От хутора прямая и крутая дорога выбегала на увал; после дождя на ней было скользко. Чтобы не съезжать, Бучме то и дело приходилось ставить ногу на ребро подошвы, некогда было глядеть по сторонам, — и когда он, выйдя наверх, осмотрелся, вся степь оказалась внизу, со всеми своими буераками, латками озимых полей и озерами; хуторок будто отскочил, курчавился вдалеке зеленью и рдел освеженной дождем черепичной крышей. Бучма хмыкнул и пошагал. Ему как-то не верилось, что это произошло наяву. Ни с того ни с сего — золото… Вот оно. Нажмешь слегка — пружинит. Нажмешь сильней — поддается. Золото самое настоящее. И порядочный-таки шмат. Прошелся несколько раз обручиком по рукаву бушлата — металл ударил в глаза червонным блеском. Ишь ты! — опять удивился Бучма. Присев на корточки, кинул браслетку на дорожный камень. Обручик подскочил упруго и со звоном, с золотым звоном-пеньем, прямо, как жаворонок, и свалился в мокрую траву. Бучма раздвинул концы браслетки и надел ее на свое широкое запястье. Шагая, то и дело любовался благородным украшением на своей мосластой, крытой черным волосом руке. Ему еще никогда не доводилось примерять к себе золото. Ясно, буржуйская блажь, но все-таки. Он держал золото в руках один-единственный раз, когда у спекулянта на керченском базаре конфисковал три золотых царских червонца. Налюбовавшись браслеткой, Бучма снял ее, завернул в носовой платок — «еще чего доброго, потеряю» — и положил в карман.

Он смеялся приключению и шагал широко и крепко; грязь пищала под его ногами, ошметки порой летели выше головы. Но вдруг усмешливое выражение его лица сменилось серьезным и озабоченным. Подумал: «Откуда у бывшего партизана золото?» Еще вчера жиганула Бучму эта мысль, и сильно жиганула, но сон был сильнее, сморил. Денис, конечно, парень хороший, простой, поддался порыву, но откуда у него золото? И ведь наверняка у него еще есть. Сказать, что семейное, по наследству — вряд ли. Может, у него дед был богач и капиталист? Не похоже. Скорей всего при каком-то случае разжился. Или клад нашел. Но, если клад… почему тогда он это золото от жены держит в секрете? Нечисто дело. Говорит: «На и ни о чем не спрашивай…» Чудак. Вообще, свойский парень. У самого вместо подушки овчина под головами и сапоги драные, а он такую вещь дарит. За нее ж можно справить пар восемь или десять новых сапог. Или купить для фелюги бензиновый мотор… Ах, мотор для фелюги, какая была бы красота! Не дарить же, в самом деле, эту вещь девчатам. Да наши девчата и не стали бы ее носить…

Он вдруг нахмурился и сплюнул на ходу. Дурак, о чем размечтался! Будто не ясно, что с этим золотом надо делать. Без долгих разговоров его надо нести в исполком. А уж Советская власть найдет, куда его пристроить. Слабак ты, товарищ Бучма, ржой прихваченный, — ты бы еще его на конфеты да на вино размотал… Ладно, решено: сегодня же в исполком. Только опять закавыка. В исполкоме спросят, где взял. Спросят, — врать же не станешь? И будет Денису худо. Он тебя от дождя спрятал, поил, кормил, не пожалел такого подарка, а ты ему за это свинью: принимай гостей, Денис Иванович! Без обыска не обойдется, ясно. Что же делать?

…Вдали, за грядой холмов, за обширной низиной, укрывшей город, уже синел по горизонту Керченский пролив.

Возле шлагбаума Бучма старательно помыл в луже сапоги. Потрогал щеки — на них кололась трехдневная щетина. В таком виде показаться на глаза своей братии он не мог, потому что по старшинству годов и как партийный обязан был служить примером. Он зашел в первую же попавшуюся на пути парикмахерскую. Зашел, кошелку прислонил к стене, бушлат и фуражку повесил на вешалку, и все время, пока ласковый, шустрый старичок-мастер наводил на него блеск, говоря ему комплименты по поводу загара и крепкой кожи, Бучма не отрывал взгляда от зеркала, в котором отражалось его имущество. Повадки городских мазуриков он знал хорошо. У него мелькнула мысль, не показать ли браслетку парикмахеру, — должно быть, в таких вещах он толк знает, — но тут же отказался от своего намерения.

— Вы слышали? — спросил старичок. — Вчера вечером Костя Фасолини, этот ресторанный жлоб, побил Женечку. Скандал! Женечку со Старого Карантина. Говорят, она вся в синяках, бедная наша канарейка.

Видимо, это была какая-то нэпманская звезда — Бучма ее не знал. От таких разговоров ему стало муторно. Работая от зари до зари, его товарищи ухали молотами по заклепкам, теряя слух от страшного железного грома, в кровь обдирали руки заусеницами на отливках, потому что не было из чего пошить рукавицы, а в это же время нэпманская шантрапа кутила, дралась, разъезжала на мягких рессорах по городу… Бучма старику не ответил, молча расплатился и вышел.

После дождя город весь искрился непросохшими листьями, лужами, черным лаком снующих по всем направлениям пролеток и линеек; шумел, пыхтел, цокал копытами, голосил. На углу Строгановской мальчишки-чистильщики кричали:

— Чистим-блистим, раз по коже, два по роже!

— Вакса-прима, крем-брюле, хоть намазывай на хлеб! А-ах, жалко: одной рукой чищу, другой слезы утираю!

— Эй, здравствуйте, сапоги! Ко мне, ко мне, хор-рошие сапоги! Куда ж ты, дяденька? Шоб тебя покорчило!

Наскоро помытые у шлагбаума сапоги подсохли и стали серыми. Не мешало бы почистить: брал-то он их у товарища в полном ажуре. Но неудобно было моряку Бучме, пролетарию, ставить ногу на рундук тонкорукому мальчишке, чтобы он над ними гнулся и мотал локтями, словно над буржуйским добром. Бучма прошагал мимо.

Скоро он запружинил сходнями, поднимаясь на борт своего плавучего общежития. В двадцатом году белые при отступлении бросили на рейде полузатопленный сухогруз, поврежденный подпольщиками; его подняли, кое-как привели в божеский вид, но машинная часть у него оказалась совсем плоха, и судно сделали общежитием для моряков и рабочих судоверфи. Бучма старательно вытер подошвы о расстеленную на палубе у сходен швабру и остановился у объявления, висевшего на дверях камбуза. Он прочитал: «Всей шахматной команде завтра, в воскресенье, в девять часов утра собраться на Митридатской лестнице. Одежа соответственно. Комитет РКСМ». Значит, опять будет на Митридате турнир живых фигур. Неплохо бы пойти поболеть за свою команду.

Осторожно, стараясь не стучать на железном трапе, — он знал, что в это время ночная смена еще отдыхает, — Бучма приспустился в кормовой кубрик и, облокотясь на край люка, заглянул внутрь помещения.

— Ну, давай, давай, чего стал! — послышалось снизу. — И так ничего не видно… Бучма, ты? Вваливайся, давно тебя ждем!

В кубрике было полутемно: рядом, борт о борт стояло другое судно, и иллюминаторы, выходившие как раз на ту сторону, почти не пропускали света. В позах репинских запорожцев у стола сидело трое обнаженных до пояса парней. Он поздоровался с каждым за руку, — потом сел на свою койку, нижнюю у левого борта, и начал стаскивать сапоги.

— Так в чем же дело? — спросил он, упираясь пальцами в носок сапога. — Что тут у вас произошло?

— Ничего особенного. Просто Сиденко нас на бабу променял, — сказал один из парней в тюбетейке и с красной спиной, с которой лоскутами облезала сгоревшая на солнце кожа.

— Как так? — не понял Бучма.

— А так: говорит, не хочет быть пешкой. Ему, видите ли, перед своей Оленькой неудобно. Варил, варил воду, а теперь вот на берег сматывает.

Только сейчас, приглядевшись к полумраку, Бучма заметил в углу кубрика согбенную фигуру в белой форменке и окликнул:

— Здоров, Сиденко!

— Угу, — долетело невнятно из угла; не оборачиваясь, парень что-то перебирал и укладывал в своем матросском рундуке.

— Ты что же это, всерьез? — спросил Бучма.

— Шутю, — буркнул Сиденко. Он вдруг с силой бросил в рундук скомканную рубаху. — Шахматы, растуды их!.. По-людски я играть никогда не отказывался, а так… Ну, сам посуди: мне ли при моем росте три раза подряд стоять пешкой? — Он поднялся, взволнованный, и довольно крепко стукнул головой о потолок, демонстрируя свой рост; при этом ему даже пришлось слегка скособочить шею. — Надо же совесть иметь в конце концов! Вся Керчь смеется!

Это придумал кто-то из комсомольского актива: на плоской вершине Митридата расчертить площадку в виде шахматной доски и на клетки поставить живых людей. Весь город сходился по воскресеньям на эти турниры. Смеху и веселья было хоть отбавляй. Какая-нибудь «пешка» в брюках клеш и с могучими бицепсами, видя угрозу со стороны вражеского коня, в панике металась на своей клетке и простирала руки к королю, моля о помощи в то время, как готовый к наскоку супротивный конь ржал и гарцевал. Публика хохотала, наперебой лезла с советами, — в шуме ничего нельзя было разобрать. Но были и тихие минуты сосредоточенного думанья, когда короли, главные тактики и стратеги, отвечающие за свою команду, красивыми ходами решали судьбу партии. Судоверфь, Камыш-Бурунский рудник, чугунолитейный завод, портовые мастерские — каждый коллектив держал под ружьем свое шахматное войско.

— Конечно, надо бы Сиденко уважить, — заметил парень в тюбетейке, — но кого поставить взамен? Никто ж не хочет! Или опять бросать жребий?

— Обойдемся, — сказал Бучма, вытаскивая из кошеля узел с мукой. — Сегодня кто дневалит? Ты, Матюша? Держи, это для камбуза… Я говорю, обойдемся без жребия, найдем замену. А не найдем, я сам на его клетке постою. Чуешь, Сиденко?

— Чую.

— Ну и добро… Ребята! Как по-вашему, что это такое?

Бучма бросил на стол браслетку.

Из открытого люка в кубрик заглядывал косой солнечный луч. Поднятая к свету в чьих-то смуглых пальцах, браслетка заискрилась витыми гранями.

— Похоже на золото.

— Ну да, держи карман шире!

— А что же это? Кран от самовара?

— Браслет. И блестит, сволочь, как настоящий.

Для выяснения решили поднять с койки Спинозу, толстого кудлатого парня, заслужившего своей начитанностью такое прозвище; он спал после ночной смены.

Очумело озираясь на подступившие к нему лица, он повертел браслетку, пробормотал с зевком: «Ага, вроде оно» — и свалился на подушку. Но сразу же его кудлатая голова поднялась снова: «А ну, постойте, постойте!» Медленно, по частям он начал вызволять свое крупное тело из просвета между койками; опустил одну ножищу, другую — слез и так же медленно, по частям сложился на табурете у стола. Стол под его пудовыми локтями заскрипел.

— Да, — проговорил он, разглядывая браслетку. — Интересно… Ведь это скифское золото. Видите, львы друг на друга оскалились? Коля, где ты эту штуку раздобыл?

Бучма рассказал о приключении в степи. Пока он говорил, на него смотрели во все глаза, удивлялись и радовались, но Спиноза подвел всему этому неожиданный итог:

— Ясно, — сказал он. — Этот твой партизан из тех молодцов, которые грабят курганы. Может, он действовал единолично, этого я не знаю, а что золото взял из кургана, голову даю наотрез. Видать, изрядно хапанул, если за здорово живешь подарил тебе такую штуку.

Бучма запустил пальцы в короткие, жесткие свои волосы и задумался.

— Ну, снесу я это золото куда следует, — наконец проговорил он. — А они к нему с обыском…

— Ну и что?

— Я ж у него в гостях был. Пил, ел…

— Да… Это, конечно… — Спиноза оторвал от стола свой пудовый локоть. — Ну, а какая сейчас насчет золота у государства линия, знаешь?

— Знаю, знаю, — поморщился Бучма.

— Так чего же тут дурью мучиться? Неси в исполком, и никаких гвоздей.

* * *

В этот день председателя городского исполнительного комитета, уехавшего по делам в область, замещал военком Шеремей, бывший политкаторжанин, немного страшноватый на вид из-за своего квадратного, изрытого оспой лица и приподнятых плеч. Он спокойно выслушал Бучму, посмотрел браслетку и встал, застегивая пуговицы на френче.

— Поедешь с нами.

Бучма хотел возразить, что лучше бы обойтись без него, но встретил взгляд военкома и промолчал.

— Ты брови не насупливай, — сказал военком. — Вдруг он отопрется? Отопрется, а потом раз-раз и концы в воду?

Длинный, похожий на щуку «шевроле» с военкомом, Бучмой и четырьмя вооруженными красноармейцами за каких-нибудь полчаса докатил до знакомого хутора. Машина остановилась на горе, и все, кроме шофера, сошли к митрофанковскому подворью. Хозяин был дома, запрягал в телегу своего Горбунка. Бучма видел, как его руки, выпрастывавшие коню из-под уздечки челку, вдруг упали; он побледнел. Около Дениса, радостно топыря глазенки на машину, стоял его средний сын, — он так и подался весь навстречу давешнему дяде-моряку, хотел к нему бежать, но глянул на белое лицо отца и отступил. Бучма иного и не ожидал. Словно удавкой перехлестнуло ему горло. Стиснув зубы, он вошел во двор…

Митрофанко отпираться и что-либо таить не стал. Он страдальчески посмотрел на Бучму, покрутил головой, а потом они зашли в сарай и там, разгребя в углу кучу половы, Денис передал военкому небольшой, но довольно тяжелый узел. Военком вынес его на свет, положил около крыльца на землю и развернул. На крепкой, с прицепившимися остьями и кое-где замаранной навозом мешковине лежал кованый золотой шлем, в который, как в чашу, были насыпаны кольца, браслеты, пряжки, ожерелья, бусы; часть предметов, не помещаясь в шлеме, блестела вокруг него тусклой россыпью, с вкраплениями красных и синих камней.

— Это все? — спросил военком. Ничего не отразилось на его квадратном лице, одна лишь озабоченность. А у Бучмы при виде золота будто гора упала с плеч. Он вздохнул и уже смело, не боясь ничьего взгляда, посмотрел вокруг.

Странная была минута! Трое красноармейцев усмехались золоту и пялили на него глаза, четвертый же, самый молодой, в ухарски сбитой на затылок фуражке, сплюнул в сторону и презрительно искривил губы. Любопытство Денисовых мальчишек пересиливалось страхом, они жались к матери. Катерина стояла у порога и с горестным состраданием смотрела на своего непутевого мужа — хотела его о чем-то спросить и не решалась. А он потерянно сидел на колоде у сарая и дрожащими руками свертывал цигарку, хотя за ухом у него торчала другая, уже свернутая. На повторный вопрос военкома, все ли тут золото, Денис дернул плечом и сказал:

— Все… Вся моя половина, до бубочки. Одну браслетину я вот им дал, — Денис кивнул на Бучму. — А другая половина… Чего уж там! Другая половина у Ивана Горобца, моего свата.

— Стоп! — тотчас ухватился военком. — Какого свата? Где он живет?

— Та в Сокольском, где ж еще. За горой колодец, за колодцем при дороге третья хата…

Военком приказал Бучме остаться, сделать опись золотых вещей, а сам с двумя бойцами, ни минуты не мешкая, отправился к Горобцу. Машина на горе фыркнула и рванула.

Поглядев на жену, Денис усмехнулся:

— От так мы с тобой, Катюха, переехали в город… Да ты не плачь! Я ж никого не грабил, не убивал. Я его, будь оно проклято, на своем лану плугом выгреб. Тьфу, одним словом, — как пришло, так и ушло!..

Он тут же все и рассказал. Была этой весною прирезка земли, что осталась от местных беляков, удравших с Врангелем за границу. Семье Митрофанко, поскольку он бывший партизан и трудового происхождения, досталось полтора гектара. Правда, суходол, камней многовато, но ничего, дареному коню в зубы не смотрят. Начал он эту залежь распахивать — то и дело плуг по булыгам скрегочет, а на бугре, там бугорок такой небольшой имеется, как раз посередке лапа, вдруг так скребануло, что сбились с шага и зашатались волы. Сам Денис едва удержал чепиги в руках; телом он легкий, его мотануло, будто соломенного. Ясное дело, он выругался и подумал, что это не булыга, а матерый камень. Ну, камень и камень, черт с ним. Волы опять налегли на ярмо, он на чепиги, и пошли помаленьку дальше. Но что ты думаешь? На другом гоне опять в этом месте плуг цепляет, опять его тряхнуло так, что цигарка из-за уха выпала! Выпала — он волам: «Пр-р, стой, зозулястые!» — а сам нагнулся за цигаркой. Смотрит — камень, по которому черкнул плуг, какой-то недикой формы. Вроде плита…

Он сел возле этой плиты, покурил, поглядел на нее. И тут ему стукнуло: а чи ж это не старинная могила? Легенды про эти могилы по здешним селам и хуторам ходят с дедов-прадедов. На поле там часто попадаются на глаза желтые черепочки и разные ручки-донца от старинной посуды. Видать, было в тех местах во время оно большое поселение. Если присмотреться, это сразу поймешь: все поля на суходоле полукругом, а посередине долина с озером. Сейчас оно мелкое и соленое, а раньше наверняка было пресным и вокруг него жили люди. Покуривая возле плиты, он кинул глазом туда-сюда и в момент это сообразил. Сердце — тук-тук. Но что делать? Инструмента, кроме куска рессоры, которым он счищал грязь с плуга, не было у него никакого. А рядом, за гребнем, пахал его сват Иван Горобец. Тоже середняк, но покрепче, позапасливей. Поле у него вовсе каменистое — без лома и лопаты он там и не показывался. Денис к нему: мол, подвернулась плита подозрительного вида, не желаешь ли поглядеть? Наверное, с этой плитой он мог бы и сам справиться, дело-то не к спеху. Но ему надо было найти к свату подходец насчет бороны — хотел у него борону попросить, — и вдруг такой случай, одно к одному. Что ж Иван? Иван сперва отмахнулся. Лопату и лом дал, а сам идти не захотел. Потом, правда, одумался и рысцой прибег. Вдвоем они сдвинули плиту. Ну и, значит, золото… Первая минута Денису как-то не запомнилась, а, должно быть, совсем ошалелые у них были рожи возле того каменного ящика, когда, не подымаясь с колен, они посмотрели друг на друга. Рядом — никого. Сынок-погоныч побежал на озеро купаться и волов напоить, а жинка Екатерина вот-вот должна была с обедом подойти, чего-то запаздывала. Ну, достали золото. Там оно промеж истлевших костей лежало. Еще, помнится, было им удивительно, сколько добра оказалось на одном покойнике. Наверное, то был какой-то князь или царь. И тут ему, то есть Денису, почему-то смешно стало, — ну, трясет смех, никакого сладу, прямо как в лихоманке. А Иван весь потом покрылся, креститься начал: «Свят, свят, свят!» — и золото начал крестить. Денис ему, опять же в смехе: «Крести или не крести, а в сельсовет надо снести!». Иван аж посерел. «Ты что? — говорит. — Такое счастье привалило и отказаться от него? Давай завертывай все в мешок, плиту закидаем землей, и чтобы ни одна живая душа ничего не знала».

Так и сделали. Вечером золото поделили на две равные части. Развешивали на безмене, будто зерно. Даже одну какую-то бляшечку пришлось пополам переломать; вернее, Иван перекусил ее своими крепкими зубами. Зубы у него, дай боже, — хоп, и перекусил! Второпях так и не узнали общего веса. Дело это происходило в Денисовом чулане, ночью, при свече. Решили от того дня ровно полгода никакого хода золоту не давать. Не трогать, будто его и нет. И никому ни полслова. А потом каждый распорядится своей половиной по своему усмотрению. Но не зря у стариков поговорка: золото спрятать — черту душу взаймы отдать. Спрятал, а душа не на месте, ноет, болит, по ночам бред какой-то тягучий…

— Эх, да что толковать! — Сидя на колоде, Денис притянул к себе меньшего сына, застегнул ему пуговицу на штанцах и отпихнул легонько. — Никто своей доли до конца не знает… — Он вдруг усмехнулся, зыркнув на золото, над которым жужжала и носилась большая муха. — Ну от, где дерьмо, там и мухи!..

Золото прикрыли углом мешковины. Но оно просвечивало, мерцало желтизной сквозь грубую ткань. Бучма подобрал концы мешковины и, сведя их в жгут, поискал глазами, чем бы завязать.

— На, держи, — сказал Денис. — Поднявшись, он сдернул со столба бельевую веревку.

Тут на Дениса ястребом налетела жена:

— Куда хватаешь? Отдай! Своим золотом распоряжайся, а моего добра не тронь!

Вырвала у него веревку и со всего маху стеганула по плечам раз и другой.

— Бабонька, смилуйся! — взвыл Денис.

Но уже и сам он смеялся над этим неожиданным оборотом, и все, стоявшие во дворе, так и покатились от хохота, и Бучма, и красноармейцы, и даже Денисовы дети. Как пришло это золото, так и уходило, и было ясно, что ничего особо страшного не случилось, а случилось приключение, которое потом долго будет вспоминаться.

* * *

Совсем по-другому повернулось дело на подворье Ивана Горобца. Оттуда вдруг прибежал красноармеец, и, сглатывая пересохшим горлом, едва ворочая языком от запала, сказал, чтобы сейчас же забирали золото и шли к хате Горобца; чтобы шли с хозяином Митрофанкой, потому что Горобец ни в каком золоте не признается и все отрицает.

— Отрицает? — поразился Денис. — Как это может он отрицать, если мы с ним… А ну, идем, идем!

Уже все Сокольское знало, зачем приехали из Керчи красноармейцы: возле небольшой, ладной, свежею соломой крытой хаты Ивана Горобца толпился народ.

— Так вы, значит, утверждаете, что никакого золота в глаза не видели? — говорил военком, красный как рак, тоже красному, запаренному, но говорящему спокойным голосом и даже улыбавшемуся Ивану Горобцу. Был он широк, массивен в плечах, голубоглаз и с русыми кудрями на большой голове. Картина — не мужик. Без всякой растерянности встретил он и Дениса, — видимо, был к этому готов.

— Ваня, я ж тебе говорил, давай снесем в сельсовет! — подскочил к нему Денис. — Говорил я тебе это или не говорил?

— О чем ты, сват? — поднял брови и наивно захлопал глазами Иван. — Окстись, не бери грех на душу. Ты с перепою, что ли? — Он говорил спокойно, и лишь подергивалось веко над правым глазом то ли от сдерживаемого волнения, то ли с намеком Денису, но Денис ничего не сообразил. Его несло:

— А лопата чья была, а лом? А кто бляшку зубами перекусил? Забыл? Ну, смеху! Да на безмене мы ж с тобой развешивали!

— Нет, нет, ничего не знаю, — мотал кудрявой головой Иван. — Наговариваешь, сват. Какое золото? Откуда? Бляшечку еще какую-то придумал!..

Бились с ним, бились, наконец, военком махнул рукой:

— Ладно. Раз такое дело, будем с тобой разговаривать в другом месте. Садись в машину, гражданин Горобец.

И тут поднялся вой. Заголосили его жена и мать, заплакали дети. Друзья и кумовья Горобца, которые до той поры молча наблюдали, навалившись грудью на каменный забор, вдруг, озверев, закричали Денису:

— Ты, охламон! Зачем честного человека оговариваешь? Семью осиротить хочешь?

— Братцы-товарищи, — прижимал к груди руки растерянный Денис. — Вот тебе раз, тыща одна ночь! Я ж не наговариваю, это ж действительно…

А сам Иван Горобец, отворачивая закатанные по локоть рукава рубахи и набрасывая на плечи пиджак, тем временем говорил:

— Ну, будет, будет реветь. Такого закона нету, чтобы человека безвинно от семьи отрывали. Поспрашивают и отпустят. Правда-матушка, она ж никуда не денется…

Очень тогда запомнился Бучме этот красивый мужик. И так он спокойно все отрицал, что даже подумалось: а вдруг и правда его Денис оговаривает?

— Ты, Стеша, — обращался он к дочери, — сколько я тебе раз наказывал, овец в терны не води, они там в колючках вовну теряют. Поняла? Смотри у меня. Не сегодня-завтра я вернусь. Ну, а вы чего воете, мама? Вы вот что — вы не забудьте пшеничку перевеять, мешок, что в сенях стоит. Вернусь, на мельницу повезу.

Но везти зерно на мельницу ему уже не пришлось.