Два выстрела. Два глухих звука. Два взгляда, потухших в одно мгновение. Два тела, безвольно рухнувших на землю.

Первые секунды я ничего не чувствую. Только гнетущую, всепоглощающую пустоту, заполнившую собой всё моё существо. Мир вокруг словно застыл, превратившись в немую чёрно-белую картинку. Звуки исчезли, цвета поблекли, а воздух стал густым и липким, как патока. Я смотрю на своих родителей невидящим взглядом, не в силах осознать, что только что произошло. Мозг отказывается верить, цепляясь за призрачную надежду, что это просто кошмарный сон. Как я изначально и решила.

Но потом, словно удар по лицу, приходит первое осознание. Резкое, болезненное.

Папа. Мама. Два выстрела. Кровь. Их застывшие тела, упавшие на холодный пол.

Эти мысли пронзают меня насквозь, выжигая всё на своём пути. Пустота уступает место дикой, нечеловеческой боли. Она нахлынула на меня, сбив с ног, лишив возможности дышать. Словно в бреду, я на ватных ногах подхожу к ним. Руки дрожат, пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Я падаю на колени, безуспешно пытаясь услышать хоть один вздох.

– П-пап… мам-м. – Мой голос превращается в хрип. – Мама? – Я касаюсь её тёмных волос, липких от крови, перевожу взгляд на отца рядом. – Папа?

Осторожно переворачиваю их лицом вверх. Их веки сомкнуты. А я всё пытаюсь привести их в чувства. Трясу за плечи, касаюсь кожи на их лбах – продырявленных пулями.

– Откройте глаза, – шепчу, а вокруг становится так тихо, что слышен стук моего сердца. – Пожалуйста. Нет, это невозможно. Нет.

Второй удар осознания попадает в самое сердце, и я начинаю кашлять от внезапного спазма где-то там, внутри, под кожей. А из глаз рвутся слёзы. Горячие и жгучие. Я сгибаюсь пополам, притянув родителей ближе к себе, обнимая, и из горла в этот момент вырывается истошный вопль, превращающийся в отчаянный вой. Мне начинает казаться, что вместе с ним вылетают все остатки той самой девочки, которая так грезила мечтами вернуть всё как было. Когда всё было хорошо. Когда её жизнь была похожа на сказку.

Когда папа с мамой были с ней рядом.

А сейчас я сижу в той самой темнице, где однажды лежала с Гаем, и держу их бездыханные тела на своих руках, отчаянно надеясь, что сердце наконец остановится и я упаду рядом с ними. Я прижимаю их к рвущейся от воплей груди, потому что хочу согреть своим теплом. Рыдания сотрясают плечи. Я рыдаю, как ребёнок, потерявший всё самое дорогое. Я и была им. Совсем-совсем недавно. Они просто хотели меня уберечь. Ни на секунду не отказываясь от своего обещания заботиться обо мне. Сколько всего было сделано для того, чтобы защитить меня, прежде чем их планы были нарушены.

– Прости меня, – кричу я, утыкаясь носом в грудь папы. – Я не сдержала слова. Я не смогла. Папа. Прости меня.

Я тянусь к руке мамы и беру её, сжимая в своей ладони. Её кожа будто холодеет прямо в моей руке, будто жизнь, ещё теплившаяся в ней, по капле покидает тело. Я касаюсь её красивого умиротворённого лица и, наклонившись, целую в лоб. Я задыхаюсь, каждый вдох даётся мне тяжело, что-то сдавливает грудь.

– Прости, мам, – всхлипываю я. – Прости меня… Пожалуйста, простите меня.

– Каталина! – раздаётся глухое эхо где-то вне моего пространства.

Я прижимаю головы родителей к себе, чувствуя, как кровь с их затылков уже течёт по моим запястьям и мчится вниз к локтям.

– Каталина.

Моя мечта – подарить им жизнь, которую они заслуживали, – превратилась в прах. Мои планы увезти их далеко отсюда, чтобы они зажили как обычные люди и больше не знали страданий, теперь просто шёпот в бездну. Чьи-то руки касаются моих плеч. Это осторожное прикосновение заставляет меня сильнее вцепиться в тела, чтобы никто не смел уводить меня отсюда.

– Каталина… – доносится отдалённый голос снова.

Гай опускается рядом. Я не шевелюсь, закрыв глаза, просто шепчу сотни извинений в воздух, надеясь, что родители услышат меня и простят. И тогда Гай не говорит больше ни слова, дав мне возможность попрощаться с ними. Темница пуста. Нет ни Итана, ни тех мужчин, что исполнили его приказ. Как нет больше и той девочки, жившей во мне всё это время.

Человек, которому Итан отрубил голову, не был жертвоприношением. Настоящим жертвоприношением Бришену Харкнессу в его день рождения были Кормак О’Райли и его жена.

Я считаю до ста. Считаю до тех пор, пока тела в моих руках не начинают остывать. Воздух, который я вдыхаю, превращается в осколки, которые рвут меня на части изнутри, принося неимоверные страдания.

три… тринадцать… сорок восемь… шестьдесят шесть… восемьдесят… сто…

Я открываю глаза, осторожно положив родителей, поднимаю голову. Ком в горле сдавливает шею, и я начинаю рыдать снова. Гай притягивает меня к себе, прижимая мою голову к груди.

«Это всё он виноват!» — кричит что-то глубоко внутри меня, и я хватаюсь за голову, в надежде заглушить эти отвратительные голоса.

«Если бы не он и его паршивая семейка, ничего этого не случилось бы!»

Заткнись! Это не так! Это совершенно не так!

«Это он во всём виноват!»

Нет!

Мужская ладонь касается моего плеча, и я машинально дёргаюсь, отпрянув от неё. Гай стискивает челюсть, неуверенно убирая руку, как будто смотрит на злую взбешённую кошку – любое неверное движение, и она его ранит.

– Каталина, пожалуйста…

– Я обещала, что всё остановлю, – хнычу я, шмыгая носом. – Обещала, что всё будет хорошо. Гай, я. Боже. Я дала слово и снова не сдержала его. В очередной раз.

«Это он виноват в их смерти!»

Пошла ты к чёрту!

– Твои родители не хотят сейчас этого слышать, Каталина. Это вовсе не так.

Моё тело бесконтрольно трясётся и дрожит. Мир вокруг превратился в размытое пятно, а время потеряло всякий смысл. Есть только эта невыносимая зияющая дыра в душе. Вместе с родителями умерла и часть меня. Осталась только боль. Глухая и пульсирующая. Гай держит меня так, словно боится, что я рассыплюсь на кусочки.

– Кто это сделал, Каталина?

Его слова доходят до меня словно сквозь толщу льда. Я поднимаю на него пустой взгляд, в котором он, к своему ужасу, не видит ничего из того, что хотел бы видеть. Слёзы безостановочно текут по моим щекам, оставляют мокрые пятна на моей одежде. Я не могу ответить. Слова застряли в горле, словно комок пепла. Я лишь бессильно утыкаюсь лицом в его грудь ещё раз, а Гай, получив моё согласие, только крепче прижимает меня к себе, гладит по волосам, словно пытаясь защитить от всей той боли, что разрывает меня на части.

«Это всё из-за…»

Он не виноват, подлая ты тварь! Заткнись! Он не равно его семья!

Я чувствую себя маленькой, потерянной и бесконечно одинокой.

– Хэнк! – прикрикивает Гай, не выпуская меня. Я слышу громкий топот подбежавшего мужчины. – Где мой дядя? Где Итан?

– Я не видел его, сэр.

– Найди его! Найди и скажи, что я хочу его видеть!

– Хорошо, сэр.

Это последнее, что я слышу, прежде чем в глазах вдруг темнеет, лицо Гая превращается в пятно, а моё тело слабеет.

Я бессознательно роняю голову, больше не пытаясь держаться за реальность.