Но, видать, такая уж ему сегодня выпала планида: когда, распрощавшись с Лукой Ивановичем, он пошагал по улице, впереди из переулка вдруг показалась компания с бубнами и гармонью. Гармонь играла полечку, ей со звоном подгромыхивали два бубна, и этой музыкой крутило и подгоняло пять-шесть развеселых женщин, пляшущих с ойками и припевками кто в дробь, кто в перепляс. Он усомнился было, кирюхинская ли это компания, но за каруселью пляски разглядел «батькову карету» и понял, что точно, кирюхинская. По местному старинному обычаю, если со двора выдавали вторую дочку, гости после отъезда молодых везли веселеньких отца и мать в ближнюю болотину и с шумом, смехом их там вываливали, а потом привозили домой и, отмыв, переодевали во все новое, для новой жизни. Жукову однажды привелось гулять на такой свадьбе: была потеха! И сейчас он, заулыбавшись, воззрился во все глаза. Интересно, куда в этот раз катали старых? До болота далеко, а к морю на такой карете не съездишь. Знать, их разок-другой окунули возле колодца, в луже, где хлюпаются утки. Эх и хороша ж была карета — старая, кривая тачка на петляющих и вот-вот готовых соскочить с оси колесах! Над нею был шатер из мелкой, в клочья изодранной сети, украшенной цветными лентами и с веником наверху.

Везли карету трое здоровенных, хоть уже и староватых молодцов. Бабы-погонычи нахлестывали их с двух сторон чем попало — «жеребцы» взбрыкивали, ржали и гарцевали: карету трясло, как в лихоманке. Из-под шатра доносились жалобные вопли.

Жуков посторонился, пропуская компанию. Но тут к нему подлетела одна из плясавших молодок, рыженькая Ульяна, с которой он гулял еще до военной службы и, растрепанная, горячая, подхватила его под руку:

— Ах ты ж, золото мое самоварное, да еще и с букетом! Ну, спасибо! — не успел он и слова вымолвить, как его цветы посыпались на карету, а Ульяна закричала: — Гей, дохтор! Бегом сюды, послухай, чи не хрипит у хлопца в грудях?

Будто из-под земли появился «доктор», пьяненький рыбак в матросских клешах и с полотенцем на голове. Он приложил к Тимофеевой груди волосатое ухо и объявил испуганно:

— Ой, хрипить! Дать ему лекарства!

Жукову сунули в руки граненый стакан, набулькали в него белого пахучего вина и раскрыли перед ним кошелку с пирожками и рыбой:

— Выпей, добрый человек, за здоровье наших отца-матери!

— Здоровья им до самой смерти, а так же и всем вам, дорогие земляки! — проговорил растроганный Жуков и осушил стакан. От крепкого вина взор его затуманился. Он вздохнул, закусил, и показались ему эти люди родней всех на свете.

— Погоди, корешок! — сказал он высокому и гибкому, как лозина, парню, которому Ульяна совала в руки кошелку, наказывая бежать за вином. — Ты в магазин? Возьмешь там и на мою долю… — И хоть был Жуков скуповатым, копейку всегда берег и не видел в этом ничего зазорного, тут он полез в карман и, сколько взялось за раз бумажек, рублей двадцать, столько и вручил парню: — Держи!

Ульяна засмеялась и чмокнула Жукова в шершавую щеку. Он хотел было взять ее под руку, но она вывернулась, снова пошла плясать, а перед ним вдруг собственной персоной возник Степан.

— Тимка, Тимоха! — заорал он, обнимая и тряся Жукова. — Я ж говорил, не миновать нам сегодня с тобою песни петь!

Оказывается, в больницу к приятелю его по неизвестной причине не пустили, и, пока Жуков пешим ходом одолевал дорогу, Степан уже успел здесь нагуляться.

И закружила Жукова свадьба.

Гуляли во дворе. Картошка с широких блюд шибала паром в провисший над столами тент, горячим ароматом дымилась гусятина, через край глиняной миски валились тяжелые, облитые сметаной голубцы, и все графины, бутылки были наполнены до самых горл белым и красным вином. После улицы народ зашумел с новой силой. Сидя у края стола, отец невесты Кирей, сам еще крепкий, чернобровый, тихим голосом жаловался Жукову на молодых, — не шибко жаловался, а так, по традиции, мол, уехали в Старый Крым, не захотели жить в родительском доме, а дом-то вон какой, всего лишь десятый год, как построен, и все имущество, ковры, мебель, посуда — все до останней ложки им отдавалось, владейте! Нет, подались на чужую квартиру. В город. Тут, мол, сонное царство. А нет того понятия, чтобы заглянуть лет на пять вперед!.. Хоть бы кто сказал, в кого они такие бестолковые уродились.

Жуков слушал вполуха и, некстати усмехаясь, косил глазом на белую стену дома, размалеванную свадебными шутками. Чья-то размашистая и вроде бы неумелая рука отчебучила углем на стене кривоногого, с тонкой шеей человечка, — слезы градом катились по его круглому лицу. «Братик Сережа оплакуить свою родную сестричку Олю», — объясняли загогулины. На другом рисунке был изображен отец. Не такой, каким он сидел сейчас, выкупанный, влажно причесанный, в белых шерстяных носках и тапочках, а босой, с растопыренными на ногах пальцами, с рюмкой в руке и ртом, улыбающимся от уха до уха: «Отдал вторую дочку в дальний край, пью-гуляю, сам черт мне не брат!» Но чудней всего было третье изображение, на стене летней кухни. Бог знает как приделанная, на ней красовалась настоящая петушиная голова с гребнем, вместо рук раскинулись наполовину ощипанные крылья, ноги тоже были настоящие, с когтями и шпорами.

— Это моего зятя так отделали, — пояснил Кирей, перехватив смеющийся взгляд Жукова. — Он у меня, как тут наши говорят, с-сыльно ан-ти-лигэнтный!.. А помнишь, Жуков, как ты меня «на бугая» посадил? Помнишь? Надо же было так меня объегорить! Долго я на тебя зуб точил, а теперь, эх, где наша не пропадала, достань-ка вон ту пузатенькую!

Жуков смеялся. Конечно, он помнил. Давно это было. В ту пору колхозу до плана оставалось каких-нибудь тридцать-сорок центнеров, и тому, кто эти последние центнеры добудет, председатель обещал премию. Капитан сейнера, на котором плавал Жуков, хотел утром идти к кубанскому берегу, под обрывы, — такой вымпел бросил ему летчик-наводчик. На вымпеле, как всегда, была приписка: «Прочти и передай товарищу». И капитан передал Кирею, своему соседу, с которым они борт о борт стояли у причала. Спросил: «Пойдешь?» Тот ответил: «Да надо бы». Вроде с зевком ответил, но в самую рань, едва начало сереть, его около причала уже не было — первым сорвался. Видя такое дело, Жуков посоветовал капитану не торопиться, а выйти на пролив и поглядеть, не стоит ли рыба под старой дамбой: после войны там хотели строить мост и в воде остался глубокий уступ, — при низовом тяжелом течении под тем уступом должна отдыхать рыба. А течение работало как раз такое.

На проливе заглушили машину, и Жуков с хлопцами пошел баркасом к этому хитрому месту. «Стоп, ребята, суши весла». А сам взял свое весло и торчком опустил в воду по самый валек, — опустил и прижался ухом к вальку. Ага! Будто кто по лопасти пальцами тихонько постукивает: тук-тук, тук-тук-тук… Точно, есть рыба. Течение проходит над ней, а она в затишке — отдыхает. Надо делать замет. Сделали один — хорошо. Другой — тоже неплохо. На третьем глядь: из-под кубанского берега что есть духу бежит назад Кирей. Не взял он там ни единой рыбинки, «сел на бугая», ну и, конечно, когда увидел у соперника полные сети, начал так ругаться, что его слышали и на Черном море и на Азовском!..

Да, приятно было Жукову вспомнить про это.

— Были ж когда-то и мы казаками! — сказал Кирей, наливая из пузатенькой.

— Рыбы усе меньше и меньше, а живем усе лучче и лучче! — по-своему ухватив нить разговора, подала крепкий голос сидящая около Кирея толстуха с тройным подбородком и с голубыми бусами на необъятной груди. Ее заколыхало смехом: — Ха-ха-ха-ха! Чи не так я кажу, Кирей Пантилеевич?

— Так, моя дорогая, так…

— Отож! Я кажу, лучче б ото собрали все гроши, що на подарки, да все в одну кучу да купили им оперативную квартиру. Или хоча б машину. А то що толку с тых вытребеньков? Одна добра гулянка и, цыть, кума, сервиза нема! Ха-ха-ха-ха!

Жуков силился вспомнить, откуда он знает смешливую толстуху, но так и не вспомнил. Его отвлек Степан, по-братски обнимавшийся с каким-то нездешним юношей в очках. У юноши были легкие светлые кудри над прыщеватым лбом и неожиданно темный пушок на верхней губе и подбородке.

— Только скажи слово, я для тебя все сделаю, — внушал ему Степан веру в свое могущество. — Для тебя? Эх, друг!..

— Спасибо, я очень рад, — ломким голосом отвечал паренек. — Это просто удача, что я с вами познакомился. Понимаете, тут такое дело… Мне нужен такой человек, рыбак, чтобы с ним откровенно… Чтобы с глазу на глаз! Понимаете?

— Ну, ну, не тушуйся! — подбадривал его Степан. — Ты прямо говори, тебе сетка нужна? Сколько метров — тридцать? Сорок? Я сделаю.

— Какая сетка? — не понял юноша. — Никакой сетки мне не нужно, я насчет… Ну, понимаете, мне газета дала задание написать очерк о рыбаках. О достойных людях…

— А-а, вот оно что! Ясно. Чего ж ты сразу не сказал? Это с превеликим удовольствием. У нас что ни рыбак, то передовик и новатор, сам два года на доске висел. Доставай блокнот. — И Степан начал называть фамилии, загибая свои трудовые, корявые пальцы. На третьем пальце он призадумался и вдруг, увидев перед собой Жукова, обрадованно воскликнул: — Га, вот кто нам нужен! Хоть он давно уже не нашего колхоза, но тоже знаменитый. Тима, будь другом, расскажи молодому человеку, а то мне, понимаешь, некогда, горло пересохло. А, Тима? Ты ж Собакарь, на рыбе собаку съел!

Парнишка обратил на Жукова свои чистые восторженные глаза. Было видно, что он полюбил знаменитого рыбака с первого взгляда. Жуков усмехнулся. Захотелось сказать этому сосунку что-нибудь доброе.

Но тут к плечу Жукова притиснулась чья-та пышная грудь, — рядом не села, а упала на скамью жаркая и румяная от пляски Ульяна.

— Что-то редко ты у нас показываешься, — сказала она, обмахиваясь платком. — Должно, на вашей стороне рыбы много, все на лову пропадаешь.

— Много не много, а ходили днями под Опук, взяли камбалы корзин с десяток, — сказал Жуков, сам удивляясь своему хвастовству.

— Ну, от. А наши рыбаки на берегу штаны протирают.

— Не бреши, Улька, — заступилась за местных рыбаков толстуха с голубыми бусами. — Старики, с которых песок сыплется, те сидять, а молодые все ж таки ходють.

— Так если б они по рыбу ходили!

— Неважно. Гроши ж домой несуть? К примеру, Васька Оляляй цим летом ще й рук не замочил, а шо ни месяц, то две сотни домой приносить.

Жуков посмотрел вопросительно на Ульяну. Она покивала:

— Да, да, это правда. Тут наши три сейнера упряглись возить искателей, которые насчет дамбы. Установки ихние бурильные с одного места на другое перетаскивают, бригады на берег свозят, ну, и этих, которые течения замеряют, как их…

— Гидрологов, — подсказал Жуков.

— Да, их тоже. Так нашим хлопцам, сам понимаешь, выгодно. До осени повозят, а там начнется путина, пойдет своя копейка. Слава богу, что к нам этих искателей занесло. Да и хлопцы все хорошие, порядочные. Они до нас уважительно, мы до них… Глянь вон на тот край стола. Видишь, лобастенький сидит, темнобровенький, до Климента похилився? То из их компании, тоже искатель. И между прочим, холостой. Ой, гляди, Тимка, пока ты чухаешься, тут эти искатели всех девок позабирают! А что? Хлопцы неплохие.

Поглядел Жуков на темнобрового молодого человека, красивого, уверенного в себе, и его будто кольнуло ревностью: «Ну, конечно, раз выгодно, по две сотни отваливают, то уже и друзья. И думать ни о чем не надо…»

— Тимка, чего ты набундючился? — закричал Степан. — Или тебя чаркой обнесли? Эй, бабы, налейте ему и гайда танцевать! Тимка, ты мне скажи, сносил ты мою рубашку или не сносил? Я твою два лета таскал. Помнишь, девятого мая на Митридате?

— Сносил, сносил, — нехотя ответил Жуков.

— Сейчас моя рубашка на тебя бы не налезла, га? Вон тебя как за эти годочки разнесло!

Это Жукову уже совсем не понравилось. Он погрозил Степану и начал выбираться из-за стола. На время примолкшая музыка заиграла снова, начались танцы. Толстуха, не сходя со своего места, замахала платочком, запокрикивала:

— Гей, куме, не журысь, туды-сюды повернись!

И Жуков почувствовал, как легчает его грузное тело, ноги просятся в пляс. Разве не плясал он когда-то? Еще как! Была не была — одну руку на шею, другую на отлет. «Эх ты, милая моя, загубила ты меня!» — с молодецкой усмешкой ударил он трепака и вполприсядки и вперебор, так что земля загудела и зашатался на тонких столбах брезентовый навес.

Лихой у него был выход, да надолго его не хватило, — зашлось сердце, задохнулся и, весь красный, сокрушенно махнув рукой, вернулся он к своему месту за столом. Но зато, когда начались песни и он стал подтягивать своим мягким, глубоким, дрожью прохваченным басом, на него все заоглядывались, закивали одобрительно и сладкая волна подступила к сердцу.

Тут он и выплыл, могучий его бас, из самого нутра широченной груди. Пел Жуков и орлом глядел, будто сам Стенька Разин, еще Ульяне подмигнул. Она смотрела на него со страхом и восхищением.

Хорош был тенор и у того чернобрового гидролога, что сидел на другом краю застолья, — хоть издалека, а все же сумели они подладиться, пели, не сводя друг с друга гордых взоров, и забыл Жуков всю свою неприязнь. В конце концов они оказались рядом и, руки на плечах, пели вместе «По диким степям Забайкалья…», «Рябинушку» и редкую песню, которую Жуков почти не знал и только подтягивал в конце куплета: «Вьется, вьется вдаль моя дороженька».

Потом они достали сигареты, и, прикурив от поднесенной спички, Жуков сказал:

— Слушай, товарищ, не знаю, как тебя…

— Валентин.

— Ага! Ну, а меня Тимофей… Тут такой вопрос. Извини, конечно. Я насчет дамбы.

— Опять насчет дамбы? — засмеялся Валентин.

— Да, опять… Ты гидролог? У нас тут было совещание. Ну, ты знаешь. Разговор с двух сторон: одна — это авторы проекта, другая — рыбаки, чтобы, значит, выяснить, что из этого дела получится. Был и я на том совещании. Скажу тебе честно, хотя было много речей и народ выступал в общем-то неглупый, а полной ясности у меня не осталось. Говорили, например, что из-за дамбы приток черноморской воды в Азов уменьшится и уровень Азова упадет этак сантиметров на тридцать-сорок. Ну, где в прикидке тридцать-сорок, там окажутся и все полметра. Вроде немного. Но что при этом станется с кубанскими плавнями? Ведь берега отойдут ой-ой-ой! А там рыба, там птица. Это учитывается?

— Все учитывается. Ничего особенно страшного с кубанскими плавнями не произойдет. А вы сами, лично, высказывали на совещании свои сомнения?

— Я? Нет, — признался Жуков.

— Почему?

— Ну, почему, почему… Не каждый умеет выступать. Я, например, вот так, с глазу на глаз еще могу поговорить и спросить, если чего непонятно, а когда передо мной сила народа и все на меня смотрят — теряюсь. Не каждому это дано.

— Напрасно, — упрекнул Валентин. — Столичные специалисты могут всего и не предусмотреть.

— Вот-вот, — обрадовался такому пониманию Жуков. — Эта дамба для них один из объектов. А для нас это жизнь. Не дай бог!

— Вы против дамбы?

— Нет, я не против. Но я хочу знать и знать твердо, что это даст, какие будут последствия. Вот вам — все ясно? У вас нет никаких сомнений?

Гидролог хотел ответить, но тут подошел Степан и обнял их за плечи.

— Тимка, брось, не морочь голову себе и людям! — сказал он. — Наше дело телячье. Прикажут: роби — будем робить. Прикажут: сиди — будем сидеть. Не прокормит нас море, так прокормит научно-техническая революция. Не пропадем! Верно я говорю, товарищ гидролог?

— С такой философией и за сто лет не состаришься.

— А чего ж нам горевать? В министерстве умных голов много, нехай они за нас думают. А мы давай споем. Тимка! Ты же слышал деда в автобусе? Самое время петь панихиду по Азовскому морю, — вот и давай споем!

Дирижируя бутылкой пива, он затянул на дьяконский лад:

— Как там дальше, Тимка? Э, ну вас к дьяволу! Вы думаете, я пьяный. Но если чайка… если чайка с моря летит на свалку и гребется в мусоре, как та ворона… Все эти балачки про дамбу — в пользу бедных. Кончен бал, туши свечи. Вот он вас слушает, ему интересно, — Степан подмигнул давешнему пареньку, пристроившемуся рядом на стуле. — Давай, корешок, набирайся ума. А я пойду. У меня, гм, щось у горле деренчить, надо горло промочить!..

— Веселый гражданин, — с иронией посмотрел ему вслед гидролог.

— Придуривается, — успокоил Жуков. — Не обращайте внимания.

И они вернулись к прерванному разговору. Гидролог сказал:

— Вы спрашиваете, все ли мне ясно с дамбой. Ну, как тут… В любом проекте есть риск. О геологии и прочем я судить не берусь. А что касается течений, регуляции водного обмена между морями, тут можете не сомневаться. Дамба сослужит хорошую службу. За качество своей работы я голову могу положить на плаху. И я точно знаю, что лет через восемь соленость Азовского моря достигнет уровня, который необходим.

Жуков хмуро кивал.

— Да, да. Только через восемь лет после того, как ее построят. А строить ее тоже будут лет пять, шесть…

— Не меньше. Понятно, не для нас это затевается, а для наших детей.

— Само собою, — пробормотал Жуков.

Он взглянул на юношу. Тот слушал, облокотясь обеими руками на спинку стула, и столько сочувствия, почти страдания было в его лице, в нетерпеливом жесте, которым он поправлял плохо державшиеся на переносице очки, что Жуков грустно ему усмехнулся и сказал:

— Значит, пятнадцать лет будем ждать у моря погоды. И лишь потом что-то начнет проясняться. Во, брат, как!

Юноша вдруг покраснел и заговорил поспешно:

— Знаете, я недавно был на Северо-Крымском, где выращивают рис. Мне сказали там, что почти тридцать процентов днепровской воды, ну, что в канале, спускают после орошения в Сиваш. Так неужели нельзя эту воду перебросить в Азовское море? А? Если взять днепровские тридцать процентов, отрегулировать сбросы на Дону и Кубани… Тогда и без этой дамбы обойтись, наверно, можно.

— На сбросы надеяться нечего, — хмуря высокий лоб, сказал гидролог. — Вы знаете, сколько кубов составляют в сутки эти тридцать процентов?

— Нет, не знаю.

— Это сущая чепуха. К тому же в сбросовой воде много ядов. Не годится ваш проект!

Парнишка сразу увял и поник. Он так огорчился, что, казалось, слезы готовы были брызнуть из его глаз.

— Как тебя зовут? — спросил Жуков и потянулся к графину с вином.

— Костя.

— Давай, Костя, нальем по сухарику.

Рассеянно чокнувшись с Жуковым и гидрологом, Костя отхлебнул из стакана и проговорил в отчаянии:

— Проклятые яды!..

— Ну, ну, не вешай нос, — сказал ему Жуков. — Между прочим, братцы, на днях я еду в Москву и там загляну в наше министерство. А что? За спрос не дают в нос! И я вам обещаю, что такой разговор насчет дамбы я там обязательно проверну. Не веришь? — встретил он заискрившийся смехом взгляд гидролога. — Думаешь, если я в горкоме смолчал, то и… Ошибаешься. Там я молчать не буду. Ты давай, Костя, придвигайся к столу. Ты сам откуда? Симферопольский?

Велико было у Жукова желание поговорить с этим парнем по душам, расспросить его об отце-матери, о планах на будущее, но тут из застольного гомона выхлестнулся женский поющий голос, и Костю потянуло к песне, он затих, подпер кулаком кудрявую голову; Жуков не стал мешать. Да и его самого взяла за живое незатейливая, смутно знакомая песня про молодуху, брошенную забулдыгой-рыбаком:

Жуков узнал голос — приподнялся, посмотрел, — точно, с ладонью у щеки, горестно покачиваясь, пела рыженькая Ульяна. К ней присоединилось еще несколько женщин, и старинный протяжный напев зазвучал в негромком хоре так хорошо, что все заслушались и примолкли.

Кончилась песня. Тяжко вздохнулось Жукову. Обняв правой рукой Костю и откинув на стол сжатую в кулак левую, он сурово забасил: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» И все, сколько было за столами народу, на полную силу подхватили:

От могучего этого пения все разом оглохли, никто не слышал ни своего голоса, ни чужого, только видели открытые рты да набухшие на шеях вены, — воздух стонал; кошка, до того бродившая под ногами, взлетела на конек летней кухни и смотрела оттуда в ужасе, выгнув горбом спину и подняв хвост трубой. Песня неслась над крышами, за переправу, за дальние холмы, и, должно быть, в эту минуту не один жуковский житель, оторвавшись от своих, дел, усмехался: «Вот гуляют у Кирюхи так гуляют!»

На заходе солнца Жуков, изрядно потяжелевший, выбрался на лавочку у ворот кирюхинского дома. Со стыдом и раскаянием вспомнил он про антенну для Марии, — хотел посмотреть время, но часов на руке не было. Вспомнив и ухмыльнувшись, он двумя пальцами выудил из правого кармана новое свое обзаведение — весьма потертые часики марки «Победа» на жиденьком ремешке. Это были Костины часы. Они поменялись. Чуть не силой он заставил Костю обменяться — отдал ему свои пылевлагонепроницаемые, с календарем, а у него взял эти. На память. «Золотой ты мой парнишка, — улыбался он, безуспешно пытаясь застегнуть ремешок на руке. — Салага еще, стихи пишет». Поискав под ногами, Жуков нашел какой-то ржавый гвоздь и начал прокручивать дырку на самом конце ремешка, потому что старых дырок ему не хватило. «Гидролог этот, Валька, тоже ничего парень, — продолжал он размышлять. — Добросовестный, дело знает. А Степка баламут. Ох, и баламут! Удивительно, сколько в одном человеке всего уживается. И так всюду и везде. Нет ничего на свете ни большого, ни малого, что было бы только хорошо или только плохо. И дамба — то же самое».

Так у него плелось и вязалось одно с другим, пока он, сидя в расстегнутой чуть не до самого низа рубашке, ржавым гвоздем прокручивал в ремешке дырку и пристраивал Костины часы на своем мосластом запястье.