались одинаково эффективными: в первом случае дети вспомнили в среднем 19,5 объектов информации, а во втором — 20,2. Результаты обеих групп на 40 % превышают результаты группы, у которой не было ни восстановления контекста, ни напоминания[264]. Однако нужно учесть, что если место события является местом происшествия, и повторное пребывание там может вызвать у ребенка негативную реакцию, допрос лучше проводить в другой обстановке и ограничиться предъявлением отдельных объектов.

Момент начала допроса нужно выбирать с таким расчетом, чтобы дошкольник не был занят какой-либо игрой или другим, нравящимся ему занятием. В этот период детям свойствен негативизм[265], который появляется в 2 года (достигает своего пика в 3,5–4 года и снижается к 6 годам). Обычно негативизм ребенка проявляется в режимных ситуациях — укладывание спать, купание и т. д. Но наиболее резко негативизм проявляется в ситуациях, когда взрослый просит ребенка завершить какую-либо деятельность и перейти к другой («Заканчивай играть, пойдем кушать»)[266]. Если прервать его игру для допроса — установление контакта с ребенком становится крайне затруднительным. Одним из признаков того, что ребенок погружен в какое-то занятие и хочет избежать общения с кем-либо, является слегка высунутый язык. Если ребенку кажется, что ему хочет кто-то помешать, он просовывает между сомкнутыми губами кончик языка. Но можно воспользоваться ситуацией и по договоренности с родителями начать допрос с отмены какого-либо нелюбимого занятия, например, мама скажет: «Давай я сегодня за тебя уберу игрушки, а ты поговори с дядей-следователем».

Учитывая быструю утомляемость ребенка, его неспособность долгое время сосредоточиваться на одном и том же объекте, следователь не должен затягивать допрос. Дети в возрасте от 2 до 7 лет могут продуктивно давать показания в течение 20–25 минут. Если допрос все же оказывается продолжительным, то целесообразно устраивать специальные перерывы, во время которых малолетним следует представить возможность отвлечься, отдохнуть за игрой, успокоиться. После двух периодов допроса интеллект детей заметно снижается.

Дети допускают ошибки в определении расстояний, массы, объема, размеров различных объектов, но при этом с достаточной уверенностью опознают предъявляемые им объекты. Так, выполняя задание на узнавание, в которой малышам от 3 до 5 лет предъявлялось несколько предметов, дети в 81 % случае их впоследствии правильно опознавали[267]. К примеру, в ходе допроса 6-летний Саша сообщил, что грабитель был очень высокий и сильный. Однако задержанным оказался очень тщедушного телосложения мужчина. Поэтому для объективизации детских показаний хорошо зарекомендовал себя метод предъявления различных объектов, с тем чтобы ребенок выбрал объект, схожий по характеристикам с наблюдаемым им ранее.

При работе с малолетними целесообразно ориентировать их внимание на события, вызывающие у них положительные эмоции. Эту информацию можно получить от родителей или воспитателей ребенка. Удачным представляется прием предварительной беседы с другими детьми той же группы на нейтральные темы. Это делается для того, чтобы участники беседы сообщили допрашиваемому ребенку, что дядя (следователь) будет спрашивать о подготовке к празднику, об игрушках и т. д. Таким образом у ребенка можно сформировать положительную установку на контактное общение. После беседы на нейтральную тему следователь незаметно может перейти к вопросам, которые непосредственно связаны с расследуемым преступлением[268].

Для детей от 3 до 5 лет взрослый — это объект уважительного отношения, и общение с ним имеет познавательный смысл. Для детей 5–7 лет взрослый — это старший друг, от которого дети ждут взаимопонимания и взаимопереживания. Поэтому при беседе с такими детьми следователь должен постоянно подчеркивать свое отношение к пережитому допрашиваемому, показывая, что он на его стороне.

Анализируя показания детей в этом возрасте, можно увидеть, что они часто демонстрируют свое реальное или мнимое преимущество над сверстниками, при этом пытаются скрыть свои неудачи и промахи.

Общение с застенчивыми, трудно вступающими в контакт детьми не следует начинать с прямого обращения к ним. Детям необходимо время, чтобы освоиться с новой для них обстановкой, присутствием незнакомых людей. Поэтому разговор лучше начинать не с ребенком, а о нем с сопровождающим его лицом или педагогом, постепенно вовлекая в разговор и малыша, как бы уточняя, что говорят о нем. Когда контакт с малолетним не складывается, можно прибегнуть к приему, основанному на многочисленных наблюдениях психологов и педагогов о том, что дети часто заинтересовываются людьми, не обращающими на них внимание, и, привыкнув к их присутствию, сами начинают пытаться вступить с ними в общение. В подобных случаях следователь может сделать вид, что совсем не интересуется ребенком, занимается своими делами, в то время как с последним разговаривает педагог[269].

Определенные сложности возникают у следователей при установлении контакта с социально изолированными детьми. Мы все встречали таких детей: робких, стоящих в одиночестве в отдалении от своих сверстников. С ними очень сложно начать разговор. Они мгновенно замыкаются, и добиться хотя бы произнести свое имя становится чрезвычайно сложно. Для поиска средства преодоления данной ситуации представляются очень интересными результаты исследований психолога Роберта О’Коннора. Он считает, что в раннем возрасте у таких детей формируется устойчивая модель изоляции, которая может создавать трудности для достижения социального комфорта. Пытаясь изменить данную модель, О’Коннор создал фильм, который включил в себя 11 различных сцен, снятых в обстановке детского сада. Каждая сцена начиналась показом необщительных детей, сначала лишь наблюдавших за какой-то социальной деятельностью своих сверстников, а затем присоединяющихся к товарищам к восторгу всех присутствующих. О’Коннор выбрал группу особенно замкнутых детей из четырех детских учреждений и показал им фильм. После этого дети стали гораздо лучше контактировать со сверстниками. Еще более впечатляющими результаты оказались, когда О’Коннор через шесть недель вернулся проверить результаты эксперимента. Те социально неадаптированные дети, которые не видели фильма, остались такими же. А кто просмотрел его, в своих группах стали очень активными и в ряде случаев лидировали среди сверстников[270].

В настоящее время на самых различных уровнях обсуждается вопрос о необходимости специализации следователей, расследующих преступления, в процессе которых в сферу уголовного судопроизводства вовлекаются несовершеннолетние. Представляется, что в распоряжении следователя, специализирующегося на расследовании указанной категории дел, будет иметься подобный видеоролик с сюжетом, в котором застенчивые дети успешно взаимодействуют со следователем, и такое поведение получает одобрение со стороны взрослых, и, что не менее важно, сверстников.

Хотя в этом возрасте словарный запас ребенка возрастает до 2000–2500 слов, его речь в большей степени пока носит диалогический характер, так как монологическая речь еще только формируется. Кроме того, необходимо учитывать, что часть информации, которую маленькие дети сохраняют в памяти после того, как стали свидетелями какого-то события, находится в невербальной форме. Вследствие этого в процессе допроса можно просто не «добраться» до всей уголовно-релевантной информации, которой они обладают. Поэтому лучше перед допросом попросить детей нарисовать то, что они помнят о событии, прежде чем начать задавать им вопросы.

Психологи Гросс и Хэйн привели пяти- и шестилетних детей на шоколадную фабрику CadBury. Их сопровождала по фабрике женщина в пурпурном костюме, в цилиндре и с тростью, которая представилась Шоколадным Чарли. Воспоминания детей об этом событии тестировались через один день, через шесть месяцев и через год. В первых двух случаях (через один день и через шесть месяцев) были получены сходные результаты, причем дети, которых просили сделать зарисовки, вспомнили в своих вербальных отчетах на 30 % больше информации, чем дети, которые ограничились только вербальным отчетом. Через год эффект был еще разительнее: дети, которые рисовали и отвечали на вопросы, вспомнили почти в два раза больше информации, чем дети, которые только отвечали на вопросы. Это положительное влияние не сопровождалось никаким увеличением числа ошибок, что позволяет предположить, что включение рисования в интервью может быть очень эффективным способом получения точной и достаточно полной информации о событии[271].

После того, как ребенок зарисовал свои воспоминания, можно приступить к формулированию тщательно подготовленных заранее вопросов. При этом по возможности следует избегать односложных вопросов, на которые можно ответить «да» или «нет». Например, если следователя интересует, входил ли определенный человек в подъезд дома, то вместо того, чтобы спрашивать: «Заходил ли кто-нибудь в дом?», «Видел ли ты, как мужчина входил в дом?», лучше поставить вопросы: «Что происходило в это время рядом с домом?», «Кто входил в дом?». При такой формулировке вопросов ответы становятся многословными, а сам диалог становится более содержательным.

На этой стадии развития в поведении ребенка происходит сдвиг: зависимость от действия сменяется использованием мысленных представлений этих действий — к тому, что мы называем мышлением. Способность к представлению позволяет ему приобрести ряд новых важных способностей. Среди них — простейший вид инсайтного научения (научение по принципу озарения), при котором ребенок может просто посмотреть на задачу и решить ее, не производя каких-либо внешних действий. То есть он может сформулировать ответ у себя в голове и «осознать» верное решение. Благодаря способности к мысленным представлениям ребенок делает еще одно достижение — он научится притворяться и воображать «понарошку», в частности использовать объект для целей, для которых он не был первоначально предназначен. Например, одна из дочерей Пиаже использовала кусочек ткани в качестве подушки. Она брала эту ткань, засовывала палец в рот, ложилась головой на ткань и притворялась, что собирается спать. Способность к репрезентации лежит в основе языка и делает его использование возможным для ребенка.

Ребенок в этом возрасте, анализируя окружающий мир, переходит от частного к частному (трансдуктивность), а не как взрослые — от частного к общему (индукция), и, наоборот, от общего к частному (дедукция). Трансдуктивное мышление ищет причины и следствия там, где их нет. Например, 4-летняя девочка встречает нищего мужчину с бородой. Она может предположить, что все мужчины с бородами являются нищими. Впоследствии может начать беспокоиться, если отец скажет, что планирует отпустить бороду (ассоциация нищего). Из-за того, что малыш не может одновременно удерживать в своих рассуждениях более одного отношения, он делает ошибки в суждениях, дает неадекватные или непоследовательные объяснения, не понимает законов сохранения, а его аргументам не хватает логической последовательности. Он уже мыслит, но это еще не полноценное мышление[272].

Мышление ребенка в этот период развития характеризуется следующими особенностями: конкретностью, необратимостью, эгоцентризмом, центрацией и трудностями оперирования понятиями пространства, времени и последовательности.

Дети могут произнести слова, свидетельствующие о том, что он знает о времени и пространстве: «потом», «завтра», «вчера», «далеко», «другой раз». Но ребенок едва ли отдает себе отчет в том, что эти термины означают. «Полдень» может восприниматься им как время обеда, но если обед будет отложен на час, это все равно будет «полдень». Пробудившись от дневного сна, ребенок может даже не сознавать, что это тот самый день, что был с утра. Понятия недели и месяца, минуты и часа детям в этом возрасте осмыслить очень сложно, так же как и более общее понятие времени, являющего собой континуум прошлого, настоящего и будущего[273].

Например, мальчик 3,5 года спрашивает у папы:

• А ты был маленький?

• Был, — следует ответ отца.

• А тебя твоя мама, моя бабушка, катала в коляске?

• Конечно, — подтвердил родитель.

• И меня бабушка катала, но как же мы с тобой в одной коляске помещались?

Дети помнят события только в том порядке, в каком они происходили. Умение упорядочивать и запоминать информацию в более гибкой и свободной форме приходит позже.

Мышление дошкольников конкретно, т. е. они не способны иметь дело с абстракциями. Их мышление направлено на то, что происходит «здесь и сейчас», а также на физические объекты, которые они могут легко представить.

Поэтому в беседе лучше постараться построить вопросы таким образом, чтобы ребенку не надо было делать какие-либо умозаключения, а просто воспроизвести произошедшие события.

К чему приводит нарушение этого правила, можно проиллюстрировать следующим образом: вместо того, чтобы спросить девочку по фамилии Костина, видела ли она, что ее брат 16 июля принес домой ряд вещей: скатерть, ботинки, платье… следователь ее спросил: «Мог ли ваш отец не заметить, что брат принес скатерть, ботинки и платье?» Девочка ответила: «Папа все время смотрел за братом и, конечно, все видел». На основании этого показания следователь сделал вывод, что отец обвиняемого видел похищенные вещи, и привлек его к уголовной ответственности за сокрытие преступления сына. Позднее выяснилось, что брат допрошенной девочки действительно похитил вещи, но домой их не заносил, а продал на рынке. Когда девочку допросили еще раз и спросили, зачем она сказала, что папа видел похищенные вещи, она пояснила, что этого она не говорила, а неоднократно слышала, как папа, наказывая брата за провинности, говорил ему: «От меня ничего не укроешь, я все вижу»[274].

Их мышление часто необратимо, т. е. развитие событий, образование связей идет лишь в одном направлении. Они не способны представить себе, что какой-то объект может вернуться в свое первоначальное состояние, или что связи между объектами могут быть двусторонними. Необратимость хорошо проиллюстрирована в диалоге взрослого и 3-летней девочки:

• У тебя есть сестра?

• Есть.

• Как ее зовут?

• Настя.

• А у Насти есть сестра?

• Нет.

В данном случае связь имеет лишь одно направление: девочка знает, что у нее есть сестра Настя, но еще не понимает, что она сама — сестра Насти.

У 3–5-летних детей непроизвольное запоминание и непроизвольное воспроизведение — единственная форма работы памяти. Воспоминания могут быть достаточно длительными и точными, если события произвели сильное впечатление на ребенка. Однако если события были негативными — они могут быть вытеснены из памяти ребенком за достаточно незначительное время.

В этом возрасте дети эгоцентричны. Ребенок полагает, что все смотрят на мир его глазами и знают ровно столько, сколько знает он. А потому он не может лгать: все, что он сделал, с его точки зрения доступно всем вокруг, даже если в комнате он один[275]. Им трудно поставить себя на место другого. Например, предположим, вы уже съели три конфетки, а ваша сестра — только одну. На тарелке лежит еще одна конфетка. Кто, как вы полагаете, должен съесть последнюю, если вам 3 года? Конечно, вы, потому что вы еще хотите. На этой стадии вы не можете поставить себя на место сестры и представить, что чувствует она. Они воспринимают мир и соответственно запоминают события в основном те, которые касались лично их. Поэтому, разговаривая с ребенком об интересующих следствие событиях, следует строить вопросы таким образом, чтобы событие начиналось с самого ребенка, и только затем переходить к другим вопросам. Например: тебя чем-нибудь угощали? Какими конфетами? А кто? Какой дядя? Как он выглядел? И т. д.

Если в ходе допроса выяснится, что ребенок забыл какие-либо обстоятельства — рекомендуется подумать над тем, какие детали могли его заинтересовать в момент восприятия. При этом необходимо учитывать, что круг интересов несовершеннолетних значительно отличается от интересов взрослых.

У детей в этом возрасте преобладает образное мышление, т. е. ребенок, если его спросят, например: «Сколько лап у кошки?», в отличие от взрослого, который сразу ответит на этот вопрос, используя семантические репрезентации, сначала представит себе кошку, мысленно пересчитает ее лапы и только потом выдаст ответ. Поэтому, беседуя с ребенком, после каждого вопроса ему необходимо давать некоторое время для формирования образа и подготовки ответа.

При этом необходимо учитывать, что для таких детей характерно концентрировать свое внимание на какой-то одной детали (причем не всегда самой важной), мало замечая другие аспекты события.

С самого раннего возраста ребенок может попадать в конфликтные ситуации (вплоть до драки), возникающие у него в процессе общения со своими сверстниками, или быть свидетелем таких событий. Разумеется, произошедшее остается в памяти, но последовательность действий каждого из участников конфликта ребенок подробнее воспроизведет не вербально, а демонстрируя сначала свои действия и затем — своего оппонента.

Особенностью когнитивного развития ребенка на рассматриваемом этапе является материализация, т. е. его вера в то, что объекты из фантазий и снов реальны.

В то же время известный криминалист проф. В. Н. Карагодин предостерегает, что в некоторых ситуациях нужно осторожно относиться к восприятию тезиса о сильно развитом воображении у детей, так как без учета индивидуальных особенностей конкретного ребенка это может привести к принятию весьма неубедительных правовых решений.

Четырехлетняя девочка рассказала своему отчиму, что находившийся у них в частном доме мальчик только что водил ее в баню, где заставлял касаться его полового члена, как при мастурбации. Семнадцатилетний подросток тотчас же признался в содеянном. Однако через несколько дней при опросе в органах внутренних дел от этого признания отказался, заявив, что сделал его, опасаясь физической расправы со стороны отчима потерпевшей.

Девочка при опросе, который производился работником инспекции по делам несовершеннолетних, отвечала односложно, молчала, демонстрируя нежелание обсуждать случившееся. Присутствующая при этом мать стала кричать на ребенка, требуя сказать о том, что случилось, и девочка повторила то, что сообщила отчиму.

Однако сотрудник милиции, проводившая опрос, решила, что ребенок фантазирует, и изложила свое мнение в письменном рапорте и объяснении. В связи с этим в возбуждении уголовного дела было отказано.

Должностные лица, принимавшие такое решение, не задумались над вопросом, откуда девочке был известен термин, используемый в обыденной речи для обозначения онанизма. Сам ребенок не мог придумать этого выражения и применить его, чтобы описать случившееся.

Воображение детей данного возраста основывается на их индивидуальном опыте. Поэтому девочка могла знать указанное выражение только если она его уже слышала. Правильно использовать это слово она могла при условии, что видела действие, для обозначения которого использовала указанное выражение[276].

Между тем необходимо особо отметить, что даже добросовестное желание детей сказать правду еще не свидетельствует о достоверности их показаний. Дети очень подвержены внушению и самовнушению. Как показывают современные исследования, более подвержены внушению дети в младшем возрасте. Установлено, что от трех до четырех лет внушаемость возрастает, после чего с возрастом она уменьшается, и 10–12-летние дети не более внушаемы, чем взрослые[277].

Профессор Калифорнийского университета Уильям С. Томпсон со своими коллегами, изучая механизмы воздействия на память ребенка и решая вопрос о том, насколько можно доверять детским суждениям, в ходе эксперимента пятилетним детям показали две сцены. В одной сцене «невиновный» уборщик Честер убирал игрушки в игровой комнате. В сцене «насилия» он делал то же самое, но обращался с игрушками грубо. После этого с частью детей разговаривал интервьюер-обвинитель, который соответствующими фразами давал понять, что уборщик проявлял насилие; с другой частью детей беседовал оправдывавший уборщика интервьюер, подводил к мысли о его невиновности. Третью часть детей расспрашивал нейтральный интервьюер, не выражавший своего мнения. Дети рассказывали об уборщике родителям сразу после интервью и спустя две недели.

Свидетельские воспоминания детей были преимущественно точными, если их расспрашивал нейтральный интервьюер, но говорили о том, что уборщик совершал насилие, когда с ними разговаривал «обвинитель», и оправдывали его, когда интервьюер разговаривал как «адвокат»[278]. Кроме того, как свидетельствует судебно-следственная практика, ребенок тем больше склонен к внушению, чем больше доверяет следователю и расположен к нему.

Поэтому необходимо нейтрально, очень осторожно спрашивать об интересующих следствие обстоятельствах, формулируя вопросы таким образом, чтобы в них как можно меньше содержалось информации о произошедшем. Для того чтобы оценить степень внушаемости ребенка, психологи Лондри и Бригем советуют в конце допроса задать ребенку несколько наводящих вопросов. Очевидно, что эти наводящие вопросы должны затрагивать второстепенные, а отнюдь не центральные аспекты обсуждаемой проблемы. Например, следователь намекает ребенку, что в комнате у нападавшего стоял аквариум (точно зная, что никакого аквариума в комнате нет), а затем наблюдает, как поведет себя ребенок. Если ребенок идет на поводу наводящих вопросов, это может свидетельствовать о его высокой внушаемости[279].

Но не только под влиянием предвзятого следователя могут быть искажены воспоминания, а, соответственно, и показания малолетних свидетелей. В уже упоминавшемся исследовании Брука и Сеси детей дошкольного возраста в пяти разных интервью просили описать два реальных события (например, последнее наказание) и два вымышленных события (например, как они видели, что вор украл еду). К третьему интервью почти все дети уже считали, что оба вымышленных события произошли на самом деле[280].

Через определенное время после случившегося, особенно если произошли другие не менее важные для ребенка события, малолетние сами порой не могут разобрать, где правда, а где вымысел.

Этому способствует и неспособность разделять источники поступившей информации. Так, если ребенок после произошедшего события смотрел телевизионные передачи, сопровождавшиеся насилием, то ряд сцен в дальнейшем он может включить в рассказ о реально произошедших событиях.

Внешности людей воспринимаются детьми также весьма несовершенно. Если у человека нет каких-либо отличительных признаков, бросающихся в глаза, ребенок самостоятельно не сможет его описать. Или его описание будет иметь значительные недостатки.

Профессор кафедры психологии и психофизиологии ребенка Российского государственного педагогического университета им А. И. Герцена Е. И. Николаева рассказывает:

«Размеры вещей определяются их значимостью для ребенка. Однажды мы изучали то, как дети оценивают рост близких людей. У меня была палка с делениями высотой 2 метра 5 сантиметров. Чтобы ребенок мог достать до любого деления, к палке приставлялась лесенка. Когда детей просили показать рост отца, все без исключения поднимались на последнюю ступеньку и указывали на отметку 2 метра 5 сантиметров. Мамы получались чуть меньшего роста — дети останавливали руку около отметки 1 метр 90 сантиметров.

Себя дети оценивали достаточно точно, вспоминая, как их измеряли родители. Они становились к палке лицом, касались рукой макушки головы и вели линию до палки, насколько могли, параллельно полу. Если у них были братья и сестры, то их рост напрямую зависел от возраста. Если родственники были старше ребенка, то обычно их рост стремительно приближался к росту родителей. Если они были младше, то их рост оказывался где-то около 10–20 сантиметров от пола. Но это не значит, что дети обманывали. Они так чувствовали. Значимость и любовь придавали взрослым фантастические размеры»[281].

Дошкольники при восприятии внешности обращают большое внимание на лицо, которое фиксирует эмоциональные признаки: доброе, злое, страшное (лицо). В оценке возраста взрослых у них проявляется смещение понятий «молодой» и «старый», хотя возраст других детей они оценивают точнее, чем возраст взрослых людей.

Поэтому к детским показаниям нужно относиться крайне осторожно, очень тщательно их проверять, скрупулезно сопоставляя с другими доказательствами по делу[282].

4.2.3.4. Особенности допроса ребенка, находящегося на стадии конкретных операций

На стадии конкретных операций (от 7 до 11–12 лет) процесс мышления состоит из конкретных элементов (объектов, отношений или размеров), операций (таких, как сложение или вычитание) и правил или свойств, которые описывают способы выполнения этих операций. Дети начинают мыслить логически, классифицировать объекты по нескольким признакам и оперировать математическими понятиями при условии, что они могут применить все эти операции к реальным или, по меньшей мере, к воображаемым в конкретной форме объектам или событиям. В течение стадии конкретных операций дети начинают использовать логику в своем мышлении, но может быть еще затруднено понимание того, что данное животное может являться и «собакой», и «терьером». Они способны одновременно иметь дело только с одним классом понятий. И все же семилетние дети понимают, что «терьеры» — это подгруппа в группе более широкой группы «собак». Они могут видеть также и другие подгруппы, например, подгруппу «маленьких собак», таких как терьеры и пудели, и подгруппу «больших собак», таких как золотые ретриверы и сенбернары. Размышляя таким образом, они демонстрируют понимание иерархии классов.

Дети осознают обратимость и уже, как в приведенном выше примере, понимают, что если для девочки Настя является сестрой, то у Насти тоже есть сестра. Понимание обратимости на самом деле позволяет нам думать об обратном, представляя вещи до того, как какие-то действия над ними были произведены. Например, когда мы видим мокрую мочалку, мы знаем, что ее окунули в воду, поскольку, вынутая из воды, она высыхает.

Младшие школьники начинают понимать законы сохранения. Если один стакан воды налить в широкую, но низкую чашку и в высокий, но узкий стакан, то они уже осознают, что в обоих случаях количество воды будет одинаково.

Ребенок становится крепче физически, повышается его работоспособность, поэтому по сравнению с дооперациональной стадией время допроса может быть увеличено до 1 часа, после чего следует сделать перерыв на такое же время.

При наличии сведений об излишне легкомысленном отношении ребенка к случившемуся — лучше допрашивать его в следственном отделе, отделении полиции или в школе. Официальная обстановка подчеркивает важность и ответственность допроса.

Точность «дословного» воспроизведения в большей степени зависит от уровня понимания высказываний. Эмоциональную окраску даже непонятных высказываний дети воспроизводят относительно хорошо. Таким образом, детям рассматриваемого возраста целесообразно ставить кроме вопросов «Кто говорил?» и «Что говорил?» вопрос «Как говорил?».

Потребность в эмоциональной поддержке со стороны своих знакомых, товарищей, сверстников бывает столь велика, что дети не всегда задумываются о принципиальных основах этих отношений. Отсюда случаи «ложного товарищества», «круговой поруки».

У младших школьников стремление к механическому дословному воспроизведению чужой речи заметно уменьшается, хотя и не пропадает совсем, проявляясь чаще всего при воспроизведении непонятных высказываний. Перед ними может быть поставлен вопрос: «О чем говорилось?»

Вторичные образы событий, формирующиеся у детей под влиянием рассказов окружающих о событиях, не воспринимавшихся непосредственно самими малолетними свидетелями, по яркости, наглядности, богатству редко могут соперничать с образами непосредственно воспринимавшихся событий. Вторичные образы бывают настолько бедны даже у детей девяти-десяти лет, что они в своих показаниях ориентируются на слуховые образы и механически воспроизводят услышанные рассказы или их фрагменты. Поэтому рассказы детей о том, что они сами не воспринимали, бывают либо очень бедны, либо звучат заученно. Только дети с особенно богатым воображением дополняют рассказы яркими деталями.

В отличие от взрослых дети до 11 лет, помимо традиционных мотивов, чаще говорят неправду без какого-либо мотива. Фантазируя, дети могут выдумывать подробности. Когда же их изобличают, они обычно не упорствуют.

В этом возрасте повышается роль монологической речи в общении ребенка с окружающими, формируются навыки связного и логически выдержанного изложения. Высказывания планируются более тщательно, поэтому ответы детей на вопросы становятся менее непосредственными. Речь обогащается словами и выражениями, обозначающими отвлеченные понятия.

Развитие восприятия таких детей выражается в постепенном повышении его детализации. Происходит увеличение объема восприятия, т. е. одномоментно ребенок может воспринять больше объектов, чем прежде. К десяти годам воображение становится богаче и реалистичнее, что усложняет распознавание вымысла в сообщениях детей этого возраста[283]. Однако если ложь в показаниях ребенка — результат постороннего воздействия на него, то он чаще, чем взрослый, смешивает ложь с правдой, так как не может придумать и подготовить ложные показания до конца. Первый же вопрос, выходящий за рамки подготовленных показаний, приводит его в замешательство, и как результат он начинает говорить правду.

Следует также отметить, что дети еще допускают ошибки в оценке пространственных свойств, предметов и особенно временнх интервалов[284].

Ребенок возраста 7–11 лет воспринимает сегодняшний день и ближайшее прошлое (будущее), однако более отдаленные временне понятия для него все еще условны. Личное прошлое уже имеет значение, ребенок обладает собственными воспоминаниями, образы памяти яркие и конкретные[285]. Поэтому, расспрашивая о времени интересующего события, целесообразно сопоставлять время интересующего события с событиями, касающимися лично ребенка (например, день рождения, болезнь, подарок и т. д.).

Активизации памяти взрослых способствует логическое восстановление событий, на что несовершеннолетние в возрасте до 12 лет почти не способны. Они не способны в большинстве своем долго удерживать в памяти результаты непреднамеренного восприятия. Поступление новой информации способствует стиранию старой, в связи с чем допрашивать их нужно как можно скорее после интересующих следствие событий.

4.2.3.5. Особенности допроса ребенка, находящегося на стадии формальных операций

Следующий этап развития несовершеннолетнего, названный стадией формальных операций, Пиаже подразделил на два периода: первый — от 11–12 до 14–15 лет и второй — от 14–15 лет и старше. Первый период является подготовительным, когда подростки уже могут выполнять некоторые формальные операции, но не во всех ситуациях эти действия не всегда продуманы. После 14 лет подросток овладевает такими способами познания, как индукция и дедукция, позволяя ему систематизировать мысли и подвергая их критическому анализу; сформулировать определенный взгляд на них. Он обретает способность выходить за пределы наличной физической реальности, рассматривать гипотетические миры или другие реальности, вызывать в уме мысленные системы, которые не даны в непосредственной реальности. Характерные для мышления подростка вопросы: «Что будет, если Солнце перестанет существовать?», «Что будет, если гравитация исчезнет?» — возникают непосредственно из его способности привносить новые гипотетические параметры в конкретную во всем остальном реальность. Такая способность к гипотетическому мышлению тесно связана с его нарастающей тенденцией мыслить на очень абстрактном уровне; он может рассуждать об общих вопросах, таких как мораль, любовь, существование[286].

Словосочетание «подростковый возраст» происходит от слова «расти» или становиться зрелым. Подростковый возраст — это период жизни между детством и зрелостью. Этот переход из одного этапа жизни в другой является постепенным и не имеет четких границ.

Большинство людей связывают начало подросткового периода со временем, когда ребенок начинает созревать физически, становясь способным к размножению, т. е. когда он начинает созревать в сексуальном плане. Физические изменения, возникающие в этот период, обусловлены резким увеличением количества поступающих гормонов. Затем наступает период быстрого роста тела и изменения физических параметров. Обычно это называют «достижением половой зрелости» или пубертатным периодом. Фактически — это искажение термина, поскольку половая зрелость обозначает именно физическую способность производить потомство, а физические изменения, которые связаны с «достижением половой зрелости», начинаются за несколько лет до того, как дети становятся способными к деторождению. В любом случае большинство детей входит в пубертатный период между 11 и 13 годами, и это считается самой ранней границей подросткового периода (кстати, на латинском языке словосочетание «пубертатный период» обозначает «отращивать волосы», что является прекрасным описанием данного процесса созревания). Верхняя граница подросткового периода не столь определенна[287].

В результате полового созревания у подростков возникает сильный интерес ко всем вопросам, касающимся секса. Они много времени посвящают чтению литературы о любви и сексуальных отношениях, просматривают соответствующие сайты в Интернете. У них просыпается активный интерес к представителям противоположного пола. Это заставляет подростков много времени посвящать своему внешнему виду, выбору одежды. Девочки переживают за свои прически, испытывают самый разнообразный макияж, пытаясь выделиться, делают многочисленные пирсинги и т. д. В это время, как показывает статистика, до 47 % ребят и 34 % девушек впервые вступают в сексуальные отношения. Разумеется, происходящие изменения, подобные взрыву, не могут не сказаться на психике подростка и на его отношениях с окружающими. Пионер американской психологической науки Дж. Стэнли Холл называл подростковый период периодом «бури и натиска».

При подготовке к допросу тинейджеров следует учитывать специфику общения с ними, обусловленную его гендерной принадлежностью[288].

Современные исследователи считают, что развитие ребенка происходит в соответствии с так называемой гендерной схемой. Она представляет собой многоступенчатый процесс развития. Сначала дети узнают о том, что они являются девочками либо мальчиками (даже если им непонятно, что конкретно это значит). Далее дети осознают, что не только людей, но также и вещи, и поведение можно охарактеризовать как женские и мужские. Детей естественным образом больше интересуют вещи и поведение, которые соответствуют их категории, чем вещи и поведение, которые к ним не относятся. Таким образом, они уделяют больше внимания и больше узнают о предметах и поведении, присущих своему гендеру, чем о тех, которые относятся к другому гендеру. То, что нам начинают нравиться вещи, с которыми мы знакомы, — это хорошо установленный факт человеческой натуры. Такие вещи заставляют нас чувствовать себя комфортно. Из этого следует, что дети будут предпочитать действия, соответствующие их гендеру, и будут чаще их выполнять, чем действия, которые не соответствуют их гендеру[289].

После проведенных исследований сотрудники НИИ МВД РФ, психологи И. Е. Реуцкая и О. И. Бродченко, выявили ряд психологических особенностей подростков в зависимости от их гендерной принадлежности.

Согласно результатам их исследований юноши обладают более высокой скоростью концентрации внимания, наблюдательностью, развитым невербальным (практическим) и общим интеллектом, легче ориентируются в пространстве. Так как они склонны одновременно делать только одно дело, предпочитают «разговор по существу», ценят точность терминологических определений, при допросе несовершеннолетних мужского пола следователю целесообразно более четко формулировать вопросы и структурировать свою речь. То есть использовать в речи свойственные мужчинам короткие, прямые, раскрывающие суть дела предложения. При слушании ответов на вопросы и свободного рассказа допрашиваемого юноши целесообразно проявлять спокойное внимание (молча слушать). Юноши более объективны, при оценке событий опираются на реальные факты, поэтому их показания могут быть более точными. В то же время необходимо учитывать, что юноши по своей природе агрессивнее девушек, причем их агрессия может носить асоциальный характер.

Девушки отличаются более развитыми языковыми способностями, беглостью речи. Но им не всегда свойственна точность речевых формулировок при передаче смысла высказывания, и они больше полагаются на интонацию, мимику и жестикуляцию, выражающие эмоции; склонны высказывать свои мысли в косвенной форме (намекают, что хотят сказать), часто используют преувеличения; для понимания смысла их высказываний необходимо иметь развитую интуицию, понимать невербальные и паравербальные реакции человека. Кроме того, следует отметить, что агрессия у девушек (женщин) проявляется чаще вербально, в виде несогласия, протеста против чего-либо. В связи с тем, что девушки испытывают потребность в поддержке и положительной оценке другими людьми, для активизации их ответов на допросе целесообразно использовать психотехники «активного слушания». При оценке показаний представительниц женского пола целесообразно учитывать, что им свойственны повышенные субъективность и впечатлительность.

В то же время, как отмечают отечественные психологи, «индивидуальные различия между людьми превышают половые, перекрывают их, как бы вырываются за их рамки»[290]. В связи с этим половые различия при допросе несовершеннолетних необходимо учитывать в совокупности всех отличительных особенностей лиц указанной возрастной категории[291].

В подростковом возрасте часто затрудняется общение взрослых и детей, потому что тинейджер[292] убежден, что его все равно не поймут. Для более успешного общения следователя с детьми необходима некоторая трансформация позиции взрослого в сторону позиции ребенка. Иногда преодолеть психологический барьер удается с помощью рассказа допрашивающего о своем собственном поведении в детстве в аналогичных ситуациях, дав оценку своим поступкам с позиции ребенка и с позиции взрослого.

Преодолению отчуждения подростка может способствовать проведение допроса лицом одной и той же национальности, что и допрашиваемый. Хотя выше уже указывалось о предпочтительности проведения допроса лицом одной и той же национальности, что и допрашиваемый, но для подростков, оказывается, это стало еще более актуально. Когда я был подростком, то для нас не столь важно было, какой национальности человек, с которым ты общаешься. Однако времена изменились и не в лучшую сторону. Так, по результатам проведенного Д. И. Фельдштейном исследования, 69 % 6–7-летних школьников, выбирая товарища, с которым хотели бы общаться, на первое место по значимости ставят его национальную принадлежность. У подростков этот процент еще выше — 84 %[293].

Если подросток занимает в общении пренебрежительную позицию, то следователю следует проявить большой такт, терпение, внимание к интересам и склонностям ребенка. И хотя необходимость в общении со взрослыми у тинейджеров несколько снижается по сравнению с детьми, находящимися на стадии конкретных операций, они все равно нуждаются в таком общении. Причем в 7–8 классе этот мотив приобретает новое качество: у четверти школьников появляется потребность в доверительном общении со взрослыми[294].

Подростковый возраст характеризуется чередованием периодов «закрытости» и «открытости» в общении. «Закрытость» отмечается в 6 и 8 классах (хотя бывают сдвиги во времени наступления этого периода), а «открытость» — в 7 и 9 классах. «Закрытость» проявляется в стремлении подростка оградить свой внутренний мир, защитить от постороннего давления еще не сложившиеся представления о себе, свой образ Я. В этот период даже нейтральные вопросы могут вызвать у подростков неадекватную реакцию. Например, один мальчик в ответ на вопрос матери «Ты обедал сегодня?» — вдруг начал кипятиться: «Вечно ты лезешь мне в душу! Оставь меня в покое!»

В периоды «открытости» подросток, наоборот, нуждается в беседе о себе, своих проблемах, переживаниях, происходящих в нем переменах. Если у семиклассника удовлетворить эту потребность могут сверстники и взрослые, то девятиклассники остро нуждаются в общении именно со взрослыми (только с теми, кому они доверяют), так как перед ними стоит задача жизненного самоопределения, выбора профессии, пути дальнейшего образования. Здесь учитель, пользующийся авторитетом у учащихся, может оказать им немалую помощь[295].

На период от 15 до 19 лет приходится самое большое количество автобиографических воспоминаний человека. В первую очередь — это воспоминания о различных необычных случаях, преподавателях, любимом человеке, поездке в отпуск, сдаче экзаменов и т. д. Поэтому в ряде случаев подросток может оказаться лучшим свидетелем, чем взрослый человек.

Некоторые особенности имеет установление психологического контакта с несовершеннолетними. Они любят, когда следователь их хвалит. При знакомстве с несовершеннолетним следователь может сказать, что он выглядит совсем по-взрослому, а также рассуждает зрело, как взрослый, поэтому и говорить с ним надо как со взрослым человеком. Именно претензиями на взрослость отличаются несовершеннолетние 12–15 лет.

Положение подростка и популярность среди сверстников, а значит, и самооценка зависят от его личных волевых и коммуникативных качеств[296]. Наиболее высоко ценятся подростковые волевые качества, позволяющие проявить взрослость: смелость, решительность, находчивость, самостоятельность, уверенность в себе. Подростками также ценятся коммуникативные качества: правдивость, честность, умение держать слово, готовность прийти на помощь, верность другу, справедливость. При допросе подростка целесообразно подчеркнуть эти качества допрашиваемого, что даст ему возможность почувствовать еще раз свою взрослость и значимость.

В группу «отталкивающих» качеств входят: неуверенность, трусость, зазнайство, лживость, эгоизм, склонность к обману, предательство.

Если следователь при допросе желает сформировать определенное отношение допрашиваемого к другому человеку, например, обвиняемому, он может показать допрашиваемому истинное лицо обвиняемого, отметить его «отталкивающие» качества.

Негативные качества можно обнаружить и у самого допрашиваемого. Указанием на такое качество, как, например, трусость, следователь может активизировать борьбу мотивов допрашиваемого, вызвать его желание реабилитировать себя правдивыми показаниями. Однако следует понимать, что преждевременное высказывание недоверия может привести к тому, что подросток вообще откажется от показаний.

Перед допросом нужно просто побеседовать с несовершеннолетним на нейтральные темы (в том числе биографического характера).

Допрос несовершеннолетних, находящихся на стадии формальных операций, начинается с их свободного рассказа, так как в этом возрасте они уже обладают достаточным словарным запасом и умеют выстраивать речь в различном порядке (например, в хронологическом, от самого важного события к второстепенному, со своей точки зрения или как если бы событие наблюдал другой человек, и т. д.). Однако они нуждаются в углубленном разъяснении того, что от них нужно следствию. Также в случае необходимости им следует разъяснить юридические и другие термины, которыми оперирует следователь. Во время свободного рассказа несовершеннолетнего не рекомендуется прерывать его вопросами, сбивать его, нарушать ход его повествования.

Целесообразно предложить несовершеннолетнему изложить свои показания с периода, который предшествовал интересующему нас событию, для того чтобы в дальнейшем последовательно подойти и к самому событию. Если необходимо выяснить обстоятельства сложного события, следует разделить тему на эпизоды.

Спокойный, уверенный и доброжелательный тон с необходимой настойчивостью и твердостью — непременное условие контакта с подростком. Уважение к следователю в сочетании с доверием обычно побуждает подростка говорить правду.

Еще одним результатом эволюционирующего в этот период интеллекта является развитие новой формы эгоцентризма, которая имеет две основные особенности: появляется так называемая воображаемая аудитория и формируется миф о собственной исключительности[297].

Вместе с развитием способности анализировать свои мысли у подростков возникает повышенное внимание к самим себе, собственной личности и идеям. В результате они становятся эгоцентричными, постоянно занимаются самоанализом. Их мысли направлены, скорее, на самих себя, чем на окружающих[298]. Юные так озабочены собой, что могут заключить, что других в такой же степени волнует их внешность или поведение. «Эгоцентризм подростков основан именно на их вере в то, что других чрезвычайно интересует их внешность и поведение»[299]. В результате почти все время подростки чувствуют себя «как на сцене» и тратят много энергии на «выступление перед воображаемой аудиторией» (Buis & Thompson, 1989).

Чрезвычайная застенчивость подростков объясняется потребностью реагировать на воображаемую аудиторию. Где бы ни находился подросток — в кафе или в автобусе по дороге домой, — он постоянно ощущает себя в центре внимания. Иногда группы подростков шумно и вызывающе ведут себя в присутствии публики, поскольку считают, что все смотрят именно на них, и они хотят выглядеть крутыми. И, наконец, идея воображаемой аудитории побуждает многих подростков проявлять потребность в уединении, где они могут расслабиться и почувствовать себя легко (когда они в буквальном смысле никому не видны).

Беседуя с подростками, необходимо подчеркивать, что беседа проходит в отсутствие лишних свидетелей и особенно тех, кто входит в его воображаемую аудиторию. Рассказать о тайне следствия и о конфиденциальности представленной информации.

Элкинд также рассматривает явление, названное им мифом о собственной исключительности, что означает убежденность подростков в уникальности их личных переживаний. Поскольку за ними постоянно наблюдает воображаемая аудитория, и они верят в свою значимость для такого большого количества людей, подростки начинают считать себя особенными и уникальными. У некоторых даже возникает особое чувство собственного бессмертия и неуязвимости[300]. Сделав в такой ситуации акцент на важности и нужности именно этих показаний, даже слегка преувеличив ценность подростка как свидетеля, его можно сделать своим союзником и получить нужную информацию, при проверке которой нужно учесть возможно преувеличенную роль в событии самого подростка.

В психике подростков 14–15 лет и 16–18-летних юношей и девушек наблюдается существенное различие. Последние во многих отношениях не отличаются от взрослых и могут допрашиваться с применением тех же тактических приемов, которые рекомендуются при допросе взрослого.

Сравнивая возможное с реальным, подростки осознают, что действительность хуже, чем могла быть, и становятся критичными наблюдателями фактического положения вещей и с негативных позиций наблюдают за взрослыми. Подростки часто придерживаются крайних взглядов, политических или каких-либо других, потому что они идеалисты. Причина такого идеализма заключается в их способности мыслить гипотетически и представлять, каким бы мог быть мир. В то же время, когда подростки увлекаются политическим идеализмом, они становятся защитниками угнетенных. Способность сочувствовать чужим страданиям появляется именно потому, что в их душах постоянно идет брожение. Из-за своей психологической незащищенности подростки легко идентифицируются со слабыми, бедными и угнетаемыми жертвами эгоистического общества[301].

Опираясь на изложенные положения в тех случаях, когда тинейджер отказывается от дачи показания или дает ложные показания, для его стимуляции к даче правдивых показаний следователю нужно в первую очередь обратиться к таким мотивам, как патриотизм, любовь и уважение к близким, совесть, гордость за определенную социальную группу, к которой он принадлежит. И в то же время рассказать, какой вред был причинен преступлением потерпевшему или может быть причинен другим потенциальным потерпевшим, если виновный не будет установлен и наказан.

Рассказывая о потерпевшем, нужно персонифицировать его. Это не должен быть сухой рассказ о том, что, например, просто погиб человек. Нужно назвать его имя, рассказать, где он работал, какая у него была семья, как его любили близкие люди и как они переживают его трагическую гибель. Тогда это принесет должный эффект и повлияет на позицию несовершеннолетнего, и может сдвинуть ее в сторону сотрудничества со следствием[302].

В этом контексте интересным представляется точка зрения, высказанная профессором права в отставке на юридическом факультете Гарвардского университета и директором The Harvard Negotiations Project Роджером Фишером.

Он говорит, что невинные жертвы вызывают больше сочувствия, когда они персонализированы. Примером тому может послужить реакция мирового сообщества на два события, совмещенные во времени. В ту же неделю, когда передавались сообщения о произошедшем в Иране землетрясении, во время которого погибли 3000 человек, весь мир скорбел по одному итальянскому мальчику, который потерялся и умер в заброшенном колодце. Расчетная статистика потерь в ядерной войне деперсонализована до такой степени, что обычно уже не воспринимается. Поэтому Роджер Фишер предложил следующий способ персонализации жертв:

«Как известно, президента повсюду сопровождает молодой человек, обычно морской офицер. Он носит с собой черный атташе-кейс, в котором находятся шифры, необходимые для начала ядерной войны. Я могу себе представить, что президент на заседании штаба имеет возможность рассматривать ядерную войну как абстрактную проблему. Объявить о начале войны он может следующим образом: „Согласно плану SIOP № 1 решение положительное. Передайте по линии Альфа XYZ“. Такой жаргон не позволяет никому даже задуматься, о чем, собственно, идет речь. А потому я предлагаю поступить очень просто. Необходимо поместить требуемые коды в маленькую капсулу и зашить ее добровольцу около сердца. Доброволец, сопровождая президента, будет всегда носить с собой большой мясницкий нож. Если когда-нибудь президенту захочется нанести ядерный удар, то сначала ему непременно придется убить одного человека своими собственными руками.

• Джордж, — скажет президент, — мне очень жаль, но десять миллионов должны умереть.

Затем президент посмотрит на него и ощутит, что такое смерть, что такое безвинная смерть. Кровь на коврах Белого дома: реальность врывается и сюда. Когда я высказал это предложение своим знакомым в Пентагоне, они ответили: „Бог мой, это же ужасно“. Необходимость убить кого-то может исказить суждения президента. Он может так и не нажать на кнопку»[303].

Если это не срабатывает, то можно использовать его желание показать, что он не боится наказания, противоречия в его отношениях с соучастниками, внушить бесполезность запирательства.

В большинстве своем несовершеннолетние быстрее прекращают лгать следователю в связи с тем, что «несовершеннолетний живет будущим, для него настоящее только подготовка к другой, „подлинной“ жизни, которая придет позднее. Эта особенность юношеского возраста облегчает переживание трудностей (все еще впереди, все еще поправимо!)»[304]. И деликатно показать, что такое будущее у подростка есть, является важной задачей для субъекта поисково-познавательной деятельности.

Следователь должен меньше уговаривать, а больше убеждать. Особенностью психики подростков является повышенная внушаемость. Это допустимо использовать для того, чтобы помочь положительным мотивам одержать верх над отрицательными, вызвать раскаяние. При этом субъекту поисково-познавательной деятельности следует учитывать возрастающую возможность самооговора.

В показаниях несовершеннолетнего содержится обычно больше проговорок, чем у взрослых. Их необходимо замечать, но не всегда сразу целесообразно обращать на них внимание подростка, иначе он будет более сдержан. Лучше выслушать его до конца и объяснить, что те или иные показания свидетельствуют о неискренности.

Обычно весьма положительное влияние на несовершеннолетнего оказывает предъявление доказательств. При этом не рекомендуется начинать с более веского. Это может его напугать и повлечь за собой самооговор; в другом случае он может просто не понять или неправильно оценить значение доказательства. Наибольший эффект дает предъявление доказательств, полученных с помощью научно-технических средств.

При допросах несовершеннолетних по групповым преступлениям следователь должен использовать борьбу, происходящую в сознании подростков. С одной стороны, каждый из них не хочет быть «предателем», с другой — опасается, что кто-то другой признается раньше и объяснит произошедшее в не выгодном для него свете. В этом случае можно предупредить подростка, что он может «опоздать» с правдивыми показаниями. В случае если кто-то уже дал признательные показания, то допрашиваемого можно поставить об этом в известность. Тогда с учетом еще одного свойства несовершеннолетних — стремление к подражанию — есть вероятность получения правдивых показаний от допрашиваемого.

Несовершеннолетнему следует облегчить переход от ложных показаний к правдивым. Иногда он готов изменить свою позицию, но не знает, как это сделать. Поэтому не следует торопиться с заявлением, что он лжет. Необходимо посоветовать ему подумать, стоит ли придерживаться занятой позиции. Можно поинтересоваться смягчающими обстоятельствами: стечение тяжелых личных и семейных обстоятельств, совершение преступления под угрозой насилия и т. д.[305]

С учетом акселерации современные 17–18-летние юноши и девушки в своем развитии достигают такого состояния, что во многих отношениях не отличаются от взрослых и могут быть допрошены с применением целого ряда тех же тактических приемов, которые рекомендуются при допросе взрослого и рассмотрены в других разделах работы.

4.2.3.6. Методика оценки валидности утверждений

Достаточно часто в практической деятельности следственных органов возникает проблема проверки достоверности показаний. Современные исследователи пытаются ее разрешить различными способами. Результатом одной из удачных попыток явилось создание методики оценки валидности[306] утверждений (иногда обозначаемая аббревиатурой ОВУ). На сегодняшний день она является наиболее популярной методикой для оценки правдоподобности утверждений, представленных в устной форме. Эта методика была разработана в Германии для определения достоверности детских свидетельских показаний, полученных в ходе судебных разбирательств по вопросам сексуального насилия. В 1954 г. Верховный суд ФРГ провел слушания в узком кругу признанных специалистов. Целью этого мероприятия было выяснение, чем могут помочь психологи в деле определения достоверности детских свидетельских показаний (в частности, во время судебных процессов по преступлениям, связанным с сексуальным насилием). Судебный психолог Удо Ундойч (Udo Undeutsch) выступил с докладом о результатах исследования, посвященного показаниям четырнадцатилетней девочки, предположительно пережившей сексуальное насилие. Пятеро судей, заседавших в Сенате, были поражены проведенной демонстрацией и убедились в том, что при оценке истинности свидетельских показаний детей или подростков психолог, проводящий внесудебную оценку, располагает иными, значительно более эффективными средствами, чем лица, занимающиеся расследованием в официальной атмосфере судебного разбирательства[307].

Впоследствии в 1955 г. Верховный суд ФРГ ввел предписание применять психологическое интервьюирование и методы оценки достоверности показаний во время разбирательств по всем делам, связанным с сексуальным насилием над детьми. Кроме Германии приняли на вооружение новый метод Швеция, Нидерланды, а в ряде территорий Северной Америки указанный метод применяется не только в судах, но и в полицейских расследованиях.

В основе метода лежат исследования Ундойча, Стеллера и ряда других психологов. Их результаты свидетельствуют о том, что воспоминания о реально произошедшем событии содержательно и качественно отличаются от вымышленных утверждений. Это связано в первую очередь с тем, что людям сложно выдумывать мелкие детали вымышленного события. В ряде случаев лжецам не хватает знаний для правдоподобной лжи. Также для людей, пытающихся соврать, представляет трудность рассказать о произошедшем не в структурном виде (как он заранее придумал), например, не в хронологическом порядке, а в хаотичном. Выдумщики стараются не рассказывать много подробностей, так как боятся запутаться в мелких деталях. Они опасаются, что при повторном рассказе им будет очень трудно точно воспроизвести сказанное ранее. Все это и позволило ученым сформулировать основные положения метода оценки валидности утверждений.

Реализация указанного метода проходит в три этапа:

1) проведение структурированного интервью;

2) осуществление контент-анализа на основании установленных критериев (КАУК), позволяющего, придерживаясь определенной схемы, оценить содержательные и качественные характеристики рассматриваемого утверждения;

3) оценка результатов КАУК с помощью ряда вопросов (используется проверочный лист для оценки надежности).

Особенности структурированного интервью заключаются в том, что допрашивающий старается задавать ребенку (в связи с повышенной внушаемостью) как можно меньше вопросов, содержащих в себе какую-либо информацию. При этом необходимо построить интервью таким образом, чтобы получить от интервьюируемого как можно больше информации, побуждая его к свободному описательному рассказу о происшедших событиях[308]. Беседу записывают на магнитофон и затем расшифровывают запись. Для оценки сообщения с точки зрения достоверности применяется контент-анализ (от англ. contents — содержание, содержимое) или, как его еще называют, анализ содержания — стандартная методика исследования, предметом анализа которой является в первую очередь содержание текстовых массивов. Поэтому именно текст беседы на основании 19 разработанных психологами критериев и является объектом исследования методов оценки валидности утверждений.

Содержательные критерии, используемые для анализа утверждений.

Общие характеристики

Это характеристики, включающие в себя критерии, касающиеся всего утверждения в целом.

1. Логичность сообщения. Заключается в том, что рассказ должен быть логичным, его отдельные элементы взаимосвязаны и не противоречат друг другу.

2. Неструктурированное изложение информации. Интервьюируемый не придерживается последовательного изложения событий. Более характерно для людей, переживших сильный стресс, в том числе сексуальное насилие. В этом случае потерпевшая, начиная говорить об одном, перебивая сама себя, переходит к изложению другого элемента события, затем снова возвращается к первоначальному элементу. Например: «Я зашла в подъезд, было темно, и на меня напал этот мужчина. И ведь, самое главное, в этот день я надела новое платье и колечко, которое подарил мне отец. Перед подъездом я на это колечко еще посмотрела. А мужчина был здоровый, и от него шел дурной запах». Но такой эффект пропадает после того, как человек неоднократно рассказывал о произошедшем или много думал о нем. Отдаляясь от пережитого и успокаиваясь, с каждым последующим рассказом он более четко формулирует свои мысли, и изложенное становится более структурным и выдержанным в хронологическом порядке.

3. Количество деталей произошедшего. Если допрашиваемый реально наблюдал исследуемое событие, то его рассказ должен быть наполнен большим количеством различных подробностей. Например, «Я шла по улице, вдоль д. 35 по ул. Толстого, дорога была грязная, так как строители ремонтировали какие-то трубы. Сильно грохотал отбойный молоток. В связи с ремонтом на дороге образовалась пробка, к тому же какая-то учительница переводила целый класс 7–8-летних детей через дорогу». Тот, кто реально не наблюдал события, о которых рассказывает, испытывает затруднения, когда следователь задает уточняющие вопросы.

Особые содержательные элементы

Имеются в виду обстоятельства, по которым оценивают яркость и конкретность утверждения.

4. Контекстуальные вставки. Проявление связи исследуемого события с другими зачастую обыденными вещами. Например: «Я пошел домой, поднимаюсь по лестнице, так как стараюсь тренироваться и не пользуюсь лифтом, к тому же он часто ломается».

5. Описание взаимодействия. Считается, что этот критерий соблюден, если имеется информация о взаимодействии хотя бы преступника и жертвы. Например, слова жертвы: «Я дергала руками, попыталась вырваться, но он заломил правую руку мне за спину и сильно сдавил шею. При этом он смеялся и говорил, что любит, когда сопротивляются» — соответствуют данному критерию.

6. Воспроизведение разговоров. Когда допрашиваемый пересказывает разговор дословно, то делается вывод о соответствии данному критерию. Если сообщает только о смысле беседы, то утверждение не соответствует данному критерию. Например, слова потерпевшей «Он сказал, что разобьет мне лицо, и я не смогу выйти на улицу» — соответствуют критерию, а слова «Он угрожал мне» — нет.

7. Неожиданные затруднения во время происшествия. Какие-либо происшествия, вторгающиеся в общую канву события. Этому критерию будет соответствовать рассказ потерпевшей о том, что нападавший, выхватывая нож из кармана, сделал это так неуклюже, что повредил карман и порезал руку.

8. Необычные подробности. Это такие детали событий, явлений, объектов, описываемых интервьюируемым, которые выбиваются из обычной реальности, но являются важными для расследуемого дела. Так, изнасилованная 12-летняя девочка сообщила, что у насильника на животе был шрам.

9. Избыточные подробности. Описание свидетелем деталей, не имеющих отношения к исследуемому событию, свидетельствует о наличии данного критерия. Например, рассказ потерпевшего о том, что перед ограблением магазина его соседка купила там несколько бутылок молока, хлеба и т. д.

10. Точно воспроизведенные, но неверно истолкованные подробности. Достаточно характерная ситуация, особенно по делам о сексуальных преступлениях в отношении малолетних. Это обусловлено тем, что, как показывают проведенные исследования, большинство детей до 8 лет не обладают достаточными знаниями о сексуальном поведении (Gordon, Schroeder & Abrams, 1990; Vol-bert & Van der Zaden, 1996).

11. Внешние обстоятельства, имеющие отношение к делу. Этому критерию соответствуют сообщения, напрямую не относящиеся к описываемому событию, но имеющие значение для выявления, раскрытия и расследования преступления. Например, рассказ потерпевшего о том, что преступник говорил, что он служил на атомной подводной лодке.

12. Сообщения о психическом состоянии интервьюера. Рассказ будет соответствовать критерию, если в нем будет говориться о мыслях, чувствах и переживаниях во время произошедшего. Например, в рассказе потерпевшего: «Я очень сильно боялся, у меня колотилось сердце, но я все время думал, как можно сбежать из этой проклятой квартиры».

13. Объяснение психического состояния нападавшего. Речь идет о критерии, к которому относятся показания потерпевших и свидетелей о чувствах и эмоциях преступника. Вот одно из таких сообщений потерпевшего: «Он очень нервничал, потел, у него тряслись руки, на лице была какая-то странная улыбка».

Содержательные элементы, отражающие особенности мотивации

Содержательные элементы, отражающие особенности мотивации, характеризуют манеру изложения своих показаний очевидцами.

14. Самостоятельное внесение изменений в показания. В этом случае допрашиваемый по своей инициативе вносит изменения в свои показания или дополняет их новой информацией. Так, заявления свидетеля: «Это происходило в 6 часов вечера, хотя, постойте-ка, было уже темно и, скорее всего, было около 19:30» и «Он выстрелил в мужчину из пистолета дважды, после чего последний упал. Причем стрелял преступник из пистолета, не доставая его из кармана» — будут соответствовать данному критерию.

15. Заявление об эпизодичности своих воспоминаний. К этой категории относятся заявления о том, что часть произошедшего свидетель не помнит. «Я помню произошедшее только до того момента, как меня ударили по голове. Дальше было все как в тумане, кто-то меня положил на диван, кто-то перевязал голову». Показания, в которых свидетель заявляет, что не помнит происходящего, не отвечают условиям критерия.

16. Проявление недоверия к собственному рассказу. Если допрашиваемый выражает сомнения об истинности своих показаний: «На меня набросились шесть человек, мне наносили удары со всех сторон, и я не уверен, что именно усатый мужчина забрал у меня бумажник», — такое заявление будет соответствовать этому критерию.

17. Негативная оценка своего поведения. К таким случаям относятся заявления типа «Я абсолютно напрасно пошла вечером с этими парнями к ним домой. Это было каким-то безумием».

18. Извинение преступника. Попытка найти оправдание действиям преступника, в первую очередь из жалости. Соответствовать данному критерию будет заявление: «Он схватил кусок бекона и убежал. Он выглядел очень жалким и, вероятно, хотел есть; его нельзя осуждать за это».

Элементы, характеризующие совершенное преступление

19. Подробности, характеризующие совершенное преступление[309].

О наличии этого критерия можно говорить в тех случаях, когда свидетель описывает события в полном соответствии с тем, как, согласно имеющимся у специалистов данным, было совершено преступление. Например, можно предположить, что развитие событий при возникновении инцестуальных взаимоотношений отличается от того, что происходит во время нападения незнакомца, тем, что в отличие от преступления второго типа, в первом случае преступник обычно не применяет насилия, а жертва чаще всего не оказывает сопротивления[310].

В итоге специалисты анализируют показания по всем 19 критериям. Подтвержденное соответствие утверждения каждому из этих критериев повышает качество этого утверждения и доказывает гипотезу о том, что испытуемый основывается на своем подлинном жизненном опыте.

При этом используется трехбалльная шкала:

0 — присваивается тем утверждениям, в которых нет рассматриваемого критерия;

1 — утверждениям, в которых такой критерий присутствует;

2 — тем утверждениям, в которых критерий имеет значительную выраженность.

Рассматриваемый метод получил практическое подтверждение. Проведенные американскими психологами Эсплин, Бойчук и Раскин исследования показали его действенность.

Они проанализировали утверждения 40 детей (в возрасте от 3 до 15 лет), предположительно перенесших сексуальное насилие. Достоверность двадцати из рассматриваемых случаев считалась «подтвержденной», тогда как другие двадцать были классифицированы как «сомнительные».

Средний подсчитанный показатель для подтвержденных случаев составил 24,8 балла (минимальный показатель для подтвержденных случаев составил 16 баллов), а сомнительные утверждения получили в среднем 3,6 балла (максимальный показатель для сомнительных утверждений был 10 баллов)[311].

Между тем ряд специалистов считают, что можно учитывать не все критерии, а только наиболее важные из них. Так, по мнению преподавателя по психологии в университете Сассекса Никола Юилла, утверждение можно рассматривать как правдивое, если оно удовлетворяет пяти первым критериям плюс любым двум другим критериям.

Тем не менее иногда для того, чтобы вынести суждения о правдивости показаний, одних только критериев недостаточно. Это связано с различными причинами. Бывают случаи, когда попадаются талантливые лжецы, которые ухитряются украсить свой рассказ значительным количеством деталей и т. д. В то же время иногда ошибки допускают интервьюеры. Поэтому для оценки надежности результатов, полученных при контент-анализе, психологами был разработан состоящий из 11 пунктов так называемый проверочный лист[312]. Суть его в следующем. Переходя от одного пункта к другому, специалисты оценивают результаты контент-анализа. Каждый раз, получая отрицательный результат, подтверждается верность вывода, полученного при процедуре КАУК. Положительный результат ставит его под сомнение. Все 11 вопросов разбиты на четыре блока:

1. Психологические особенности допрашиваемого.

2. Особенности процесса допроса.

3. Причины дачи показаний.

4. Исследовательские вопросы.

Первая категория вопросов касается личностных особенностей допрашиваемого:

1. Несоответствие лексики допрашиваемого уровню знаний, характерных для него. Имеются в виду знания, характерные для людей такого возраста, образования, социальной группы. Если такое несоответствие имеется, то можно сделать вывод о том, что в процессе формирования показаний участвовали другие люди.

2. Несоответствие эмоционального состояния произошедшему. Так, в случае совершения сексуального насилия жертва тяжело переживает надругательство над собой. И спокойное поведение потерпевшего может свидетельствовать о неискренности его заявления.

3. Внушаемость. Следует оценить, насколько допрашиваемый подвержен чужому влиянию и внушению. Для этого анализируются показания свидетеля, особенно те эпизоды, по которым он сообщал противоречивые сведения. Причиной таких изменений может быть влияние посторонних факторов (в том числе наводящие вопросы, заданные следователем, показания других свидетелей и т. д.) на интервьюируемого.

Особенности процесса допроса (п. 4 и 5) касаются стиля или манеры, в которой интервьюер проводит интервью.

4. Наводящая или принуждающая манера задавать вопросы. Необходимо изучить манеру постановки вопросов следователем с целью выявления фактов давления на свидетеля, постановки наводящих вопросов. Даже если свидетель поддается на наводящие вопросы, это отнюдь не означает, что он не способен предоставить полную и достоверную информацию в ходе допроса при условии, что следователь не будет применять никаких внушающих воздействий. Если в допросе прослеживались элементы внушения, задавались наводящие вопросы, то в этом случае утверждение не следует анализировать с помощью рассматриваемого метода.

5. Несоблюдение общих требований к интервью. Так, ребенок в процессе допроса не всегда может ответить на поставленный вопрос. Вместо того, чтобы сказать, что он не помнит о произошедшем, ребенок пытается что-то ответить, и следователь получит искаженные данные. Необходимо еще до допроса предупредить ребенка, что если он что-то не помнит, то должен об этом прямо сказать.

Третий блок вопросов посвящен выявлению причин, которыми руководствуются свидетели, сообщая о произошедшем.

6. Недостаточная мотивация для сообщения о произошедшем событии. Следует оценить, насколько психологически обусловлены показания свидетеля и какова их цель. В ряде случаев очевидно, что свидетелю нет смысла лукавить. Например, свидетеля какого-либо события, не имеющего лично к нему никакого отношения, который охотно сообщает все, что видел. Но иногда свидетеля может кто-то подтолкнуть к даче необходимых ему ложных показаний. Это происходит, например, когда событие касается внутрисемейных проблем. В этих случаях ребенок может быть подучен матерью оклеветать отца в инцестуальных посягательствах. Поэтому очень важно знать, в каких отношениях находятся допрашиваемый и обвиняемый (подозреваемый), и представлять, какие последствия повлекут за собой показания свидетеля.

7. Недостаточная достоверность сигнального сообщения о происшествии. Речь идет о сообщениях, которые впервые сделал свидетель и некоторые элементы которого вызывают сомнения. Например, о том, почему он сделал соответствующее заявление: сам или его кто-то подтолкнул к этому (родители, подруга и т. д.). Если было чужое вмешательство, то какую выгоду этот человек получит, если сообщение будет признано достоверным.

8. Воздействие со стороны третьих лиц как попытка склонить к даче ложных показаний. Выясняется, имеется ли в допросе информация о том, что кто-либо склонял допрашиваемого к даче ложных показаний полностью или частично.

Четвертый блок вопросов сопоставляет заявление допрашиваемого с иной достоверной информацией.

9. Несопоставимость с законами природы. Иногда свидетель дает показания о событиях, которые не могли произойти, так как нарушают законы природы. Например, заявление девушки о том, что ее изнасиловал мужчина (однако судебно-медицинская экспертиза показала, что он не способен совершить половой акт).

10. Противоречие другим показаниям. Имеются в виду противоречия показаниям других очевидцев исследуемого события, в том числе и своим собственным, данным на более раннем этапе следствия.

11. Противоречие другим доказательствам и криминалистической характеристике преступления. Этот пункт касается тех случаев, когда утверждение свидетеля противоречит имеющимся вещественным и иным достоверным доказательствам, а также основным параметрам аналогичных преступлений[313].

Хочется еще раз подчеркнуть, что проведение контент-анализа на основании установленных критериев не дает стопроцентных результатов. Это связано с тем, что, во-первых, оценка результатов применения КАУК носит субъективный характер, и специалист может допустить различные ошибки. Во-вторых, этот метод зависит от контекста. Он был разработан специально для дел, связанных с применением сексуального насилия к детям. В-третьих, он является методом верификации правды, а не детекции лжи. В-четвертых, указанный метод нуждается в проведении дополнительных исследований и адаптации для применения его в России.