С сентября 1941 года подразделение Спрогиса именовали Оперативным диверсионным пунктом Разведывательного управления Генерального штаба Западного фронта. Как ранее оперативная группа, так и Оперативный диверсионный пункт Разведывательного отдела штаба Западного фронта имели условное название — полевая почта № 736, почтовый ящик № 14.

Спрогис воспользовался своими старыми чекистскими связями и через НКВД заполучил для своего пункта четырехзначный номер войсковой части 9903, в отличие от пятизначных армейских. Это был немаловажный акт, непосредственно связанный с централизованным снабжением центра вооружением, продовольствием, финансовым, кадровым и материально-техническим обеспечением. Попутно этот номер и противника вводил в заблуждение относительно ведомственной принадлежности этого формирования. Чекистские и испанские знакомства и связи в эшелонах военной элиты не раз для Спрогиса в делах организационных становились заветной палочкой-выручалочкой.

С 13 октября разгорелись ожесточенные бои на всех главных направлениях, ведущих к Москве. С 20 октября в Москве и прилегающих районах постановлением ГКО было введено осадное положение.

В связи с тем, что оборонительный рубеж Волоколамск — Можайск — Малоярославец — Серпухов занимали наши слабые силы, а местами он уже был захвачен противником, Военный Совет фронта основным рубежом обороны избрал новую линию: Ново-Завидовский — Клин — Истринское водохранилище — Истра — Красная Пахра — Серпухов — Алексин.

Учитывая, что фронт очень растянут, были приняты меры для его сокращения, был сформирован также Калининский фронт под руководством генерал-полковника И. С. Конева в составе 22, 29 и 30-й армий.

В крайне тяжелом положении оказался Брянский фронт генерал-лейтенанта А. И. Еременко. Большинство войск фронта попало в окружение и с трудом пробилось на восток.

Преследуя остатки войск Брянского фронта, передовые части армии Гудериана захватили Орел, а 29 октября подошли к Туле. 30 октября наступление противника было отбито защитниками Тулы. В ноябре Брянский фронт расформировали. Оборону Тулы возложили на Западный фронт.

Итог октябрьских оборонительных сражений оказался таков: за месяц кровопролитных боев немецко-фашистским войскам в общей сложности удалось продвинуться на 250–300 километров.

К концу октября наступление противника было остановлено на рубеже Тургиново — Волоколамск — Дорохове — Наро-Фоминск — западнее Серпухова и Алексина.

Прибывающие из Сибири соединения стрелковых и танковых войск концентрировались на Волоколамско-Клинском и Истринском направлениях. Подтягивались резервы в район Тула — Серпухов. Здесь ожидался повторный удар 2-й танковой и 4-й полевой армий противника.

В дни обороны Москвы Военный Совет Западного фронта потребовал усилить работу в тылу врага, особенно в его тактической зоне, содействовать нашим войскам в защите столицы. Следовало резко усилить диверсионную и разведывательную работу в тылу противника, особенно в его тактической зоне: взрывы и поджоги складов и помещений, занятых техникой и живой силой противника, порча линий связи вражеских войск, порча техники путем разбрасывания металлических ежей и установки мин на дорогах вероятного движения войск противника, разведка сосредоточения вражеских войск, дислокации его штабов, нападение на мелкие группы немцев, на одиночные автомашины и мотоциклы с целью захвата документов противника…

Работа по организации и подготовке разведывательно-диверсионных групп и отрядов части проводилась на базах. В июле-августе 1941 года это был совхоз «Александровка», севернее Вязьмы, в сентябре — помещение детского сада в самом городе Вязьма.

При подходе противника к Вязьме большая часть имущества была погружена на машины. Имущество, которое не поместилось, было уничтожено. С наступлением темноты по дороге, освещенной пожарищами (горел город, элеватор), колонна тронулась на восток. Вел колонну заместитель командира части старший лейтенант Мегера, ему помогал лейтенант Старовойтов. Спрогис в это время был в разведотделе штаба Западного округа.

Медленно двигаясь в общем потоке отходящих тыловых частей, беженцев, машин с имуществом гражданских учреждений и промышленных предприятий, объезжая воронки и разбитые машины, за два дня колонна добралась до города Гжатска. Здесь и разыскал ее Спрогис.

После переучета оставшегося имущества колонна продолжила отход к Москве и в середине октября обосновалась в помещении эвакуированного детского сада близ станции Жаворонки Белорусской железной дороги, что по старому шоссе в 25 км от окраины Москвы.

В октябре 1941 года часть переехала в район западнее Кунцева Московской области и разместилась в лесу — в группе строений «Зеленой дачи». Здесь собралось большинство офицеров, ранее работавших в войсках на разных оперативных направлениях. Здесь майор Спрогис, по оценке командования, проявил завидные организаторские способности. За короткое время он установил деловые связи с ЦК ВЛКСМ и Московским городским комитетом ВЛКСМ, с военными органами, ведавшими снабжением фронта оружием, боеприпасами, продовольствием, обмундированием и военно-техническим имуществом. На оперативный диверсионный пункт главного разведывательного управления Генерального штаба Западного фронта вскоре ЦК ВЛКСМ и МГК ВЛКСМ направили группу москвичей-добровольцев, изъявивших желание выполнять специальные задания в тылу противника.

Когда Спрогис был назначен командиром части в зоне Западного фронта, он побывал в Могилеве, Вязьме, Смоленске, Калинине и других городах, где обращался в комитеты партии с просьбой о помощи, просил дать добровольцев для своей части. Не раз встречался по поводу организации партизанских отрядов и групп с секретарем Смоленского обкома партии Поповым.

Из Вязьмы А. К. Спрогис выезжал на 3–4 дня в Москву с целью набрать пополнение для части. Пришел в МГК ВЛКСМ к А. М. Пегову, который в то время был секретарем МГК ВЛКСМ. Спрогис и раньше обращался в Московский городской комитет комсомола. По характеру работы он был связан с А. Постниковым, Н. Сизовым., А. Шелепиным[41]. Шелепин работал тогда секретарем МГК ВЛКСМ и занимался военными вопросами. Познакомился Спрогис и с первым секретарем ЦК ВЛКСМ Н. Н. Михайловым.

Через некоторое время была создана специальная комиссия для беседы с присланными из райкомов добровольцами. Председательствующим был А. М. Пегов, членами комиссии были: А. К. Спрогис, А. Постников (в то время был заведующим военным сектором ЦК ВЛКСМ), Н. Т. Сизов (в то время первый секретарь Московского областного комитета ВЛКСМ) и др. Так Москва (правда, в два-три приема) дала части 2000 человек.

На пункте были организованы краткосрочные занятия. Будущих разведчиков и диверсантов обучали подрывному и минному делу, методам поджога складов, хранилищ и других объектов противника, способам борьбы с танками и мотопехотой.

К тому времени у Спрогиса в Москве появилось нечто вроде лаборатории, где несколько оружейников работали над созданием мины с вибрационным предохранителем. В конце концов ее изготовили. Мина взрывалась при малейшем надавливании даже на деревянный ящик, куда был уложен тол. После того как предохранитель опускался, ее нельзя было взять в руки. Обнаружить такую мину было невозможно. Ящик деревянный, миноискателем его не нащупаешь. Испытав образец и убедившись, что мина именно такая, какая нужна, Спрогис отправился в МГК комсомола. Срочно требовались несколько тысяч таких мин. Но московские предприятия были до предела перегружены важными военными заказами. Рабочие по 12–14 часов не отходили от станков.

Месяц назад Спрогис просил москвичей изготовить автоматы. Их производили мало, разнарядки подписывал начальник Генерального штаба, и получить их оказалось делом почти безнадежным. Тогда Шелепин предложил Спрогису поехать на завод и лично поговорить с рабочими-комсомольцами. Так и сделали. Во время обеденного перерыва Артур выступил в цехе, рассказал о задачах партизанских групп и о том, что им необходимо, и комсомольцы, посовещавшись, единогласно постановили выпустить дополнительно двести автоматов.

Спрогис получил эти автоматы и вооружил ими бойцов. Пожалуй, с минами следовало поступить так же. Спрогис не сомневался, что Шелепин и на этот раз поддержит его.

Александр Шелепин с любопытством осмотрел мину-ящичек (заряда в ней не было). Артур показал ему учебный капсюль, вложил его, спустил рычажок.

— Теперь прикоснешься к мине — и взрыв…

Спрогис взял с собой несколько учебных капсюлей и пару настоящих боевых, что были завернуты в газету вместе с учебными. Отличить их друг от друга он мог без труда…

— Мина хорошая, но какой завод сделает? — задумчиво спросил Николай Сизов, присутствовавший в кабинете.

— Мне за те автоматы крепко влетело, — вздохнул Шелепин. — Самостоятельность, говорят, сейчас вредна… Силы у людей и так на исходе. Нельзя перегружать… И без согласия начальства обращаться с такими призывами запретили.

— Как же быть?

— Позвоню Михайлову.

Секретарь ЦК комсомола предложил сейчас же подъехать к нему — показать новую мину. Пообещал что-нибудь придумать. Спрогис, Сизов и Шелепин сели в машину и отправились на проезд имени Серова. Мину и капсюли Артур держал на коленях, в газетном свертке. У входа в здание ЦК ВЛКСМ Спрогису пришлось задержаться. Шелепин и Сизов имели постоянные пропуска и сразу прошли в здание, а Артур помаялся у окошка, пока ему заполняли временный бланк (сверток с миной и капсюлями он отдал Шелепину).

В коридоре, недалеко от приемной Михайлова, раздался взрыв. Распахнулись двери кабинета. Из приемной вырвались клубы серого дыма. Спрогис бросился туда. Шелепин сидел на стуле, закрыв лицо руками. Анатолий Пегов лежал на полу, раскинув руки.

Артур поднял Пегова. Тот, застонав, открыл глаза.

— Что произошло? — спросил Спрогис. Больше всего он боялся, что мина каким-то неведомым образом взорвалась сама собой. Хорошенькое же оружие, выходит, он предлагает партизанам! Но все объяснилось гораздо проще. Александр Шелепин смущенно признался, что решил показать мину своему другу Пегову, которого встретил в приемной. Вместо учебного капсюля Шелепин, не зная того, вставил боевой. Пегов, ни о чем не подозревая, взял ящичек в руки, и тот мгновенно разлетелся в щепки. Пегов и Шелепин были ранены осколками капсюля и щепками.

Потом Михайлов всякий раз при встрече со Спрогисом напоминал ему об этом случае, когда хотел пошутить. А мину изготовили на заводе «Серп и молот». Сколько просил Спрогис, столько и сделали.

В те октябрьские дни на Чистых прудах у кинотеатра «Колизей», а также в других местах собирались к назначенному часу юноши и девушки. На многих были лыжные брюки, заправленные в сапоги, телогрейки, зимние куртки. В руках — чемоданчики и сумки. У иных — самодельные вещевые мешки, рюкзаки. Скажи кому-нибудь, что это будущие разведчики, диверсанты, партизаны, — никто не поверил бы. Но это было так.

Московский комсомол отбирал и посылал своих лучших представителей на работу за линией фронта. Обычно в полдень к «Колизею» подъезжала «трехтонка». Из кабины выходил офицер. Чаще всего приезжал сам Спрогис. Он окидывал острым взглядом собравшихся, мягкой, скользящей походкой направлялся к группе. Разговор был коротким:

— Все в сборе?

— Все.

— Поехали!

Минута-другая, вещевые мешки и чемоданы летели в кузов, и грузовик трогался. И снова становилось пустынно и тихо на старинной московской улице. От юношей и девушек не скрывали, что их будущее связано со смертельной опасностью. Необходимы только добровольцы.

Нужно было около двух тысяч человек. Пришло почти три.

9 октября строгая отборочная комиссия работала в Колпачном переулке. У дверей в тот раз собрались одни девушки, человек сорок. Работницы различных московских предприятий, студентки московских вузов.

На комиссию девушкам пришлось прийти еще и 30 октября, так как 9-го не было командира части майора Спрогиса. Он лично отбирал бойцов. Девушки волновались, словно перед экзаменом, ведь как командир скажет, так и будет.

Девушки приглядывались к Спрогису, но еще пристальней присматривался он к ним. С первой беседы ему нужно было понять, что за человек перед ним. Как он поведет себя в трудной ситуации? Способен ли на инициативные действия? Умеет ли владеть собой? Не бросит ли товарища в беде? Все это чрезвычайно важно. В армейском подразделении боец почти все время на глазах командира. В группах же, уходящих в тыл врага, дело обстоит иначе. Рядовые бойцы, как на границе, нередко действуют самостоятельно. Для них особенно важна внутренняя дисциплина. За малейшую расхлябанность Спрогис безжалостно отчислял.

Почему он брал на такое трудное дело девушек? Не от хорошей жизни, конечно. Но учитывал и то, что, будучи в разведке, девушка пройдет иной раз там, где мужчина не сможет. Что касается остального, то девушки в подавляющем большинстве действовали не хуже парней. Об этом Спрогис рассказал многое.

Однажды группа в составе пяти девчат и восьми ребят остановилась в лесу на привал. Неожиданно появились немцы. Нужно было бежать. И побежали. Да так быстро, что ребята забыли свои вещмешки с толом и минами. А девушки не растерялись, прихватили их вместе со своими вещичками. Пробежали километр, отдышались, порадовались, что остались незамеченными. И только тут ребята спохватились: а где же боеприпасы? А они у девчонок. А ведь в каждом мешке веса — десять — пятнадцать килограммов…

Спрогис обязательно интересовался, есть ли у добровольцев навыки обращения с оружием, кто и чему научился в Осоавиахиме. Не последнее место занимала и физическая подготовка. Сила, ловкость, выносливость за несколько дней не вырабатываются.

В архиве А. Спрогиса сохранился один из первых рукописных списков роты девушек. Как в дальнейшем сложилась их боевая биография, остались ли они живы? За редким исключением это неизвестно. Это память. Некоторые фамилии нам еще встретятся по ходу повествования. А пока приведу список так, как есть, возможно, с имеющимися неточностями:

«Первое отделение

Сухачева К. В., Суперфин И. И., Симберг, Плахина К. В., Кочеткова А. А., Самохина — командир роты, Штырова — старшина.

Второе отделение

Давыдюк, Водопьянова, Бурова, Акимкина, Кузнецова, Гутенко.

Третье отделение

Пряжникова, Королева А. М., Елина Е. С., Бабухина З. И., Метляева Г. М., Леонова Е. И., Добротина О. В., Константинова К. И.

Четвертое отделение

Ганина В., Белова А., Ващук Т., Смирнова В., Степанова В., Тым Л., Фанталова А.

Пятое отделение

Бабина, Чуб Е., Смирнова, Бондаренко, Титова, Кузьменко, Соловьева.

Шестое отделение

Батова, Гашенкова, Гурина, Пономарева, Ребрик, Пузанкова, Семкина, Абрамкина.

Седьмое отделение

Смирнова В., Королева Л., Лебедева, Литовченко, Жаровская, Цалит, Карцева, Ванюшина, Кожевникова, Маркина М. И.

Восьмое отделение

Иванова, Соловьева, Петрова, Музыщу, Зуева, Ахломова.

Девятое отделение

Могилевская, Виноградова, Крылова, Максимова, Терентьева, Ростовцева, Коновалова.

Десятое отделение

Шатерник, Каравай, Обуховская, Емельянова, Харченко, Слуцкая, Голавтюкова, Бойко, Гокал, Казадой, Семкина, Румянцева.

Одиннадцатое отделение

Зимовец, Суворова, Зайцева, Ломоносова, Шапетько, Соберова, Семенова.

Двенадцатое отделение

Загирова Л., Кувшинова Е., Тимкина Т., Степанова А., Беновская Е., Манугарова Д., Крапенкова А., Мамонтова Р.

Тринадцатое отделение

Пожарская, Новикова, Пашуканис, Кутакова, Жеглова, Намотевс, Шаборгина, Крылова.

Четырнадцатое отделение

Колесова, Шинкаренко, Суворова, Суворова, Белова, Лапина, Махонько, Ромащенко, Морозова, Лаврентьева, Соколова, Городецкая, Васильева, Измайлова, Тишкина, Вислобокова.

Ком. роты — Самохина, старшина — Штырова»[42].

…В середине октября учебный пункт части размещался на станции Жаворонки, в деревянном здании бывшего детского сада. Уже через час после прибытия новички, наскоро перекусив сухим пайком, приступали к первому знакомству с подрывными и зажигательными устройствами. Занятия шли до поздней ночи. Военной и специальной подготовкой занималась группа офицеров-инструкторов под командованием подполковника Комарова. Занятия шли 3–5 дней. Этого было, конечно же, недостаточно. Отсутствие опыта приводило в ряде случаев даже к гибели (самоподрывы на своих зарядах или на гранатах).

Через пять дней первые группы отправились на задание. Остальные погрузились на машины и выехали ближе к Москве.

Хотя сплошной линии фронта осенью 1941 года на центральном участке советско-германского фронта почти не было, плотность немецко-фашистских войск в прифронтовой полосе была высокой. Все населенные пункты и почти все отдельные капитальные постройки использовались оккупантами для обогрева и отдыха. Кроме того, многие большие дома и хозяйственные постройки были разобраны для создания долговременных укреплений и блиндажей. Поэтому на глубине 15–20 км от передовой линии соприкосновения воюющих сторон заходы групп в населенные пункты вообще исключались, да и в глубине во вражеском тылу было не много деревень, где не располагался бы враг. Поэтому группы находились на задании непродолжительное время, особенно с середины ноября и в декабре.

Группы в течение 5–6 суток (в ряде случаев немного дольше) находились в лесу, не разводя костров. Осенью для подогрева консервов и воды группы обеспечивались банками с сухим спиртом. Такой очаг давал малозаметное пламя и был бездымным. С декабря в часть стали поступать химические грелки для обогрева людей вне помещений, но для приготовления пищи они не годились.

При организации отдыха (обычно на рассвете или днем) без костров места выбирались по возможности под хвойными деревьями, чтобы меньше вымокнуть при снегопаде (лучше всего в ельнике или в хвойных лесопосадках). Да и с воздуха люди там менее заметны. В снегу вытаптывалось углубление (оно зависело от высоты снежного покрова) и выстилалось ветками (лучше всего еловым лапником). Боец заворачивался в накидку и ложился спать. Через 2–3 часа он просыпался (как правило, от холода) и какое-то время грелся, приплясывая и махая руками. Потом снова ложился, но на более короткое время — мерз. На этом сон, как правило, заканчивался.

На значительном удалении от линии фронта группы строили шалаши, укрытия для костров и даже выкапывали землянки, если продолжительность работы в тылу исчислялась неделями. При кратковременных стоянках костры жгли открыто. Особенно в лесисто-болотистых районах, мало доступных для оккупантов. Вот как это описывал И. Д. Мартынов (начальник штаба отряда А. А. Алексеева):

«В ноябре-декабре отряд в редких случаях останавливался в деревнях и, находясь больше в лесах, обогревался кострами. В то время у гитлеровцев не было достаточно авиации, чтобы патрулировать лесные массивы, выслеживая народных мстителей. Разводить огонь не опасались. В ряде случаев разводились огромные костры диаметром 10 и более метров. Высота пламени в них была 3–4 метра. В кострах сжигались не поленья, а целиком сухие деревья (сушняк). Вокруг такого костра располагались люди на ночлег. Чтобы ни на ком не загорелось обмундирование (вначале это случалось нередко), назначались дневальные. В обязанность дневальных вменялось не только предупреждать об опасности загорания, но и будить, чтобы спящие через каждые 20–30 минут меняли свое положение по отношению к костру.

В целях обеспечения безопасности во всех случаях расположения отряда на месте выставлялись посты, а если необходимо, то организовывалось парное патрулирование. Таким образом, в любое время суток и при любых погодных условиях отряд всегда находился в состоянии повышенной готовности, мог отразить нападение врага или разрушить его замысел скрытым маневром (то есть незаметно отойти в другое место)…».

И еще несколько слов о скрытности действий. Спрогис неоднократно при инструктажах перед заданием подчеркивал, что бойцы должны действовать скрытно, расчетливо и четко, оставаясь «невидимками». Лихость и нахальство исключались. Не зная обстановки, следует сдерживать свое стремление броситься в бой при виде врага. «Ваша основная задача, говоря образно, видеть и бить врага, — повторял командир, — оставаясь невидимыми».

Особенно было сложно оставаться невидимым с появлением снежного покрова и в связи с высокой концентрацией немецких войск под Москвой. Командование части не разрешало заходить разведчикам в населенные пункты (и даже приближаться к ним без крайней необходимости), вспоминал А. К. Мегера[43]. Это могло привести к обнаружению разведгруппы, организации ее преследования, а то и к уничтожению. Выполнение боевой задачи группой во всех этих случаях срывалось…

Вот отрывочные данные, зафиксированные карандашом на желтых тетрадных страничках из архива Спрогиса:

«…23 октября под Верею вышла группа Голосова (командир) в составе одиннадцати человек: Д. Лещев, С. Виноградов В. Лисицын, П. Леонов, Л. Шатерник. Сопровождал Щербинин…

29 октября в тыл врага в направлении Дорохова вышла группа Буцневи (командир) в составе шестнадцати человек: Шапетько, Ломачева, Старовойтенко, М. Розенков, Илья Кузин (впоследствии оказался в партизанском отряде Волоколамского района)… Сопровождал Клейменов. Эта же группа в том же составе действовала под Ново-Петровском на Волоколамском направлении с 15 ноября. Состав группы тот же, за исключением Кузина. За линией фронта встретили группу Пожарской. Линию фронта переходили вместе.

С 4 ноября по 15 ноября в районе Старой Рузы действовала группа в составе сорока человек, командир Шарый, комиссар Тур Семен Кондратьевич. Эта же группа с конца ноября была в районе Ново-Петровское — Волоколамск. Тогда же вышел во вражеский тыл отряд капитана Шевченко в составе семидесяти человек…

В ноябре под Наро-Фоминском двенадцать дней действовала группа В. Царева в составе Сазонов, Иванов, Максимова, Виноградова… Всего 15 человек. В декабре эта же группа десять дней действовала под Волоколамском.

5 декабря под Наро-Фоминск была направлена группа в составе 17 человек, командир группы Н. Г. Борисов…

В районе Можайска действовала группа Крайнова, заместитель Проворов. В составе: Милорадова, Кузьмичев, Селонов, Лаврушин… Позже в том же составе группа действовала под Вязьмой…»[44].

Екатерине Пожарской было двадцать три года, когда началась война. Она была секретарем комсомольской организации Московского института инженеров транспорта. В войсковую часть пришла 1 ноября 1941 года и сразу же была назначена командиром группы девушек. Группа совершила несколько успешных выходов в тыл врага.

Командир диверсионно-разведывательной группы девушек Е. Я. Пожарская

Тяжелый бой выдержала группа Пожарской в январе 1942 года у деревни Сосковцы — к северо-западу от Боровска Калужской области. На задание в район Боровска в составе группы тогда выходили Софья Пашуканис, Екатерина Елина, Лидия Новикова, Лия Кутакова, Надежда Жеглова, Рита Каравай, Елизавета Крылова, Елизавета Чарская и Александра Королева.

Выполнив задание, израсходовали почти все мины и пробирались к линии фронта, домой. На восток по шоссе тянулись немецкие обозы с награбленным, шли солдаты, ехали автомашины. Немцы отступали. Они чувствовали себя в безопасности вдали от фронта, и было решено дать им бой. Группа залегла в придорожном кустарнике и открыла огонь по обозу. Испуганные лошади наезжали друг на друга, шарахались в стороны, переворачивая сани. Движение на шоссе было остановлено. Среди гитлеровцев имелись убитые и раненые.

Но силы оказались неравными. У гитлеровцев были пулеметы и минометы, и после минутного замешательства они пустили их в ход. Группа понесла большие потери. Были убиты Надежда Жеглова и Елизавета Чарская. Легко ранило Лидию Новикову. Тяжелые ранения в ноги получили Лия Кутакова и Екатерина Елина. Группа отступила. Местные партизаны укрыли у себя раненых девушек, а потом переправили их через Боровск в Москву.

За этот бой Екатерина Елина и Екатерина Пожарская были награждены орденами Боевого Красного Знамени, Лия Кутакова — орденом Красной Звезды, Софья Пашуканис и Лидия Новикова — медалями «За отвагу». (Пашуканис и Новикова погибли при выполнении боевого задания в партизанском отряде на Брянщине 4 ноября 1942 года.)

С апреля по октябрь 1942 года группа Пожарской находилась в партизанском отряде на Брянщине.

Войсковая часть 9903 по своему составу была интернациональной. Здесь были русские, украинцы, татары, евреи, белорусы, латыши, литовцы, испанцы, венгры, немцы.

Так, детьми немецких коммунистов, эмигрировавших в Советский Союз, были Илья Брукер, Макс Хан, Альфред и Виктор Кенены (Виктор погиб в разведке в 1944 году, Альфред стал полковником Национальной народной армии ГДР) и Курт Ремлинг…

В конце октября 1941 года Курт Ремлинг оказался в войсковой части 9903. При выполнении задания в девяноста километрах от Москвы в районе населенного пункта Колюбакино в ноябре погибли два бойца: Александр Курляндский и Курт Ремлинг. Местные жители похоронили их под одной могильной плитой.

Из докладной записки командира отряда:

«…В районе деревни Багаево во время пребывания в доме лесника нас окружил карательный отряд свыше 100 человек с 2-мя танкетками и танком… Нами был принят бой, благодаря чему нам удалось вырваться с наименьшими потерями… Противник потерял убитыми до 30 человек, в том числе 3-х офицеров, а также свыше 30 раненых. Мы потеряли убитыми двух товарищей — тов. Ремлинга и тов. Курляндского. Раненых нет…».

Из писем Курта Ремлинга родным:

«Москва, Петрово-Стрешнево,

Пехотная 24, кв. 3, Ремлинг М. К.

6.7.1941 Дорогая мама, дорогая сестра Лени!

Я пишу вам оттуда, откуда вы, читая это письмо, наверно, и предполагаете. 4 июля 1941 года исполнилось 8 лет с тех пор, как эти фашистские сволочи лишили нас отца. За то дело, за которое боролся наш отец, борюсь и я — за свободу и честь Советского Союза, за свободу Германии, за свободу всего человечества…

Я сделаю все, что в моих силах, и не опозорю ни своего отца, ни свою семью…

До скорого свидания. За свободу, честь и счастливую жизнь. Да будет отомщена смерть отца.

Целую и приветствую вас, ваш Курт.

Рот фронт!»

Последнее письмо Курта Ремлинга:

«3.11.1941 года

Здравствуйте, мама и Лени! Наконец я узнал ваш адрес и теперь, спустя два месяца я, наконец, могу написать вам хоть несколько слов. Я жив и здоров, хотя смерть лежала у моих ног, но кто хочет жить и бороться за свободу своего народа и родины, никогда не умрет. В течение четырех месяцев я уходил на работу уже пять раз (!) и вернулся живым и здоровым. Завтра я опять ухожу на работу (!), и я думаю, что и в этот раз я вернусь целым и здоровым.

С 27 по 31 (октября) я был в Москве, дома никого нет… Жизнь в Москве идет нормально и хорошо, хотя враг стоит близко к Москве, но ему никогда не бывать там. Все наши знакомые уехали в эвакуацию. Теперь я должен кончать, так пора собираться в поход. Письмо последует.

Ваш сын и брат Курт».

А. А. Курляндский родился в 1912 году в деревне Красная Слобода Смоленской области. С 1934 по 1936 год — на военной службе. После возвращения из армии работал в родной деревне председателем колхоза «Красная слобода». В 1938 году районным комитетом комсомола был направлен на работу в милицию. Женат. Имел сына Юрия и дочь Тамару.

…Весной 1942 года в часть пришла Татьяна Бауэр. Дочь венгерского коммуниста-эмигранта, она родилась в 1924 году. Окончила в Москве школу имени Карла Либкнехта, где преподавание велось на немецком языке, летом 1941 года поступила на исторический факультет Московского Государственного университета имени Ломоносова. В середине октября, когда университет эвакуировался в Ашхабад, Татьяна поступила работать на завод «Красный пролетарий», а в мае 1942 года по путевке комсомола пошла добровольно на фронт.

К этому времени обстановка на фронте изменилась, фашисты были отброшены от Москвы на сотни километров. У командования появилась возможность для длительной подготовки будущих разведчиков. И девушек брали в основном для агентурной работы в тылу противника. После трех месяцев серьезной подготовки Татьяну Бауэр, снабдив документами на имя Татьяны Климкович, жительницы Витебска, забросили в Минск.

Благодаря прекрасному знанию немецкого языка, хорошим документам и помощи местных подпольщиков Татьяна легализовалась в Минске под фамилией Климкович и в течение почти двух лет передавала важные агентурные сведения нашему командованию, доставала нужные бланки и документы для партизан, узнавала и сообщала подпольщикам информацию о готовящихся облавах и арестах, доставляла от партизан подпольщикам взрывчатку для организации диверсий.

В 1943 году при спасении приговоренных к расстрелу патриотов Минска Татьяна была ранена. Весной 1944 года во время очередного выхода на связь с партизанами ее задержали. И хотя ничего подозрительного при ней не обнаружили, в течение нескольких дней допрашивали, жестоко избивая. Не имея никаких улик против задержанной, немцы ее отпустили. Девушка ушла к партизанам. Партизанский край к тому времени немцы блокировали, и Бауэр осталась в партизанском отряде. Она погибла в ходе одной из карательных операций.

…Из дневника Нины Костериной:

«13 ноября 1941 года

16 ноября я ухожу в партизанский отряд. Ленинский райком направил меня в ЦК: “Там вы найдете то, чего хотите”. В ЦК с нами долго беседовали, несколько человек отсеяли, некоторые сами ушли, поняв всю серьезность дела. Осталось нас трое, и мы держались до конца. Дело жутко страшное.

Одного боюсь: в процессе подготовки обнаружат, что близорука, — и выгонят. А я уже собралась. Набрала теплых вещей, ведь будем в своем, обмундирование не дадут, да это и понятно.

Говорят: придется с парашютом прыгать. Ничего. Это как раз самое легкое и пустяковое из всего. Наши действия будут в одиночку, в лучшем случае по паре… Вот это тяжело…

В лесу, в снегу, в ночной тьме. В тылу врага… Ну ничего, ясно — не на печку лезу. Итак — 16-го в 12 часов у кино “Колизей”».

Н. Костерина погибла при выполнении боевого здания в декабре 1941 года.

Двадцать первого октября во вражеский тыл вышла группа В. Прохорова. В ее составе была кемеровчанка, а на тот момент студентка московского Кооперативного института Вера Волошина[45]. Группа минировала шоссе Старица — Калинин, взрывала мосты и переправы в районе станции Завидово. В группе было девять девушек и четверо парней. Две недели они успешно действовали на Калининском направлении. На новую базу в Москву в район Лефортово вернулись 6 ноября. Здесь уже вовсю шла подготовка новых добровольцев.

В канун 80-летия Веры Волошиной в газете «Кузбасс» были опубликованы письма Веры, адресованные матери, родным и близким людям. Приведу отдельные фрагменты:

«18 августа 1941 г.

Дорогие мои!

Вы, наверное, в последнее время очень беспокоились обо мне. Ничего страшного нет. Я ездила по специальному заданию, как и все комсомольцы Москвы. Мы делали укрепления.

Сейчас, когда идешь по Москве и видишь лозунг “Что ты сделал для фронта?”, то чувствуешь полное удовлетворение от того, что что-то вложила, хоть это и не так много.

…Как наступает вечер, так начинаешь думать, что сегодня опять бежать, прятаться в убежище. Дети и женщины уходят в метро с 9 часов вечера, там и спят всю ночь. Вот сейчас мы шли из института, восьмой час, а у метро уже очередь стариков и детей.

За полтора месяца, что я была мобилизована, много увидела и узнала. Сколько есть несчастных людей, у которых исковеркана, помята вся жизнь.

Сколько есть среди нашего населения хороших сознательных людей и сколько гадов, которые заявляют, что им все равно, какая власть. Днем они лебезят, а ночью пускают ракеты, указывая, где расположены войска[46].

4 сентября 1941 г.

…У вас, наверное, говорят, что от Москвы мало что осталось? Не верьте. Если где и были сброшены бомбы, так сейчас почти и не видно, потому что сразу же восстанавливают. А вообще ничего страшного нет…

В Москве ввели карточки. Хлеба на рабочего дают 800 г., на нас, студентов, 600 г. Карточки также на мясо, сахар, крупу. Всего вполне достаточно. Кроме того, есть магазины, где все продается свободно, но по коммерческой цене.

Я стала донором. Вы не пугайтесь, сейчас у нас все девушки доноры. Организм ничего не теряет, если отдаст 200 граммов крови. Через несколько дней он ее опять восстанавливает. Эти капли крови, может быть, спасут человеческую жизнь, а она нам сейчас очень дорога. Да, мне ведь исполняется 22 года… Мы занимаемся сейчас по 7 часов. Спать приходится ложиться рано, потому что огня у нас в институте нет. Встаем тоже рано… Что будет дальше, пока неизвестно».

После 15 октября 1941 г.:

«…Я сейчас на фронте, мамочка, только вы не волнуйтесь, ничего страшного нет, и потом — смерть бывает только один раз».

До 21 декабря 1941 г.:

«Милая мамочка!

Вы обо мне не беспокоитесь, да? Не нужно, со мной ничего не случится. Если от меня не будет писем, то мне некогда или они задержались в пути… Мой адрес (только не пугайтесь): полевая станция[47] 736, почтовый ящик 14, майору Спрогису для меня».

Типичные для того времени письма. Наверное, под такими могли бы подписаться тогда многие юные бойцы войсковой части 9903…

В октябре под Волоколамск, Старую Рузу и Новую Рузу на четырех машинах отправились сразу четыре группы. Их провожали сам Спрогис и комиссар Н. Д. Дронов. Дронова в части называли «папашей». Каждый шел к нему с самым сокровенным и всегда мог рассчитывать на поддержку и дельный совет. Комиссар с подъемом произнес напутственную речь. Командир, наоборот, буднично сказал: «Работайте спокойно. Помните, чему вас учили».

Группа, в которую входила Нора Смирнова[48], состояла из двенадцати человек. Одеты все были в свое, только каждому выдали солдатские брюки и кирзовые сапоги. В вещмешках — тол, мины, гранаты. Продукты получили на десять дней: сухари, полукопченую колбасу, сгущенку, сахар, концентраты.

Грузовик катил по Минскому шоссе на запад, к фронту. День был пасмурный. Сыпал мелкий дождь вперемешку со снегом. Навстречу то и дело попадались машины, идущие в наш тыл. Шоссе часто бомбили. Как только появлялись самолеты, по команде «Воздух!» машина останавливалась, и все бросались в кюветы или в придорожный лес. Так повторилось трижды. К счастью, из группы никого не задело.

Чем ближе к фронту, тем чаще встречались на шоссе глубокие воронки, которые приходилось объезжать, разбитые, дымящиеся на обочинах машины. Встретилась машина с ранеными. Бойцы попросили оказать им помощь. На 86-м километре машина свернула влево на Верейское шоссе и вскоре остановилась. Дальше пошли пешком.

Почти рядом с дорогой, измученные долгим отступлением солдаты в мокрых шинелях, кто лежа, кто на коленях, рыли индивидуальные окопы, выбрасывая набухшую влагой тяжелую землю. У каждого перед лицом росли холмики рыжей липкой глины.

— Куда вас несет? К черту в зубы? — не то осуждая, не то жалея их, бросил в сердцах пожилой солдат, провожая взглядом группу.

Ему никто не ответил.

Свернули на проселочную дорогу, прошли метров четыреста и увидели на дороге танк с разбитой башней. Из люка высунулся танкист с черным от копоти лицом, окровавленным бинтом на голове.

— Туда нельзя. За поворотом немцы. Мы последние, — крикнул он.

— Нам нужно, — ответили из группы.

— Вы-то что там сделаете?

— Сами ничего не сделаем, а вот вместе с вами, — ответил кто-то из девушек, — попробуем сделать…

Танкист ничего не сказал, только тронул бинт на голове, словно проверяя, на месте ли он, и скрылся в люке.

Группа свернула в лес. Примерно через полчаса сзади, где остались пехотинцы и танкисты, донеслась беспорядочная стрельба, временами был слышен рокот моторов.

Быстро темнело. Углубившись в лес, остановились на привал. Финскими ножами нарубили лапника, устроились на ночлег.

Группа должна была действовать в прифронтовой полосе, в районе Вереи. Но положение на фронте менялось стремительно, поэтому оказались в немецком тылу гораздо раньше, чем предполагали. На рассвете вернулись ушедшие на разведку.

Группа перебралась к Верейскому шоссе. Когда под вечер движение почти прекратилось, приступили к минированию. В последующие дни минировали дороги и мосты, нарушали вражескую телефонно-телеграфную связь. Разбрасывали на дорогах колючки. Металлические шипы, как их ни брось, все ложились иголкой вверх. (Подобные колючки, получившие в народе меткое название «чеснок», издревле были известны на Руси. Их применяли еще против татаро-монгольской конницы. Теперь они успешно дырявили скаты немецких машин.)

Постепенно мешки с толом и минами становились легче. Стремительно исчезали продукты. Когда кончилось и то, и другое, решили возвращаться.

В ночь, когда переходили линию фронта, Нора Смирнова и Зоя Бурова трижды ходили в разведку. В деревнях обычно подходили к крайней избе, стучали, говорили, что возвращаются в Москву с рытья окопов, спрашивали, есть ли немцы. Лишь под утро вышли к своим. По чистой случайности все обошлось благополучно.

Опыт приходил не сразу. Ошибок было много. О них говорили командиры на разборах боевых операций. Мы к этому еще вернемся.

К тому времени противник перегруппировался и сосредоточил против войск Западного фронта 51 дивизию (в том числе 31 пехотную, 13 танковых и 7 моторизованных, хорошо укомплектованных личным составом, танками, артиллерией и боевой техникой[49]). 15 ноября немецкое командование начало второй этап наступления на Москву. Ударили по 30-й армии Калининского фронта, бросив сюда более 300 танков, которым противостояло лишь 56 наших легких танков со слабым вооружением. Оборона не выдержала и была здесь быстро прорвана. Одновременно был нанесен удар и по войскам Западного фронта, по правому флангу армии 16-й армии К. Рокосовского.

С утра 16 ноября войска противника начали развивать стремительное наступление из Волоколамска на Клин. Резервов в этом районе не оказалось…

На Истринском направлении наступали две танковые и две пехотные немецкие дивизии. Против наших 150 легких танков немцы бросили 400 средних. Здесь упорно дрались стрелковые дивизии 16-й армии И. Панфилова, П. Белобородова, П. Чернышова, Л. Доватора и другие.

Бои 16–18 ноября для наших войск были крайне тяжелыми. Враг, не считаясь с потерями, лез напролом, стремясь любой ценой прорваться к Москве своими танковыми клиньями. Угроза столице нарастала. Хотя и медленно, но все же противник продвигался к Москве.

23 ноября немецкие танки ворвались в Клин. 25 ноября 16-я армия отошла от Солнечногорска. Здесь создалось катастрофическое положение. Военный Совет фронта перебрасывал сюда все, что мог: отдельные группы танков, группы солдат с противотанковыми ружьями, артиллерийские батареи и зенитные дивизионы, стараясь всеми силами задержать противника до прибытия сюда 7-й гвардейской стрелковой дивизии из района Серпухова.

Вечером 29 ноября, воспользовавшись слабой обороной моста через канал Москва — Волга в районе Яхромы, немецкая танковая часть захватила его и прорвалась за канал. Здесь она была остановлена подошедшими передовыми частями 1-й ударной армии В. И. Кузнецова и отброшена обратно за канал.

…В ночь на 5 ноября в районе Дубосеково через расположение 316-й стрелковой дивизии линию фронта переходила очередная группа войсковой части 9903. Сопровождал ее капитан Ф. П. Батурин.

Возглавлял группу М. Соколов — тридцатичетырехлетний «дядя Миша». С ним еще было семь юношей и четыре девушки: ученики Соколова по токарному делу, которых он привел с собой с Московского завода «Подъемник», комсомольцы И. Ермилов, Н. Разумцев, В. Большаков, В. Никитин, Г. Марушак, Д. Бученин, И. Шумский (заместитель), выпускница педагогического института К. Милорадова, работницы прядильно-ткацкой фабрики В. Зоричева (Коростелева) и Л. Королева, московская школьница 3. Космодемьянская.

Панфиловцы тепло встретили партизан. В расположении бронебойщиков 1075-го стрелкового полка их накормили, для перехода фронта выделили двух полковых разведчиков.

В числе задач группам в октябре-ноябре были диверсии и сбор сведений о противнике. Они оформлялись письменно и доводились командирам групп под расписку. Текст задания, составленный Ф. П. Батуриным, был объявлен группе перед выходом. Он гласил:

«Срок работы — восемнадцать дней.

Группа в составе двенадцати человек под командованием старшего группы М. Н. Соколова и заместителя И. Ф. Шумского. Вам надлежит перейти линию фронта и проникнуть в глубину расположения противника с задачей:

1. Воспрепятствовать подвозу боеприпасов, горючего, продовольствия и живой силы противника путем взрывов и поджогов мостов, минирования дорог, устройства засад в районе дороги Шаховская — Княжьи горы.

2. Уничтожать отдельные машины с живой силой — офицеров и солдат противника. Старайтесь захватить оперативные документы. Уничтожение телефонно-телеграфной связи путем вырезания кусков проводов на всех участках, проходимых вами. Уничтожать склады горючего, боеприпасов и продовольствия.

3. Одновременно в районе ваших действий вести разведку противника: его силы, состав, группировку и направление движения, особенно танковых и артиллерийских частей противника с конкретным указанием пунктов расположения частей противника, его штабов и складов.

4. Задача считается выполненной:

а). Уничтожение 5–7 автомашин и мотоциклов;

б). Уничтожить 2–3 моста;

в). Сжечь 1–2 склада с горючим и боеприпасами;

г). Уничтожить 15–20 офицеров и солдат противника.

5. По прибытии в расположение наших частей доложить первому попавшемуся командиру части добытые сведения о противнике. О выполнении вашей непосредственной работы не докладывать. Просить, чтобы вас доставили в РО штаба Западного фронта к майору Спрогису…».

Текст этого письменного задания подписал комиссар Дронов. Затем следовала фраза: «Задачу прочитал и усвоил». Под ней подписались Соколов и Шумский.

Группа М. Соколова переходила линию фронта с наступлением темноты. Еще засветло повалил и засыпал все кругом обильный снег. Шли полотном железной дороги, след в след. У глубокого оврага, поросшего елями, остановились. Шепотом по цепочке передали команду: «Спуск!» Еще десяток минут по дну оврага в сторону железнодорожного полотна. «Стой!» Линия фронта позади.

Разведчики 1075-го стрелкового полка молча простились и исчезли в темноте. Соколов в головное охранение назначил В. Большакова, 3. Космодемьянскую и Д. Бучинина. Пароль — «Львов», отзыв — «Лопата». Тройка ушла вперед.

Короткая десятиминутная передышка, и снова в путь. Шли всю ночь. На рассвете неожиданная встреча с милицейским отрядом особого назначения. По просьбе командира отряда заминировали подходы к их базе. Потом двинулись вдоль линии фронта. Минировали проселочные дороги. Порядок работы был один. Девушки шли впереди, разведывали удобные подходы, сигналили, и тогда приступали к делу минеры. На минирование командир чаще других посылал В. Большакова и В. Ермилова и редко назначал их в охранение. Космодемьянской это показалось несправедливым. Она подошла к Соколову с вопросом:

— Почему вы не всех ставите на пост?

Девушка рвалась на серьезное дело. То, что ей поручали, казалось малозначительным.

— Каждый должен делать то, что ему положено, — коротко ответил Соколов.

Машины и техника врага двигались непрерывно. Всякий раз нужно было уловить небольшой промежуток в движении, чтобы успеть поставить мину и отойти.

Праздник 7 ноября встретили в лесу, под елкой. Космодемьянская простудилась. У нее началось воспаление среднего уха. Но она не жаловалась на боль и огорчалась лишь оттого, что ее не посылают на серьезные задания.

На пятый день Соколов отправил, по обыкновению, двух бойцов на разведку. Их возвращения ждали долго, не трогаясь с места. Разведчики не вернулись. Командир отправил за ними Большакова с Ермиловым, но и они пропали. Посоветовавшись, решили идти всей группой в том же направлении. Спустя час группу неожиданно окликнули: «Стой! Кто идет?» Оказалось, что они очутились в расположении танкового соединения, которому удалось на этом участке вырваться вперед и потеснить противника. Танкисты и задержали партизанских разведчиков. Узнав, что у группы остались еще мины и тол, они стали уговаривать отдать им взрывчатку: необходимо заминировать нейтральную полосу, а нечем. После некоторого колебания Соколов согласился.

Боезапас у партизан кончился. На исходе были и последние сухари. Пора возвращаться на базу, а Космодемьянская досадовала: «Ну вот, даже ни одного фашиста не убили!»

Благодарные за помощь танкисты вывезли группу с передовой на грузовике. Зою Соколов посадил в кабину. Она совсем разболелась. На ночевку остановились в деревне, недавно освобожденной от фашистов.

12 ноября, когда группа вернулась на базу в Кунцево, Космодемьянская поспешила к врачу: к следующему заданию ей нужно быть здоровой! Своей подруге Л. Митрофановой, которая оставалась на базе, нехотя бросила:

— Ничего серьезного не сделали. Даже ни разу с ними не схватились. Так, ерунда…

Она, конечно, была неправа в оценке своего первого выхода в тыл врага. Группа сделала все, что положено.

Как проходило это задание, довольно подробно рассказала В. Ф. Зоричева[50]:

«…4 ноября, получив боеприпасы — тол, мины, колючки для прокалывания шин, продукты на 5 дней, наша группа отправилась на свое первое для всех нас боевое задание за Волоколамск, на большак Шаховская — Княжьи Горы.

Мы, девушки, на это первое задание отправлялись в гражданской одежде с продуманной легендой о себе на случай плена. Наша основная обязанность — вести разведку.

Линию фронта переходили в районе станции Горюны. Здесь, после сдачи Волоколамска, занимал оборону один из полков дивизии Панфилова. В их штабе нам дали разведчиков, которые с наступлением темноты повели нас через предполагаемую линию фронта.

Шли по их совету бесшумно, со всеми предосторожностями, шаг в шаг, чтобы ни один сучок не треснул, чтобы не было шума ни от личного оружия, ни от котелка. Немного пройдя, когда, по мнению разведчиков, опасная зона была пройдена, они с нами простились, пожелали нам удачного выполнения задания и вернулись, а мы пошли дальше самостоятельно. На рассвете выслали разведку. Ждали долго и, не дождавшись, по команде старшего решили осторожно двигаться вперед по их следам (был уже снег). На опушке, к своей радости, услышали русские голоса, а когда подошли, выяснилось, что это наши ребята разговаривают с группой местной милиции, возвращающейся с задания. От них мы узнали обстановку в городе Волоколамске и его окрестностях, что мы можем еще встретить выходящих из окружения наших бойцов, что в городе схвачена немцами группа разведчиков…

Несколько дней двигались вперед, разбрасывая по дорогам колючки, ребята ходили минировать большак (дорогу на подступах к деревне Анино).

Продукты подходили к концу, остатки сухарей стали горькими от неосторожного обращения с толом. В группе появились больные (Зоя простыла, у нее заболели уши), и командир, посоветовавшись, принял решение возвращаться. Но единственным человеком, кто был против, была Зоя. Она прямо заявила, что, несмотря ни на что, мы должны были еще лучше выполнить задание.

Назад линию фронта перешли в расположении танкистов дивизии Катукова, в эти дни прибывших на это направление. На базу вернулись 11 ноября…».

Таким образом, задание было выполнено частично, а группа вернулась в часть досрочно. Причиной досрочного возвращения оказалась плохо подобранная экипировка. Люди были в сапогах, которые промокли в слякоти из-за снегопадов и оттепелей. Недостаточно теплая верхняя одежда не обеспечивала круглосуточного пребывания вне помещений без источников тепла. Сказывалась неправильная укладка имущества в вещевые мешки. У большинства бойцов сухари и другие продукты перепачкались тротилом и стали несъедобны (горьки и ядовиты — вызывали расстройство желудка).

Общий вывод: отсутствие опыта подготовки к выполнению боевого задания в условиях ранней зимы.

Все это прекрасно видел Спрогис. Что-то можно было поправить сразу, а что-то и нет…

15 ноября Космодемьянская написала домой коротенькое письмо:

«Здравствуйте, дорогие мои мама и Шура. Жду от вас весточки. Это у меня к вам второе письмо. Я жива и здорова. Ваша Зоя.

P. S. Мамочка! Жду и посылаю свой адрес: 736-я полевая почта. Почтовый ящик 14. Майору Спрогису для Космодемьянской Зои Анатольевны».

Первый выход в немецкий тыл считался «пристрелочным». После возвращения партизан на базу Спрогис снова беседовал с каждым отдельно, спрашивал:

— Ну вот, вы побывали там, теперь знаете, чем это пахнет. Еще не поздно вернуться домой. Не передумали?

Космодемьянскую Спрогис запомнил еще на комиссии. Сначала ей пришлось отказать. Уж больно хрупкой выглядела ученица десятого класса школы № 201 Октябрьского района Москвы.

Тогда заседали до поздней ночи. Уходя, Спрогис заметил в коридоре Космодемьянскую.

— А вы почему еще здесь? — спросил он, хотя ему и без того все было ясно. — Ну-ка, пошли в кабинет.

Спрогис испытующе вглядывался в ее заплаканное лицо. Настойчивость, искренность девушки подкупали.

— Пожалуй, я возьму ее, — сказал Спрогис секретарю МГК ВЛКСМ А. Шелепину. — Не всегда молодость помеха.

И, повернувшись к Космодемьянской, сообщил:

— Завтра к четырнадцати к «Колизею». Без опозданий. Что нужно взять с собой, вы знаете.

— Не опоздаю, — выкрикнула она и тут же исчезла за дверью. Видно, боялась, чтобы не передумали. Все произошло так стремительно, что Спрогис с Шелепиным, переглянувшись, рассмеялись.

Накануне выхода Космодемьянской на второе задание Спрогис столкнулся с нею в коридоре. Обратил внимание на ее бледность.

— Космодемьянская? Вы что-то нервничаете? Может, хотите съездить в Москву, повидаться с семьей?

— Нет, не стоит, — быстро ответила она, хотя соблазн был велик.

Многие из части после успешного выполнения первого задания получили отпуск. Космодемьянская скучала по дому. Но все члены ее группы решили, что поедут в Москву только после выполнения второго задания. (К этой истории мы еще вернемся.)

…Вечером в красном уголке Спрогис провел очередной инструктаж сначала группы П. Проворова, а потом Б. Крайнова. Старшие групп получили карты местности, где предстояло действовать.

Наутро разведчикам выдали сумки. В каждой помещалось по три бутылки горючей жидкости «КС-3», по две противопехотные мины, по шесть термитных шариков и по пачке спичек. Личное оружие — наганы. Стояли крепкие морозы, и каждый обулся в валенки, натянул телогрейку, надел байковое белье, свитер, шерстяной подшлемник. Теплую одежду только накануне удалось заполучить смекалистому старшему лейтенанту Федору Коваленко.

Командир группы — восемнадцатилетний Борис Крайнов. 14 октября 1941 года по поручению обкома комсомола он отправился из Ярославля сопровождать в столицу первый отряд добровольцев. По прибытии, хотя ему это и не было предписано, стал просить, чтобы и его оставили в части. Осторожный Спрогис долго выспрашивал Бориса о его довоенной жизни. И наконец, удовлетворил его просьбу. Майор в нем не ошибся. Во время тактических занятий он безошибочно выводил отряд в заданный район, четко распоряжался в учебном бою, выполняя обязанности командира отделения и взвода.

На партизанскую науку тогда отводилось пять дней. Изучали мины самых разных образцов: и примитивные дергалки, и новейшие — с часовым механизмом, и «нажимные», и «натяжные», и противопехотные, и противотанковые. У каждой — свои секреты, свое действие, свое назначение.

Оказалось, что здесь нужны знания физики, нужны математические расчеты. С карандашом в руках решали необычные задачки: сколько нужно взрывчатки, чтобы подорвать дерево, бетонный дот, бревенчатый мост… Тренировались. Не уклонялись от этих тренировок и девушки, хотя они готовились главным образом для разведывательных действий.

Тактические занятия — забота Спрогиса. Он учил курсантов ориентироваться в лесу, определять азимут, читать карту. Уже выпал первый неглубокий снег, земля затвердела, и командир во время учебных разведок подолгу заставлял ребят лежать в засаде. Кто-то уже заболел, кто-то чихал и тихонько ворчал на майора. А он наставлял: учитесь выдержке. Потеряешь выдержку — пропадешь.

Вскоре Спрогис присмотрелся к Крайнову и назначил его командиром группы. Поручил самому подбирать людей: шесть девушек и троих парней. Впрочем, заметил, что девушек назначит сам.

У Крайнова это был второй выход во вражеский тыл. Привожу с сокращениями коллективный рассказ самих участников[51], стараясь не упустить деталей, передающих и характер выполнения задания, и атмосферу, и настроение. Детали бесхитростны, точны и правдивы. О выходах в тыл врага других групп столь подробных описаний не сохранилось. Впрочем, все они оказывались в подобных условиях. Тем воспоминания и ценны.

Итак, 16 октября коллектив пополнился юношами — ярославскими комсомольцами. В их числе П. Проворов, С. Виноградов, Д. Лещев, И. Колесников (Ярославль), И. Смирнов (Песочное на Волге), Н.Масин и А. Красавин (Ростовский техникум механизации сельского хозяйства), А. Голосов (деревня Олехово, бывший учащийся Малаховской школы), И. Емельянов (Гаврилов-Ямский район), В. Прохоров (Ярославль), В. Баскаков (Ярославль)… (Всего из Ярославля с Крайновым прибыло 35 человек. — Прим. авт.)

В конце обучения майор Спрогис всегда вызывал каждого к себе, внимательно расспрашивал о состоянии здоровья, общем самочувствии. Группы формировали буквально накануне выхода, примерно по 10 человек в каждой. В их задачу входило: вести разведку противника, держать под особым наблюдением его подходящие резервы, вносить дезорганизацию и панику во вражескую среду путем минирования дорог, нарушения связи, уничтожения военных объектов и баз отдыха в районах расположения немецких частей.

Утром 20 октября первые две группы под командованием Бориса Крайнова и Ивана Ананьева (которого позже заменил Павел Проворов) отправились на выполнение боевого задания.

И тогда, и позже группу, как правило, сопровождал один из офицеров части, который должен был доставить ее к наиболее уязвимому месту в немецкой обороне. Для выполнения этой задачи он связывался с командованием передовых армейских частей, которое и направляло группы на соответствующие участки фронта.

…В тот раз переход через линию фронта предполагался в районе железнодорожной станции Дорохове. Проехали Кубинку, затем — Дорохове. Впереди было Шаликово. Остановились в небольшой деревушке Моденове. Деревня была пуста. В ожидании командира мы вошли в дом, но рюкзаков не снимали. Внезапно деревню начали обстреливать из минометов, а затем и автоматов. Это наступали немецкие войска. Пришлось сесть на автомашину и быстро покинуть этот район, присоединиться к отступающим частям.

Подъехали обратно к Дорохове, затем свернули на Верейское шоссе, еще не занятое немецкими частями. Густой лес подступал к дороге. Проехав 2–3 км, машина остановилась на возвышенности. Шоссе серой змейкой спускалось вниз. Справа от дороги за деревьями проглядывала небольшая поляна, за которой виднелся осиновый лесок. Рядом, справа шел бой. Наземное наступление немцев сопровождалось прикрытием с воздуха.

Простились с командиром. Надели рюкзаки. С непривычки они показались очень тяжелыми. Автомашина развернулась в обратный путь. Последнее «прощайте», и остались одни. Спускалась ночь. Тревожное чувство охватило, но раздумывать было некогда. Далеко внизу на шоссе уже появились немецкие части. Полные рюкзаки тянули назад. В лесу бойцы присели на болотные кочки, между которыми блестела вода. Отдохнув немного, осмотрели окрестности. Вышли к лесной просеке, которая вела к Верейскому шоссе. Увидели, как по шоссе двигалась серо-зеленая масса. Это были немецкие части. Шоссе, по которому только что проехали, было занято немецкими частями. Первую ночь провели в том же лесу. Шел холодный дождь. Практически не спали, а дремали, сидя на болотных кочках…

Рано утром сводная группа под командованием Ананьева вышла на луговину, поросшую мелким кустарником и кочками. Справа и впереди слышались выстрелы. Где-то недалеко шел бой. Вдруг из-за леса, как показалось, прямо на партизан вылетела группа фашистских бомбардировщиков. Залегли. Самолеты пролетели совсем низко и, развернувшись, начали бомбить место боя. Несколько бомб разорвалось где-то впереди.

Пройдя по луговине несколько сот метров вперед, увидели двигающуюся нам навстречу группу военных в касках и плащ-палатках. По сигналу Ананьева залегли и приготовились к бою. Вдруг шедший впереди Ананьев встал и пошел навстречу двигавшимся людям. Это были выходящие из окружения бойцы Красной Армии. Забрызганные грязью после недавней бомбежки, они были очень удивлены, что группа двигается на запад, в тыл противника. Посочувствовали, передали партизанам несколько ручных гранат да теплые напутствия.

К полудню второго дня похода перешли из одного участка леса в другой. Был объявлен привал и разрешено перекусить. Ананьев приказал Масину вернуться к опушке леса, чтобы проследить, нет ли продвижения противника по лугу, и особенно — вслед за ними.

Рассказывает Масин: «Я прошел 300 метров и достиг опушки леса, осмотрелся. Луг и лес напротив были пустынны. Я вышел из леса и стал внимательно смотреть на луг в обе стороны. И тут я услышал выстрел, над головой просвистела пуля, я сразу упал на траву, а затем заполз за куст, присел и стал наблюдать за противоположным участком, откуда в меня стреляли. Но увидеть кого-либо не удалось. Через несколько минут ко мне подбежал старший группы с разведчиками и спросил, в чем дело. Я ответил, что в меня кто-то стрелял с противоположной опушки леса. Ребята побежали в лес напротив, а мне велено было идти к месту привала и подкрепиться. Потом Ананьев мне говорил, что в том лесу они нашли нашего солдата, но в стрельбе он не признался.

В этой поисковой группе с Ананьевым был и Борис Крайнов со своими людьми».

К концу второго дня группы, разъединившись, направились по своим маршрутам и начали действовать самостоятельно. Примерно на третий день похода к группе Крайнова присоединилась Соня Макарова — боец из группы Ананьева. К этому времени их группа находилась еще не так далеко. Они попали под обстрел. Соня была ранена в голову, одежда на ней была разорвана. Она отбилась от группы. Своих найти не смогла. Крайнов, посоветовавшись с Баскаковым и Самойлович, решил оставить Соню, как раненую, в ближайшей деревне, но она категорически возражала, ее поддержали все девушки. Крайнов отменил свое решение, и Соня осталась в группе.

В группе Крайнова был проводник, одетый в гражданское. Он хорошо знал местность в этом районе. Однажды вечером, на четвертый или пятый день, когда группа в темноте шла по мелкому частому осиннику, был объявлен привал. Шедший впереди проводник команду не выполнил и скрылся. Попытка найти его кончилась безуспешно. Он как в воду канул. Так группа осталась без проводника.

После привала Масин с Наташей Самойлович ушли в разведку. Вышли из леса. Впереди расстилался ровный луг. Небо прояснилась, взошла луна, освещая все вокруг ровным серебристым светом. Долго шли по этому лугу, а затем приблизились к чему-то большому и темному, то ли к деревне, то ли к высоким деревьям. Вдруг слева и спереди послышался стук копыт. По дороге проскакал конный разъезд. Видимо, их заметили. Пришлось отходить по осушительной канаве. Вражеский разъезд рыскал по лугу, отрезая партизанам путь назад к лесу. Отходили по канаве, пока она не уперлась в частый кустарник. Окружным путем мы добрались до своих.

Обычно передвигались ночью. Впереди шло охранение — разведка (2–3 человека), за охранением — командир, и затем — все остальные. Шли гуськом, старались двигаться бесшумно. Все, что могло греметь, было тщательно завязано. Особой стала и походка: ступня ставилась перекатом с пятки на носок, чтобы не хрустели ветки под ногами. Движение часто прерывалось остановками, во время которых внимательно прислушивались к малейшим шорохам. В темные ночи в лесу двигались почти на ощупь, старались рукой достать плечо впереди идущего товарища. При внезапной остановке соседа останавливались мгновенно. Громких команд не было. О приближении опасности охранение сигнализировало коротким свистом.

Днем отдыхали. Девушки обычно в это время ходили в разведку в населенные пункты. Ходили чаще всего вдвоем, а иногда и в одиночку. При этом выясняли название населенного пункта (что крайне необходимо было для ориентирования), пребывание в нем немецких частей и их расположение. Войдя в деревню, заходили в крайние дома, просили дать напиться воды. Возникал разговор. Рассказывали обычно выдуманную историю о своем якобы возвращении с трудового фронта (рыли, мол, окопы под Вязьмой или под Смоленском), называли ближайшие населенные пункты следования. Все это сочинялось на ходу при движении к намеченному объекту, в том числе и вымышленные фамилии и имена на случай задержания.

Местные жители, которым и самим тяжело жилось, встречали бойцов приветливо, угощали последним куском хлеба. Часть этого скудного угощения девушки старались принести ожидавшим в лесу товарищам. Обычно на опушке леса разведчиц встречали ребята, среди которых почти всегда был Крайнов. Очень выдержанный, внешне даже суховатый, Борис всегда глубоко переживал за каждую разведку, за всех своих товарищей.

В качестве холодного оружия на базе всем выдали плоские штыки от немецких винтовок, которые были похожи на большие кинжалы, только лезвия их были тупыми. В связи с этим Крайнов высказал свое неудовольствие, ребята его поддержали. Борис с первых дней похода подыскал подходящий камень и при всяком удобном случае стал затачивать лезвие своего штыка. Через несколько дней упорной работы лезвие стало подобно бритве. Все ребята последовали его примеру и добились того же.

Крайнов, по общему мнению, был внимательным, чутким и храбрым командиром. Он обладал мгновенной реакцией, что помогало ему хорошо ориентироваться в любой обстановке. Его все уважали, хотя и побаивались его несколько холодноватого взгляда.

Группа была дружной. Все быстро привязались друг к другу. На стоянках никто никого не подгонял, работа кипела. Нужно было в короткий срок приготовить пищу, отдохнуть. Девушки обычно разжигали костер, готовили пищу, чаще всего просто чай. Ребята заготавливали хворост для костра.

Вчерашние школьники очень быстро обнаружили свою полную неприспособленность к походной и полевой жизни. В рюкзаки вместе с толом были положены и сухари, которые от такой близости стали совершенно горькими. Первое время тщательно выбирали менее горькие сухари, но затем рады были и каждому сухарику. Когда свои продукты оказались на исходе, начали рыть картофель на полях, искать в лесу кусты шиповника, а находя его, часто делили одну ягодку на двоих. Спали у костра, прямо на земле, правда, первое время костров не разжигали. Конечно, никаких одеял и спальных мешков. Кроме своих ватников, пальто и вещевого мешка, больше ничего не было. Имели лишь две плащ-палатки на всех.

Выбрав место для стоянки, очищали его от сучьев, в центре разводили костер, а вокруг набрасывали побольше еловых веток, на которые и ложились. У костра оставались два дневальных. Здесь же, у костра, сушилась мокрая одежда, причем, как правило, подгорали то носки, то портянки, то подметки сапог, то полы пальто. Сон был очень чутким, неспокойным. Холод заставлял все время поворачиваться. Двигались ближе к огню, стараясь повернуть к нему замерзшую часть тела. Костер затухал, и все постепенно скатывались на золу: там было теплее. Иногда, чтобы согреться, вставали, начинали двигаться, прыгать, а затем снова ложились. Конечно, редко кто высыпался по-настоящему. Поэтому почти все время хотелось спать. Обычно Крайнов ложился позже всех, а вставал раньше. Его почти всегда видели бодрствующим. Так прошло несколько дней. Западное направление группа сменила на юго-западное. Позади остались деревни: Пушкино, Грачево, Бугайлово.

Однажды заночевали у деревни Коровино, в небольшом лесочке на склоне оврага. Лил дождь. Костер быстро погас, а плащ-палатки плохо защищали от дождя и ветра. Утром вся деревня, расположенная на другой стороне оврага, хорошо просматривалась с возвышенности. Там царило какое-то необычное оживление. Немецкие солдаты сгоняли людей на центральную площадь. Вскоре под конвоем был приведен мужчина. Зачитали приказ. В холодном осеннем воздухе слышимость была хорошая. Хотя партизаны и были далеко от деревни, ветер доносил до них отдельные слова. Затем воцарилась гнетущая тишина. Резкий выстрел… Поняли: немцы казнили советского патриота. Видеть все это было очень тяжело.

Вскоре из деревни вывели девушку в платье и кирзовых сапогах. Голова ее была повязана платком. Ее сопровождали два немецких автоматчика. Пройдя метров 100–150, девушка упала, сраженная автоматной очередью. Немцы подошли к ней, ногами перевернули мертвое тело и пошли обратно в деревню. Кто она, за что расстреляна, выяснить не представлялось возможным.

Спустя некоторое время на опушке лесочка, где располагалась группа, показались сначала груженые автомашины с награбленным имуществом — кроватями, перинами, одеждой и даже самоварными трубами, заброшенными поверх вещей, — а затем появились немецкие мотоциклисты. Оставаться в этом лесу было небезопасно, и Крайнов отдал распоряжение сниматься с места. Спустились в овраг, перешли ручей и краем поля направились в соседний лес.

…После Коровина путь группы лежал мимо нескольких населенных пунктов, по одному из них пришлось проходить ночью. Впереди протекала небольшая речка, мост через которую находился в этой деревне. Была морозная лунная ночь. Деревня спала. Старались двигаться как можно бесшумнее. Только при выходе из деревни ночную тишину нарушил лай собак. Но отряд был уже в безопасности. Впереди виднелся спасительный лес.

Жизнь группы шла своим чередом. Ночью переходы, днем — разведка, выполнение основного задания, отдых. В дальнейшем стали передвигаться и днем, а ночью отдыхали. Приходилось очень нелегко. Часто мучили и голод, и холод, и жажда. Все свое нелегкое имущество (оружие, тол, мины, продукты) переносили на себе. Сухого пайка, полученного на базе, хватило ненадолго, и когда он кончился, питание добывали сами. Часто довольствовались мерзлой картошкой, вырытой в поле, а иногда случалось и так, что по нескольку дней ничего не ели. Воду часто пили из болота, а иногда и из дорожной колеи. Нытиков не было.

Рассказывает А. Воронина: «Однажды Крайнов приказал мне отправиться в разведку. Карта была лишь у командира, мы же имели лишь компасы. Для правильной прокладки маршрута необходимо было точно знать названия населенных пунктов, мимо которых мы проходили. Кроме того, нас интересовали разведывательные сведения о расположении немецких частей. Наметила предполагаемый азимут направления на деревню, которая находилась примерно в 5–6 км.

Осенние дни короткие. Уже начало смеркаться, когда я подходила к деревне, расположенной прямо в лесу. Вошла в ближайший дом. Он был полон народа. Оказалось, что немцами было занято несколько домов в деревне, а жителям пришлось сильно потесниться. Рассказала вымышленную историю о своих якобы скитаниях (рыла окопы под Вязьмой, сейчас возвращаюсь в Москву), узнала название деревни, попросила указать путь на ближайшее селение. Хозяйка дома угостила меня горячими щами, кашей; на дорогу дала несколько лепешек, испеченных из картофеля с мукой; предложила остаться ночевать, так как идти в такую пору опасно. Становилось все темнее и темнее, уже пора было возвращаться к своим. Поблагодарив хозяев, я покинула гостеприимный дом. При выходе из деревни натолкнулась на немецкий патруль. Немцы громко разговаривали. Пришлось быстро свернуть на лесную тропинку, войти в лес.

В густом темном лесу было тихо, лишь изредка раздавались ночные шорохи. Я мучительно всматривалась в темноту, все время поглядывая на блестящую стрелку компаса, чтобы правильно определить по обратному азимуту свой путь. Ветки больно хлестали по лицу. Шла долго, но группы все не было, хотя по подсчетам я уже должна была быть на месте. На душе становилось все тревожнее. Неужели заблудилась? От мысли одной остаться в лесу становилось не по себе. Но нужно было идти вперед, ища опору в стрелке компаса.

Прошло еще немного времени, и вдруг между деревьев блеснул огонек, но вскоре пропал. Я поспешила в том направлении, и через некоторое время огонек снова засветил мне. Да, это были наши. Велика же была моя радость, когда я увидела лица товарищей. Мною овладело такое чувство, как будто я пришла в родной дом к самым дорогим мне людям. Действительно, все члены нашей группы представляли одну большую семью. Люди сдружились между собой. Тогда я еще раз убедилась, как хорошо быть среди этого маленького, но родного мне коллектива. Принесенные лепешки были разделены поровну между всеми членами группы, немного скрасив наш скудный ужин».

Прошло еще несколько дней. Группа продолжала свою работу в тылу врага. Западное направление сменили на восточное, двигались в сторону Вереи. Заминировали еще несколько участков дорог. Кончился запас продуктов. Часто приходилось выкапывать оставшийся в поле картофель. Возвращающихся из деревень разведчиков с картофельными мешками встречали особенно радостно.

Однажды, будучи в засаде, бойцы увидели, что по дороге шла лошадь, они загнали ее в лес и подстрелили. Затем освежевали и часть мяса принесли с собой. Мясу все были очень рады. Разрезав мясо на мелкие куски и нанизав их на палочки, жарили на огне как шашлык. Казалось тогда, что прекраснее кушанья не существует на свете.

…Группа вышла к довольно большому населенному пункту — селу Борисово. Подошли к нему с северной стороны, остановились недалеко от грейдера на Верею. Здесь довольно долго наблюдали за движением транспорта по грейдеру. Движение было очень оживленным. С большой скоростью мчались большие доверху набитые грузовики, проезжали санитарные машины, мотоциклы, повозки. По всему было видно, что близко располагается крупное немецкое соединение. В Борисово для разведки направили Машу Кузьмину и Алю Воронину.

Рассказывает А. Воронина: «Мы вышли на Верейский грейдер. По обочинам дороги лежали трупы наших бойцов, видимо, жестокое сражение было за Борисово. Подошли к селу, прошли мост через небольшую речку. Навстречу нам ехали два немецких конника. Поравнявшись, они внимательно посмотрели на нас, но проехали молча. У крайнего дома, сидя на пепелище, негромко причитала старуха. Немцы, заняв дом, выгнали ее на улицу. Расспросили старую женщину, утешили, как могли. Пошли вперед по селу. Впереди у церкви заметили артиллерийские батареи. Везде было много боевых машин и солдат — в Борисове располагалось крупное немецкое соединение. Продолжать путь дальше было ненужным риском. Свернули влево, на тропинку, которая вывела нас к речке, и окружным путем вернулись к своим».

Рассказывает Н. Самойлович: «Ночью Крайнов, Масин, Баскаков и я пошли минировать мост у Борисова. Масин и Баскаков остались на опушке леса для охраны. Крайнов и я взяли два 400-граммовых брикета тола и две мины с часовым механизмом. Подошли к мосту, заминировали его. Немецкий патруль, очевидно, услышав наши шорохи, дал автоматную очередь. Наши ребята открыли ответный огонь. И мы с Борисом оказались под перекрестным огнем. Когда мы были у края леса, то услышали взрыв моста. Благополучно добрались до опушки леса и всей четверкой отправились на свою лесную базу».

От Борисова группа направилась в сторону Вереи. Был заминирован один из участков Верейского грейдера и подорваны столбы связи. Пошли дожди. Дорога вся размякла, мины пришлось ставить прямо в грязь, руками разгребая для них ямки. Далеко уйти мы не успели, как раздались оглушительные взрывы — это на наших минах подорвались немецкие танки и автомашины. Быстро отошли к лесу. Здесь решили немного передохнуть. Но отдых был прерван собачьим лаем — после взрыва на наш след встали немецкие каратели. Пришлось срочно уходить вглубь леса. В группе были курильщики. Выданной на базе махоркой заведовал Валентин Баскаков. Иногда эту махорку обменивали в деревнях на хлеб. Уводя группу от преследования, Крайнов приказал Баскакову, который был замыкающим, посыпать махоркой место стоянки и наши следы. Так ушли от погони.

Позади осталось Старое село. В ясный осенний день двигались берегом реки Протвы, которую предстояло перейти. На карте в этом месте был обозначен брод через реку, но где он точно находился на местности, сходу определить было трудно. Впереди, в пойме реки, показалась какая-то деревня. Вдруг на дороге, проходящей вдоль обрывистого берега реки, послышался шум машин — это двигались два немецких бронетранспортера. У кромки воды залегли, приготовились к бою. Но машины проехали, не останавливаясь, в располагавшееся поблизости село. Медлить было нельзя, и Крайнов приказал Масину срочно перейти реку. После второй попытки Масин обнаружил подобие брода. Вдруг услышали конский топот. Сзади, из-за поворота приближался конный разъезд. Раздумывать было некогда. Слева была река, справа — крутой обрыв берега. Крайнов отдал команду — переходить реку всем. Мы бросились в холодную воду. Река оказалась в этом месте довольно глубокой. Вода доходила многим выше пояса, а местами — по самое горло. Выбравшись на противоположный берег, побежали к лесу. Бежать пришлось по свежевспаханной пашне. Земля крупными комьями прилипала к сапогам, а мокрая одежда — к телу. При беге было тепло, при остановках замерзали.

Лес оказался небольшим. Оставаться в нем было небезопасно. Все были совершенно мокрые. Необходимо было хоть немного обсушиться. Развели костер. Выжали мокрую одежду, вылили воду из сапог, немного погрелись у костра. Высушиться же хорошенько не пришлось — решили подальше уходить от злополучной переправы. Уже позже по-настоящему поняли, что избежали смертельной опасности. Правильное, единственно верное решение принял Крайнов.

Группа подошла к Верее. Однажды поздно вечером расположились на ночлег на склоне небольшой балки, находившейся в глубине лесного массива. По днищу балки протекал ручей. Разожгли небольшой костер, вскипятили чай. Маша Кузьмина и Соня Макарова, а также Николай Масин готовились к выполнению очередного задания — заряжали мины. Внезапно раздался оглушительный взрыв. Сразу стало темно, а затем со всех сторон раздались стоны.

Рассказывает А. Воронина: «Я лежала у костра, в 3–4 метрах от Сони и Маши. В момент взрыва инстинктивно прижалась к земле. Возможно, это и спасло меня. Кроме ничтожной ранки на ноге и временной потери слуха на одно ухо, у меня ничего не было. Хуже было с моими товарищами, особенно с девушками.

Разожгли костер. Страшная картина предстала перед нами. Соня Макарова и Маша Кузьмина были тяжело ранены. У Сони силой взрыва были оторваны руки и ноги. Она вскоре умерла. У Маши было тяжелое ранение в области живота, грудной клетки и лица. Она тихо стонала, просила согреть ее. Мы накрыли ее пальто, согрели чай. У Наташи Самойлович были многочисленные мелкоосколочные ранения лица и рук и сильная контузия головы, а у Маши Коровиной ранена щека. Сильно контузило Валентина Баскакова, он почти ничего не слышал, из уха текла кровь. Масину осколки попали в правую часть головы и уха. Перевязали всех раненых. Положение сложилось очень серьезным. Отозвав меня в сторону, Борис стал советоваться о дальнейших действиях. Нужно было похоронить Соню, устроить Машу в одном из ближайших населенных пунктов, так как она была нетранспортабельна из-за тяжелого ранения. Отряд находился в глубоком тылу (за 30–40 км от передового края), а у нас, кроме индивидуальных перевязочных пакетов и небольшой аптечки, ничего не было. Кроме того, сильный взрыв могли услышать, и оставаться здесь дальше было небезопасно.

Крайнов решил послать меня, как менее всех пострадавшую, в близлежащие деревни для выяснения возможности устройства Маши. Приближался рассвет. Я отправилась в путь. Шла лесной дорогой. Два раза навстречу попадались люди — очевидно, выходившие из окружения наши бойцы. Первый, выросший как бы из-под земли, взглянул на меня испуганно-тревожными глазами и спросил, не слышала ли я сильного взрыва. Очевидно, он находился недалеко от нашей стоянки.

Дорога вывела меня на большое поле, за которым начиналась деревня. Вошла в первый дом, попросила напиться. Оказалось, что деревня располагается на довольно бойком месте, почти каждый день здесь бывают немцы. Вошла еще в один дом. Там мне рассказали о том, что совсем недавно гитлеровцы расстреляли здесь одну семью, скрывавшую раненую медицинскую сестру. Я поняла, что оставить Машу в этой деревне было невозможно, и, выйдя из деревни, направилась в соседнюю, располагавшуюся вблизи леса, в 2–3 км от первой деревни. Шла полем. Казалось мне, что шла долго.

Вторая деревушка была совсем небольшой, она находилась на опушке того же лесного массива, в котором мы располагались. В первом же доме меня встретили радушно, накормили лепешками, дали их на дорогу. Пришлось рассказать выдуманную историю о своем якобы возвращении из-под Вязьмы, где рыли окопы, о ночной бомбежке, о смерти и ранении подруг. Жители слышали ночной взрыв, они посочувствовали мне, но когда я начала разговор об оставлении у них раненой подруги, то мне отказали, сославшись на расстрелы за аналогичное дело в соседней деревне. Кроме того, они заметили, что староста деревни был очень жестоким, просто лютым человеком. Зашла еще в один дом, но и там получила отказ, тогда попросила лопату, обещала вернуть ее.

Опечаленная отказом, с лопатой в руках и лепешками в кармане, я вышла из деревни и направилась к лесу. По его опушке протекал ручей, через который был переброшен деревянный мост. Я вошла на мост и тогда услышала за собой топот сапог и крик «Стой!». Обернувшись, увидела пожилого мужчину, догонявшего меня. Очевидно, это был староста. Страх овладел мной, и я побежала. Сзади раздались выстрелы (два или три — точно не помню). Позади остался мост, я была уже в лесу, но в ушах раздавался глухой стук сапог по деревянному настилу моста. Я бежала, ветки больно хлестали по лицу. Потом остановилась, прислушалась. В лесу было тихо. Слышно было только, как бьется сердце. Я решила немного отдохнуть. Начала ориентироваться. Оказалось, нелегко найти обратный путь, так как я часто меняла свое направление и не всегда запоминала его азимут. Долго бродила по лесу, пока запах гари не привел меня к месту нашей стоянки. Маша была уже без сознания, пульс едва прощупывался — она умирала.

Выслушав мое объяснение, Борис нахмурился. За эту ночь он очень изменился. Его худощавое лицо еще более вытянулось. Группе грозила опасность — необходимо было быстро менять местоположение. Похоронили Машу и Соню. Убитые горем, тронулись дальше в путь. Страшный овраг остался позади».

…На одном из участков полевой дороги обнаружили немецкие телефонные провода прямой связи. Стало ясно, что где-то поблизости располагается штаб немецкой части. Крайнов приказал вырезать провода. Приступили к делу. Но оказалось, что это сделать практически невозможно, так как провода не сгибались. Тогда начали кусок за куском вырубать их кинжалами и складывать в рюкзаки. Пройдя немного вперед, бойцы оказались на опушке леса, за которой простиралось большое поле. На его противоположном краю, на небольшом возвышении, виднелась деревня, где, очевидно, и располагался штаб, связь с которым они нарушили. Было еще совсем темно, когда увидели перемещающиеся навстречу светлые точки, которые через некоторое время превратились в светящиеся шары. Это с ручными фонарями перемещались по полю немецкие конники, ища нарушителей связи. Перебежками передвигались по полю. Иногда преследователи были совсем близко, отчетливо слышался храп лошадей. Но вот поле пройдено, вокруг долгожданный лес. При утреннем свете увидели, что из рюкзаков торчат какие-то яркие предметы. Это были провода, окрашенные в яркие контрастные цвета.

Северо-восточное направление еще раз сменили на восточное. Группа двигалась в сторону Наро-Фоминска. Шли не только ночью, но и днем. Минировали дороги, а когда кончались мины, использовали термитные шарики и «ежи» для порчи автомобильных покрышек. Взорвали небольшой склад боеприпасов.

Однажды днем Крайнов, Баскаков и Масин пошли в разведку в расположенную недалеко от стоянки деревню. Деревня была большой. Постоянного немецкого гарнизона в ней не было, но, по рассказам жителей, ее часто посещали немецкие и финские солдаты для реквизиции у населения продуктов питания. Партизаны уже несколько дней испытывали большие затруднения с питанием. В деревне нашлись добрые люди, предложили пообедать.

Рассказывает Масин: «Мы зашли во двор дома. Хозяин крыл соломой крышу, а хозяйка подавала ему снопы. Оторвавшись от работы, она ввела нас внутрь дома, вынула из печки горшок с супом, налила его в блюдо, отрезала по ломтю хлеба и пригласила нас к столу, а сама ушла продолжать работу. Мы с жадностью принялись есть суп, хлеб же спрятали в карманы для тех, кто оставался в лесу. Не успели мы расправиться с супом, как с криком «Немцы!» в дом вбежала хозяйка. Крайнов и Баскаков были в армейских шинелях, я же был одет в гражданское полупальто и кепку. Выбежав с крыльца на улицу, я почти напоролся на немцев. Большая их группа шла по деревенскому посаду вдоль домов, а по улице ехали военные пароконные повозки. Я повернулся и не спеша пошел к дому. В сенях стояли Борис и Валентин, а хозяйка тихо шептала, показывая, чтобы мы уходили черным ходом во двор, а оттуда через заднюю калитку вниз к берегу реки, поросшему кустарником. В деревне поднялся шум, началась стрельба. Немцы орудовали, добывали себе пропитание путем грабежа местных жителей. Мы негодовали, но помочь ничем не могли. Когда шум несколько утих, мы подошли поближе к домам и узнали, что немцы на трех подводах повезли большаком награбленные продукты, а их солдаты отправились другой, более короткой дорогой. Мы решили броситься наперерез подводам, но они были уже далеко, попытались обстрелять их, немцы понеслись вскачь; некоторое время мы их преследовали, но настичь не смогли…

Однажды Крайнов, Баскаков и я были в разведке в одной из деревень, в центре которой находилась начальная школа. От жителей узнали, что в школе есть группа наших солдат. Мы вошли туда, нам навстречу вышли солдаты. Завязалась беседа. Баскаков угостил всех махоркой. Крайнов строго посмотрел на бойцов и спросил, почему они здесь. Затем он убедил их срочно выходить к своим и бороться с врагом. Сказал, каким маршрутом лучше идти к линии фронта. Солдаты дали слово поскорее пробраться к своим.

В конце похода группа без остановки шла как днем, так и ночью. В одну из ночей возле полевой дороги, рядом с кустами увидели сарай. Решили обследовать его. Оказалось, что в сарае хранился скошенный овес в смеси с горохом, который был обмолочен, но изредка попадались полные стручки. Сделали привал и стали в темноте выискивать полные стручки, чтобы хоть как-нибудь утолить голод. Через некоторое время Крайнов приказал мне дойти до ближайшей деревни, уточнить ее название, а также выяснить наличие немецкого гарнизона. Я отправился в разведку.

Шел очень осторожно, готовый ко всему. В одной руке держал револьвер, в другой — взведенную гранату. В кромешной темноте на фоне неба стал замечать что-то похожее на деревню. Прошел дальше. Дорога была подморожена, но снега не было. Ноги зацепились за что-то мягкое, наклонился, пощупал руками, оказалось, что это была убитая собака. Это мне не понравилось. Стал внимательно вглядываться в окружающее, и постепенно стали вырисовываться стволы зенитных орудий, наклоненные почти горизонтально. Зенитки были обнесены какими-то коническими валами. Я понял, куда попал, и осторожно начал выбираться обратно. Выбрался благополучно. Если и был на батарее часовой, то он почему-то активности не проявил. Доложил обо всем Крайнову. Он решил подобраться к батарее и, пользуясь темнотой, напасть на нее. Обменялись мнениями, ставили план действий. Группа направилась к деревне, но близко подойти к батарее не смогли, так как стало светать. Ограничились обстрелом батареи из карабинов».

Шла третья неделя похода. Чувствовалось приближение фронтовой зоны. В деревни уже не заходили — в них располагались немецкие соединения. Кончились продукты. Не могли выкопать и картошку на полях — сильно промерзла земля. При движении ночью в лесу в сплошной темноте мы часто натыкались на сухие сучья, и поэтому лица у всех были изранены. Голодные, измученные, с трудом двигались к линии фронта. Настроение поднимало и поддерживало силы то, что задание выполнили полностью.

Вблизи Наро-Фоминска соединились с небольшой группой выходивших из окружения советских бойцов и командиров. Разведка установила, что немцы на определенное время покидают свои окопы, кроме того, мы знали, что на передовой они лишь местами организовали охранение. Воспользовавшись этими обстоятельствами, объединенный отряд прошел ночью немецкими окопами и подошел к берегу реки Нары, которая служила линией фронтального раздела в этом районе. Вблизи реки бойцы были обнаружены и попали под перекрестный обстрел немецких минометов и своих пулеметов.

По отношению к немецкой стороне группа уже находилась в «мертвой зоне» — под прикрытием берегового уступа. Мины пролетали над головами, взрываясь на противоположном берегу. А вот с того берега, где располагались части Красной Армии, мы были хорошей мишенью. Нужно было срочно добраться до своих».

Рассказывает В. Баскаков: «Подойдя со стороны леса к реке, мы попробовали перебежать ее по льду, пробовали даже по-пластунски, но лед не выдерживал. Я предложил сплести из прутьев маты. Пока мы ломали ветки в кустарнике, расположенном ниже по течению реки, несколько смельчаков, выходивших из окружения, не раздеваясь, бросились в воду, ломая лед. Связанный нами мат лед также не выдержал. Пока мы работали, многие окруженцы уже были на том берегу. Пулеметный огонь с нашей стороны после переправы первых смельчаков был перенесен на огневые точки противника, который не прекращал ракетами освещать нашу переправу и покрывать ее минометным огнем. Время бежало. А снег шел, как в феврале-месяце. Борис дал команду переплывать. Наташа, Маша и Лида, раздевшись, поплыли. Мы с Масиным некоторое время оставались в кустах, чтобы в случае необходимости прикрыть девушек, а затем также бросились в воду. Сам Борис отправился вдоль берега выяснить обстановку.

Воцарилась тишина. Начало понемногу рассветать. И вдруг мы увидели, что на том берегу, среди деревьев несколько бойцов тащат лодку… В нее посадили раненых, которых было немало среди окруженцев. С ними переправились Аля Воронина и Борис Крайнов. Заметив лодку, немцы повели минометный обстрел, но все обошлось благополучно…».

Это было 7 ноября 1941 года. Линию фронта группа перешла у западной окраины города Наро-Фоминска, в районе летнего лагеря Военной академии имени Фрунзе, где в ту пору располагалась одна из воинских частей. Это была 1-я Пролетарская Московская дивизия 33-й армии. Находиться здесь, у переднего края обороны, было небезопасно, и командование, предварительно накормив, направило группу без командира в расположенную примерно в 5 км отсюда деревню Головеньки. Бориса Крайнова задержали на передовой в связи с дачей им подробных разъяснений по всему пройденному маршруту.

В штабе фронта группу ожидал представитель части, с которым и направились на так называемую Кунцевскую базу, которая находилась вблизи железнодорожной станции Трехгорка. На базе после осмотра в медпункте были отправлены в эвакогоспиталь, сильно контуженный Баскаков и раненный в лицо Масин. В дальнейшем, после выздоровления, они продолжали воинскую службу уже в других армейских подразделениях. Борис Крайнов прибыл на базу на следующий день.

Крайнов тяжело переживал гибель девушек от взрыва собственной мины. Он считал, что это его вина. Не углядел, не предостерег… Спрогис так не думал. Иначе не оставил бы его командиром группы.

Далеко не все выдерживали столь суровые условия пребывания во вражеском тылу. Таких не корили и не совестили на комсомольских собраниях. Их просто переводили. Если это были красноармейцы, их отправляли в действующие на фронте или же тыловые части. Добровольцев из числа гражданских лиц, в основном девушек, отпускали, предлагая вернуться домой. Не каждый мог быть разведчиком и диверсантом. Этому, как и любой другой военной специальности, нужно старательно и довольно продолжительное время учиться. А чему тут научишься за пять дней?! Одного желания мало. Кто-то переоценил свои возможности: кому-то не хватало физической закалки, кому-то — характера, стойкости, выдержки, самообладания, чувства коллективизма.

Приведу рапорт командиру части старшего лейтенанта Р. Д. Щемелева, который переводил несколько групп через линию фронта, а вернувшись 10 декабря 1941 года, написал (фамилии изменены. — Прим. авт.):

«При переправе 3-х групп в районе Барсуки (Мал. Ярославецкое направление) отказались от перехода в тыл противника ввиду трудностей после вторичной попытки следующие товарищи:

1. Шабалкин (струсил)

2. Короткова А. В.

3. Коваль Е. П.

4. Мажчук З. А.

Оказались больными при первой попытке переправиться:

1. Шаповалов (ранение в руку)

2. Лимберт Т. Г.

3. Солохина Л. С.

4. Давыдов Н. П.

(Иванова А. С. отправлена мной обратно — идти хотела).

После вторичной попытки не согласились на переход (прибыли через ЦК ВЛКСМ)

1. Когутенко Л.

2. Нагорнов О.

3. Кузнецов Е.

Подпись: Щемелев»[52].

Но таких рапортов было не так уж много. Их с лихвой перекрывали доклады о самоотверженности и героизме подавляющего числа добровольцев. Так, десять раз по заданию Спрогиса пересекал линию фронта Овидий Горчаков, в том числе и на самолетах, прыгал с парашютом. Он был разведчиком, подпольщиком, партизаном. Прошел по вражеским тылам Брянской, Смоленской областей, Белоруссии, Северной Украины, Польши и Германии. Носил псевдонимы Спартак, Астангов, Кульчицкий, Войцех, Прокопюк, Юджин, Вудсток — в зависимости от обстоятельств и легенды. Наибольшую известность личному составу части 9903 принесла блестящая операция по спасению и переброске из глубокого подполья в Польше на Большую землю членов Крайовой Рады Народовой — будущего правительства Польши. Когда встал вопрос, кого Спрогис может рекомендовать руководителем одной из ведущих разведгрупп для этой операции, Спрогис предложил кандидатуру Овидия Горчакова. И он в нем не ошибся.

Группа Горчакова первой установила место пребывания польских патриотов. Оно находилось в 14 километрах от линии фронта. Подробно об этой операции Горчаков рассказал в своей повести «Прыжок через фронт». Он также участвовал в разведке вражеской обороны на плацдарме Варта — Одер. За особые заслуги перед Польшей Овидий Горчаков был отмечен высшим орденом ПНР крестом «Виртути Милитари», польским Партизанским крестом, медалями «Братство по оружию», «За Варшаву» и другими[53].