Да, немного осталось в памяти таких влажных, зеленых летних месяцев, каким был июнь тысяча девятьсот двадцать шестого года. Часто шли дожди, и хотя в промежутках между ними солнце пекло во всю силу, степь даже на возвышенностях не побурела; всюду лоснились травы, из придорожных бурьянов нагло выпирали малиновые, пышные, с добрый кулак величиною головки татарника. В такую-то пору он шел степью — возвращался домой с хутора Дорошенко, где по заданию своей партячейки помогал крестьянам ремонтировать локомобиль. Он был моряк, служил в отряде канонерок, а последнее время, уже около года, работал котельщиком на керченской судоверфи. Зачеканить дыры в котле старого локомобиля оказалось не так-то просто. Он на это потратил четыре дня. На обратный путь крестьяне-тозовцы предлагали подводу, но у них как раз начался сенокос, каждая лошадь была на счету. «Обойдусь», — сказал Бучма.

Шел он босиком, голый по пояс и в мичманке, надвинутой на нос. Правая его рука отмахивала шаги, а левая, продетая локтем в ремень, удерживала за спиной рогожную кошелку. Его плечи, татуированные чертями, русалками и прочей мистикой, крыл крепкий шоколадный загар, на груди в курчавом волосе блестели капельки пота. Калило солнце, да и кошелка была не легка. В ней лежали узел с мукою, слесарный инструмент, бушлат, сапоги и поверх всего этого бугром выпирающего имущества — матросский полосатый тельник. Шагал вразвалочку, не торопился. Дело свое он сделал на совесть, и эта проходка была его отдыхом.

Где-то на половине пути его заставил обернуться гром, глухо зарокотавший за спиною. Эге! Во всю высоту мутноватого от жары неба вздымались и лезли друг на друга глыбастые облака. Сквозь духоту пронесся тугой и влажный порыв ветра, опахнул горячие плечи, рванул пыль из-под ног. Надо бы спрятаться, но куда! Голо кругом. Торчат камни на гребнях увалов, блестят по низинам соленые озера, зеленеют вблизи и голубеют вдали разбросанные там и сям поля озимых хлебов, и вся эта ширь, до самого моря, что угадывалось где-то в пространстве за волнистой линией горизонта, дрожит, струится и плавится в предгрозовой духоте. Ему-то дождь был не страшен. Он боялся, что намокнет и раскиснет мука, полученная за работу из тозовской кладовой. Оглядываясь, все прибавлял и прибавлял шагу. Скоро должно было показаться село Сокольское. Бучма надеялся поспеть туда раньше дождя. Наконец, замаячил вдали сокольский ветряк. Но еще ближе, в ложбине, у поросшего тростником озера, взгляду неожиданно открылся небольшой зеленый хутор. Хуторок что подарок. Обрадованный Бучма опустил наземь кошелку, быстро натянул на себя тельник, чтобы прикрыть от людских взоров дурацкие свои татуировки, и поспешил к хутору.

Его появление там оказалось кстати. Хозяева только-только свалили во двор подводу с сеном и всей семьей распихивали его куда попало, спасая от надвигающегося дождя. Бучма с ходу принялся помогать. Трех-четырех его охапок хватило, чтобы завалить в хате сенцы до самого потолка. Туда же таскал сено и хозяйский сынок, шустряк-мальчишка. Он вынырнул из-под руки Бучмы и уставился на него изумленно: откуда взялся такой? Сам хозяин при виде неожиданного помощника весело загоготал: «Во! Давай, море, дав-вай!» Моложавым лицом, рыжим чубом и узкоплечей фигурой хозяин походил на подростка, но в работе был хваток, — с хрустом насаживал на вилы спластованное пудовое беремя и через колено, всем телом откидываясь назад, взметывал его к окошку сарая. Там сено подхватывала раскрасневшаяся молодая женщина с растрепанными косами. Другой мальчонка, поменьше, тянул в сарай корову. Корова шалила и, казалось, не прочь была войти, но сперва хотела попробовать новины. Третий малец ворочал граблями — тоже пыхтел, помогал.

— Тикайте в хату! — закричала хозяйка, когда по земле двора, пятная ее, защелкали тяжелые капли.

Мальчишки, а с ними и Бучма, смеясь, начали протискиваться в дверь, впопыхах заваленную сеном. Кое-как протиснулись. На лавке стояло ведро с водой, — Бучма зачерпнул попить, и мальчишки сразу выстроились за ним в очередь. Хоть и хуторские, они были не из боязливых, гость им глянулся. Да и ему понравилась вся эта молодая семья. Жили они небогато. Посуда на лавке стояла сплошь глиняная, на широких полатях в головах, кроме единственной подушки, лежала свернутая валиком шинель; стекло керосиновой лампы, висевшей над столом, было подклеено бумагой. Но, видать, ко всему привыкнув, тут из-за малости не горевали. У всех мальчишек — улыбки до ушей и живость, и сметливость в глазах. Все были рыжие, мелкого калибра, как и отец. Лопоухий, в неподпоясанной и пропотелой на спине гимнастерке, он вошел в хату и протянул гостю руку: «Здоров, море!»

Маленькая рука его оказалась на удивление крепкой.

— Ты здесь, часом, не по артельному делу? — спросил он, вглядываясь в лицо Бучмы с выражением той лукавой проницательности, которая, вроде бы, видя человека насквозь, разрешает ему и соврать.

— Нет, — улыбнулся Бучма. — Не имею таких полномочий. Я дорошенковским мужикам котел в локомобиле латал, теперь вот домой топаю.

Хозяин то ли поверил, то ли нет, — сказал весело:

— Ну, куда ты и откуда идешь, это твое дело. А что к нам зашел — молодец. Катерина! Вот человек, если бы не он, плавала бы половина твоего сена в озере. Сходи, мое сердце, к бабе Мигуле!

Проворная, румяная его жена расставляла на столе посуду, резала хлеб. На слова мужа она ничего не ответила, вейнула подолом по хате туда-сюда и подошла к столу, смеясь глазами, вытирая полотенцем бутылку.

Хозяин вслух ничем не отозвался на такое волшебство, только приосанился и горделиво взглянул на гостя: мол, чувствуешь, как мы с полуслова понимаем друг друга?

Обедали при открытых дверях. Примяв сено, мальчишки лежали на нем все трое, каждый с куском хлеба, жевали и смотрели, как дождь лопочет и скачет по двору. Запах сена и теплой мокрой земли наполнял хату.

— Наверно, придется мне заночевать у вас, — сказал Бучма, подбирая коркой остатки яичницы со сковороды.

— Не сомневайся, — подтвердил хозяин. — До вечера будет хлестать.

После второй чарки он признался, что, хотя и неплохо тут живется, есть у него намерение переехать поближе к Керчи, в Капканы, и заняться там рыбальством. Надо: хлопцы растут, им школа нужна. Из этих соображений.

— А кроме того, — говорил он, — я же, можно сказать, потомственный пролетарий. Мой дед был скалянин, резал камень в Аджимушкае, там у него и хата была, да завалилась. Отец всю жизнь рыбалил на проливе. Погиб в девятнадцатом. Мы с ним партизанили вместе у Сергея Татаринова в отряде. Слыхал? Ну, вот, в ту ночку, когда мы из скалы вышли и на станцию кинулись, кадюки моего батю из пулемета срезали. У них там бронепоезд стоял. Татаринову попало по ногам, а бате — поперек груди. Схоронил я батю, как смог, и ходу в степь. Очутился аж тут, у Катерины. Скажи, Катя, на кого я после скалы был похож? Одни глаза да зубы светились. Она меня пригрела, обмыла и… Стал я таким манером крестьянствовать. Слов нету, здесь неплохо, а все же не лежит душа к хуторской жизни! Да, да, жинка, ты на меня не смотри. Летом еще так-сяк, а зимой? Не Денис я буду Митрофанко, а трепло самое распоследнее, если не вытащу семью из этого сурчиного кутка!

Ни с того ни с сего, а, может, для одной лишь убедительности, он проворным жестом оттянул распахнутый ворот гимнастерки и показал на плече шрам, величиной с копейку — след пули.

— Это меня один бандюга выделил, когда мы его с чердака ссаживали. Так что ты, браток, насчет меня не сомневайся!

Пообедав, они закурили. Денис свернул цигарку из железной коробочки Бучмы, а Бучма из его кисета.

— Крепковат, — задавленным голосом, со слезами на глазах проговорил хозяин. — Где ты набрал такого?

— У нас на верфи у одного парня батько табаком занимается, — сказал Бучма. — Мы там коммуной живем. Что у кого есть — в общий котел.

— Коммуной? — так и вскинулся, загорелся интересом Денис.

И пришлось Бучме в свой черед рассказывать. Живут они семеро холостых слесарей и котельщиков на старом, давно списанном пароходе. В носовом кубрике. Заработанные деньги — на всех. То же и одежда, обувь. К примеру сказать, задумал пойти с девушкой в кино — бери у товарищей любую рубашку или штаны, или сапоги. Разувай любого прямо на палубе. А если на берегу, то там дело добровольное. Такой уговор. Но еще не было случая, чтобы кто-нибудь чего зажилил. Работать, правда, приходится по десять да по двенадцать часов, потому что сейчас на судоверфи главная задача — дать рыбакам плавсредства. Не хватает их! В двадцатом году Врангель дознался о связи рыбаков с красными войсками и приказал уничтожить все лодки и фелюги. А когда его окончательно прижали, все мало-мальски годные суда увел с собой в Турцию. Так что работы — только успевай. Кроме того, надо и на село наведываться Вот как с этим локомобилем: поставить его на ноги, чтобы люди не молотили хлеб цепами, — это ж общий интерес.

— Правильно! — сказал хозяин. — Еще выпьешь?

— Хватит.

Бучма поднялся из-за стола. При этом он своей крупной, стриженной под ерша головою слегка стукнулся о деревянную коробку часов, висевших на стене. Богатой, затейливой работы были эти часы, неожиданные в хате Дениса Митрофанко.

Перехватив его взгляд, Денис пояснил:

— Моего деда добро. Он у какого-то вора в карты выиграл. Так, висят для красоты. Не ходят и никогда не ходили.

— Почему?

— А спроси их! — пожал плечами Денис.

— Ну-ка сними, я их посмотрю.

— С дорогой душой! Все равно от дождя деваться некуда. — Сняв часы, хозяин у порога сдул с них пыль и положил на стол. — Вещь ценная, ручной выделки, теперь такую редко где увидишь.

Кроме крупного, был у Бучмы и кое-какой мелкий инструмент: он достал из кошелки плосконосые щипцы, отвертку и перочинный нож на четыре отделения. Повернув часы боком, щипцами начал сворачивать латунные гайки, на которых держалась задняя крышка. Мальчишки с открытыми ртами наблюдали за его работой. Двое из них уселись за столом, а младший примостился на колене у отца, и если Бучма протягивал руку за инструментом, все глаза с глубокой серьезностью провожали этот жест; если клал гайку, все на некоторое время задерживались на ней взглядами, и опять вытягивали шеи, стараясь заглянуть к нему в самые руки. При этом любая его гримаса или движение бровей тотчас им передавались, будто они сами работали. А Денис, с мальцом на колене, продолжал беседу:

— Дураку ясно, ежели переезжать в Капканы, надо покупать лодку. Без лодки там не житье.

— А на какие гроши ты будешь переезжать в Капканы и покупать лодку? — вмешалась в разговор жена; она ополаскивала посуду в углу на лавке.

— Как на какие? — соколиными глазами поглядел на нее супруг. — Хату продадим, раз. Урожай обмолотим, лишек побоку, два. А там, смотришь, еще резервы подойдут.

— Молчал бы ты со своими лезервами! Ото дали тебе землю, сиди на ней и не рыпайся.

— Ладно, жена, не будем спорить, — сказал Денис. Проговорил он это столь внушительным и солидным тоном, что жена взглянула на него с удивлением, но тут же усмехнулась и снова загремела посудой.

— Охота тебе языком молоть! — бросила она.

Видно было, что, хотя они и поругиваются, и порой Денису достается, в отношениях у них лад и любовь. Грешным делом, Бучма даже подумал, как она, такая красавица, вышла замуж за щуплого, незавидного и, судя по всем его повадкам и речам, не очень-то и серьезного мужика. Одно у него было бесспорное достоинство — веселость. Знать, ею-то и брал.

— Ничего, — говорил он, покачивая мальца и в то же время хитровато подмигивая гостю. — Ты, главное, жинка, в панику не ударяйся. В один прекрасный день я подам команду — и марш, фью, с присвистом, соловей-пташка!

— Балаболка ты, — отвечала жена. — Хвастун и гуляка, где ты взялся на мою голову! Днями хорек трех курей задавил, прошу, сделай ловушку, поймай, а ему байдуже. До сих пор делает!

— А зачем? Его, наверно, уже и близко нету, того хорька. Не слышно вторую неделю. Вот если он еще одну курку задавит, тогда, конечно, будем воевать.

Бучма с усмешкой слушал их шутливую перебранку.

Часы оказались самого простого устройства, недолго он с ними и возился: там-сям ковырнул отверткой, подскоблил лезвием ножа, выдул из колесиков личинку какой-то комахи, протер ближние шестеренки, собрал, завинтил крышку и сам повесил на стену. Качнул маятник. Пошли. Однако они словно прихрамывали, чувствовалось, вот-вот остановятся. Бучма подровнял коробку, чуть опустил диск маятника на штыре и снова колыхнул пальцем.

— Вот теперь будут идти, — сказал он.

«Тик-так, тик-так, тик-так», — смело и четко заговорили часы. Они ожили, и вся семья завороженно смотрела на поблескивающий в неспешном ходе маятник и прислушивалась к новому в этих стенах звуку. Меньший мальчонка даже глаза на минуту прикрыл, затрепетал короткими ресницами, впитывая в себя это ладное тиканье, и засмеялся.

— Ну, спасибо, — сказал хозяин. Его проняло чуть не до слез. — Ведь воскресли, а? Ах ты ж, боже мой, — идут! Завтра я у свата узнаю точное время, и будем жить по часам. Это ж страх, как подумаешь, сколько у нас зазря времени пропадало! Теперь, Катерина, будешь ставить тесто — замечай стрелки. Заметила и гуляй себе, нечего сторожить дежу… Да-а, что значит рабочие руки! С такими руками вовек не пропадешь. Ты где учился, у каких мастеров?

…Уже утихла семья, белея головами на скатанном полушубке, посапывали мальчики, спала уставшая за день мать, а Бучма с Денисом под мерное тиканье часов все разговаривали, исповедовались друг перед другом, и сон их не брал.

— Хочешь, я тебе одну штукенцию покажу? — неожиданно спросил Денис, вперяя в гостя веселый и отчаянный взгляд. Костлявая его рука вцепилась Бучме в плечо и крепко встряхнула. — Хочешь?

— А может завтра? Спать уже пора.

— Успеешь! Сиди! — Хозяин встал и решительным шагом направился к дверям. У порога он обернулся и покивал гостю пальцем. Сиди, мол! Своей простотой он Бучме нравился, и в текущей политике они были одинаковых мнений, да не стоило пить на ночь глядя. Когда он вышел, Бучма оглянулся на полати, где спала семья; подкрутил в лампе фитиль. Тихие минуты поплыли над сонной хатой — лишь постукивали часы и слышно было, как в луже за окном изредка булькают срывающиеся с крыши капли. «Чудак-человек, — подумал Бучма. — Что это за штуку ему вдруг загорелось показать?»

Хозяин вернулся в хату. Прикрыв за собой дверь, посмотрел на гостя весело.

— Давай лапу, море, ну!

Размахнувшись, он влепил в пятерню Бучмы свою руку с каким-то жестким предметом. Свел его пальцы в кулак и крепко зажал.

— Это тебе за часы. Заховай и ни о чем не спрашивай.

Бучма все же посмотрел. Отражая и дробя свет керосиновой лампы, на ладони у него лежал желтый обручик, свитый из двух граненых проволок. На его сведенных концах два зверя щерили друг на друга раскрытые пасти. Обручик не очень-то и блестел, кое-где в его переплетениях чернела грязь, но вес внушал почтение.

— Золото? — спросил удивленный Бучма.

— А хоть бы и так. Клади в карман!

— Нет, погоди, Денис Иванович. Что значит клади в карман? Ну тебя к лешему с такой цацкой. Жинка проснется, она даст нам чертей. Это же, небось, ее браслетка?

Дениса перекосило.

— Тьху! — сплюнул он. — Да разве я свою Катюху обижу? Бери, пока я не передумал. Берн, невесте своей подаришь! Не сомневайся.

* * *

Утреннее расставание было поспешным и неловким. По крайней мере, таким оно показалось Бучме. Он все старался заглянуть в глаза Денису, не жалеет ли, но тот, как всегда, смеялся и балагурил и даже незаметно кивнул на жену: смотри, при ней не ляпни. Стало быть, не жалел.

— Ну, будь здоров, море. — сказал Денис, выводя Бучму за калитку. — Ничего не забыл? — Он хлопнул по кошелке. — Топай! Так напрямки и чеши. А осенью я тебя в городе найду. Если наша дружба не заржавеет, будешь сыт, пьян и нос в табаке.

— Хвастун ты, хвастун несчастный! — с сердцем сказала и рассмеялась Катерина.