От поселка Войково до Жуковки идти было еще порядочно — через Капканы, Опасное, мимо развалин турецкой крепости Ени-Кале, через Порт Крым, и, шагая по шоссе, где с левой стороны вздымались закопченные корпуса металлургического завода, а справа, за обрывами, расстилалась штилевая, посверкивающая бликами гладь пролива, Жуков отдался воспоминаниям о тех днях, когда был желанным гостем на любом керченском сейнере.

Неплохо бы и Марусе услышать те слова, что сказал о нем Степан. Это правда: до военной службы он считался одним из лучших наводчиков на рыбу, и везде его знали. Он был рыбаком «от пупка», с деда-прадеда. И это ненароком вспомянутое Степаном прозвище «Собакарь» — чисто рыбацкое. Кто не в курсе, тому вроде ругани, а на самом деле почет, потому что собакарем по-местному зовут рыжего мартына, самую зоркую изо всех морских птиц. Есть мартыны белые, есть палевые, а этот, неуклюжий и как бы сутулый из-за своей короткой шеи, — самый глазастый. Летит за судном, сонно и лениво намахивает своими тяжелыми, в рыжих накрапах крыльями, но стоит с палубы что-нибудь уронить за борт, собакарь, будто его полоснут зарядом дроби, кувырнется на месте, хлоп, — глядишь, уже несет поживу. Его никогда не застанешь врасплох. Нырять, как баклан, он не умеет, а видит рыбу далеко и на большой глубине и часто оттого, что не может ее взять, с досады кричит. После войны приборов на сейнерах не было. Вся надежда на птицу-наводчика да на Тимку-Собакаря, сидящего на мачте. Бывало, качаешься над палубой день-деньской, а рыбаки внизу лупят в домино и ожидают твоего крика. Другой раз так накачаешься, что и на земле ноги не держат. Зато удачливому «Собакарю» на гулянке — первая чарка. А как же! Сначала «Собакарю», потом капитану. Все это теперь забывается. Новая техника и приборы на нет сводят рыбацкий талант. Степан вот вспомнил, и на том спасибо…

Возле Опасного, на повороте, где обнесенное столбиками шоссе выгибалось дугой над обрывистым берегом, Жуков решил отдохнуть. Ему нравилось это место. Опасным называлось оно из-за отмелей, над которыми морщилась вода и базарили чайки: много судов когда-то терпело бедствие на этих меляках. Отсюда, с крутизны, был хорошо виден весь пролив — вехи и буи по сторонам фарватера, тонкий, как спичка, маячок на краю косы Чушка, спокойная гладь за ним и, сквозь дымку, лиловые, выгоревшие на солнце откосы кубанского берега. Но, главное, тут всегда ловили бычков мальчишки, — Жуков любил на них смотреть.

Они и сейчас пытали удачу, трое шкетов, хотя ветерок потягивал южный, а какая может быть при южаке ловля? Бычок хорошо идет при восточном ветре, когда волна к берегу. Но раз ловят, надо посмотреть. На склоне, под уксусным деревом, кто-то положил плиту ракушечника, вроде скамьи, — Жуков сел, закурил и вытянул уставшие ноги. Внизу было кладбище списанных деревянных катеров, байд и фелюг. Их загрузили камнями и песком и притопили, чтобы защитить берег от наката. И мальчишки, конечно, сразу облюбовали себе это местечко. Где-нибудь со скалы или с причала ловится не хуже, но здесь интересней. Лежишь, вон как тот оголец, на старой деревянной палубе, белой от соли, спину печет солнце, к животу подбираются волны — свесил голову и смотришь, как там вокруг твоей наживы темными головешками ходят бычки… Это ли не жизнь!

Самая дорогая мечта была у Жукова — о сыне. В последнее время она преследовала его неотступно. Неделю назад, собираясь на сейнер, он поджидал у своего дома автобус. Народу на остановке было порядочно, и стоял там отец с сыном-кнопкой. Тормоша родителя за штанину, малыш допытывался: «Папа, ну игде атобус? Почему нету атобуса?» — «Погоди, погоди, — рассеянно отвечал отец, глядя в конец улицы, а потом сказал: — Да, Сергуня, и мне надоело ждать. Ну-ка, покличь его погромче!» — «Атобус, атобус, едь сюда скорей, эй, атобус!» — изо всей силы закричал малыш. И вот было радости ему и всему честному народу: автобус подкатил и раскрыл двери. Все смеялись. Смеялся и Жуков. Такие они были славные, отец и сын, и так взяло за сердце это чужое счастье…

Покуривая, Жуков отдыхал, смотрел вниз на рыболовов и желал им удачи, когда из-за пригорка показалось еще двое, на велосипеде. Видно, они были братья и ездили в магазин. Старшему было лет семь, он едва доставал до педалей, а младший, на багажнике, и вовсе был кроха. Обеими руками он держался за сетку с хлебом, качавшуюся за спиной у старшего. При этом он пробовал откусить у буханки уголок. Тропа еле цеплялась за крутой склон, маленькие руки держали руль нетвердо, и Жуков с испугом подумал: «Ох, артисты, как бы вам не кувырнуться!» А они как раз уставились на него. На их замурзанных мордашках было написано: «Что это за дядька такой? Чего это он тут высматривает? Неспроста!»

— Не вытирай нос о мою спину, башку оторву! — вдруг яростно закричал старший. Он отвернулся, чтобы ущипнуть брата, и тут велосипед, выйдя из повиновения, завихлял, и — трах-тарарах! — братья дружно сверзлись на кусты полыни. Поднялись, как ни в чем не бывало, отломили по горбушке, и смачно хрустя, воззрились из-за поверженного велосипеда на мальчишек внизу: чегой-то там такое делается? Не станет же такой здоровенный дядька зря смотреть! А у Жукова от страха обмерла душа — могли ведь кувырнуться и на другую сторону, под обрыв.

— А ну, марш отсюда! — загремел он на них. — Ишь, надумали где ездить! Сейчас отведу в милицию!

Мальчишки глянули друг на друга, весело хмыкнули и опять уставились на него. Ну, что ты будешь с ними делать?

Не докурив сигареты, Жуков поднялся и пошел своей дорогой.

Шел и думал: вот сорванцы! Неужели и он когда-то был таким? Повезло им сегодня — удачно хлопнулись. Да и ему на лову тоже, считай, нынче повезло. Если бы на какую-то долю секунды замешкался, не занырнул — все, амба, конец. Не шел бы сейчас по шоссе, не видел бы этого солнечного блеска на проливе, а лежал бы со сложенными на груди руками на красном столе в клубе рыбаков… Он усмехнулся и, морщась, пошевелил ушибленным плечом. Да, вполне это могло произойти. Стояли бы у его гроба печальные кореша, тихо гудели бы, вот, мол, погиб ни за понюх табаку и не оставил после себя никого. А между прочим он ведет свою фамилию от знаменитого Жука, того самого беглого крепостного, который основал рыбацкую деревню Жуковку. Последний его потомок. Прямо жуть берет, как подумаешь, до чего нелепо может оборваться жизнь! А особенно страшно одинокому. У которых есть семьи, тем, вроде бы, легче. Все же можно в последний момент успокоиться мыслью, что мир не исчезает, не проваливается в бездну, и вместо твоих закрывшихся глаз на синее небо, на волны, на зеленую траву будут смотреть глаза твоих детей, то есть ты же сам, только в другом облике, — и, стало быть, цепь не оборвется. Без детей — тоска. И никуда от этих дум не денешься. Уже сорок лет, на пятый десяток перевалило, — куда уж дальше тянуть?

Как-то само собою это получилось. Домой со службы вернулся в двадцать семь. Переехал в Старый Карантин, в колхоз на окраине Керчи. Жил не тужил, работал, пировал с друзьями, донашивал флотские клеши. И любили ж его девчата! Любили хорошие, красивые, и не одна готова была перейти на его фамилию. А он все надеялся на что-то лучшее. Думал: все еще впереди, никуда они от меня не денутся. Сначала надо заработать на машину… Да, прямо, как болезнь, как зараза какая-то вцепилась в него эта страсть — купить машину. Будто мало ему было в жизни удачи, захотелось еще и этой. Захотелось кому-то что-то доказать. Работал, как каторжный, ни одной путины не пропустил, раз даже ездил в кубанские плавни стрелять дичь для продажи — едва не попался егерям. Был и такой позорный случай, чего там говорить!.. Что ж, купил. Жить стало веселей. Утеха, и к себе больше уважения. И с женщинами стало знакомиться проще. Похоже, машина прибавила ему весу как жениху. Но все почему-то стали попадаться не те женщины. Не те и не те!..

С Марией его тоже познакомила машина, полгода назад. Он ездил с товарищами в поля за Камыш-Бурун охотиться на зайца. Охота не удалась. После обеда товарищи вернулись попутным автобусом домой, а он еще побродил, взял-таки своего зайца и часов около пяти вырулил от кошары на проселок. Возле Ивановки его нагнал проливной дождь. Резина у «москвича» была съезженная, лысая, — снесло в колдобину. Ясно, он мог бы и сам оттуда выбраться, вытолкал бы как-нибудь, но тут из-за бугра вынырнул «газон». Издали Жуков заметил, что за рулем женщина. Голосовать, просить помощи он вовсе не собирался. Когда она остановилась и бросила ему под ноги буксирный трос, он, конечно, его поднял и даже буркнул «спасибо», но это скорей было похоже на «какого черта!» Через минуту «москвич» стоял на ровном. Управилась она с этой операцией прямо-таки лихо. Отдавая трос, Жуков неожиданно для самого себя сказал: «Слушай, у меня есть заяц. Ты не могла бы его сготовить?» Открыл багажник и достал за уши рыжего, запятнанного кровью зайчишку, килограмма на полтора. Отказ совсем бы не расстроил его, тем более, что женщина показалась ему неинтересной. Была она почти одного с ним возраста, широкоскулая, раскосая, в затрепанной телогрейке и какая-то чересчур спокойная. Она забрала зайца и нацарапала на листке блокнота свой адрес: в девять вечера будет готово, можешь приходить. Вот так штука! Глупо улыбаясь, — это точно, улыбка у него в тот момент была самая дурацкая, — он спросил о муже, не будет ли возражать. Она ответила, что у нее нет мужа.

И он двинул следом за «газоном», сначала по проселку, а потом по шоссе и грустно усмехался тому, как все ловко и складно у него получилось: еще одно приключение, подаренное машиной…

Вечером он приехал к ней в Глейки. Ее дом стоял под горой у самого моря. Был это даже не дом, а крохотный домишко, из тех мало уже где оставшихся мазанок, которые строили на скорую руку после войны. В сенях, закрывая за собой двери, Жуков едва смог повернуться. Но в самой комнате было светло, тепло, даже душновато, и наполнял ее такой запах зайчатины, что у него, сильно в этот день проголодавшегося, сразу поднялось настроение. Видно, она не ждала, что он придет минута в минуту, и еще не успела убраться, а может, и вообще не озаботилась этим. Поверх зеленого платья на ней была вместо передника подвязана мужская рубашка, а волосы она, как школьница, прихватила сзади резинкой. Первое, что подумал Жуков, было: да она не совсем и старая! И еще подумал: чья это рубашка?

Поначалу все хорошо было в тот вечер: и разговоры, и вино, а особенно зайчатина, приготовленная на противне в духовке. Такая еда холостому Жукову и не снилась, хотя он и сам неплохо готовил. Они сидели за маленьким столом друг против друга, ужинали безо всякого стеснения, почти по-семейному, запивали вином. Жуков ел и только головой покачивал. Очень ему это все нравилось, а главное, он чувствовал себя здесь на удивление свободно. Под конец не удержался и, подмигнув хозяйке, хлебной коркой подобрал с тарелки и соус — подчистую.

Вымыв руки, он сидел у плиты, курил и слушал Марию. Она была нездешняя, приехала из Казахстана и жила на Глейках третий год. Рассказывая, она убирала со стола посуду, мыла ее в тазу, выжимала и отряхивала полотенце. Она совсем не жеманилась перед ним, вольно ходила — под легким платьем проступали грудь, бедра. Жуков тоже говорил о себе, обещал научить, как по-рыбацки готовить тушенку из хамсы, но все время сбивался, заглядываясь на хозяйку.

Перехватив его взгляд, она с усмешкой кивнула на часы. Старенький будильник на подоконнике показывал уже начало первого. «Надо идти», — сказала она. Жуков засмеялся: «Куда идти? Последний автобус от переправы уходит в половине первого, — на него не успеть». — «Иди, иди, ничего тебе от меня не будет, — сказала она. — Только зря время теряешь».

Он ушел.

А через неделю явился опять. По-доброму его встретив, она, однако же, сразу переставила будильник с подоконника на стол… Потом он еще два раза приходил на правах знакомого — принес кусок сетевого полотна, от старого ставника — обнести курятник, чтобы три ее курицы и петух не забегали во владения соседей; починил крышу над сенями — пришел со своим инструментом и оставил у нее.

Все же он дождался, что она убрала со стола этот клятый будильник. Теперь он мог приходить во всякое время, даже когда ее не было дома: ключ лежал под приступкой. Ему нравилось, растопивши печурку, сидеть у огня и читать, дожидаясь Марию. Книг у нее было много, а Жуков и сам был до чтения охотник.

Что говорить! Они давно расписались бы и стали жить под одной крышей, если бы Мария обнадежила его ребенком. Но она не могла родить.

Семнадцать лет назад она, молоденькая девчонка, влюбилась в шофера, с которым работала в одном гараже. Было это в городе Актюбинске. Поженились в мае, а в июле он, сукин сын, пьяный сбил машиной женщину. Ему дали восемь лет. Отсидел все восемь, до звонка. И все эти годы Мария его ждала. Не позволила себе даже самого малого, ни с кем под руку не прошлась — верила его письмам. На письма он был мастак. Он приехал, ну и, понятно, она вскоре забеременела. Дождалась, дуреха, своего счастья… Он начал мотаться по ближним городам, искать работу, старое место ему было не по нутру, а она готовила приданое для ребенка. Когда пришел от него вызов из Караганды, она была уже на шестом месяце. Подруги помогли ей сесть в поезд. Все взяла с собой, знала, что встретит. Но он не встретил. С карагандинского вокзала ей пришлось брать такси и ехать по адресу на конверте. Ехала, чего только о нем не передумала! Все болезни, все случаи в уме перебрала. А он, оказывается, загулял с другой! Загулял, подлец, и забыл о ее приезде! Мария застала их вместе. То были самые горькие минуты в ее жизни. Горше не бывает. Кое-как опомнилась. И — хватило характера — не стала унижаться, не стала ничего выяснять. Доволокла чемоданы до станции, провались они пропадом, доехала до Актюбинска, а там прямо из вагона ее отвезли на «скорой» в больницу. Ребенок родился мертвым, и с тех пор все для нее кончилось…

…В глубокой печали шел Жуков краем шоссе. Шел — глаза шарили по обочине, по бурьянам и сухим травам, замечали где ромашку, где красный мачок, где колокольчик, чудом уцелевший от зноя, — и он глазами собирал букет для Марии. Мысленно складывал цветок к цветку и видел ее скуластенькое лицо, улыбку недоверчивого изумления… Но нет, на такие подвиги он и в юности был не способен. То-то было бы ухмылок в окнах, глядящих на шоссе, если б он стал собирать цветочки — мужик с седоватым затылком, на котором хоть дуги гни, да еще трезвый как стеклышко.

Впереди, за белыми домиками и осенявшими их шелковицами, показались развалины крепости. Когда-то море плескалось у скошенных стен, — теперь под их останками и разломами проходило шоссе, и только при хорошем шторме долетали до них брызги. Все же они выглядели очень внушительно, эти стены, вбитые громадным пятиугольником в пологий глинистый склон. Здесь пахло полынью, нагретым камнем — стариной. Здесь даже думалось как-то иначе, в другом, просторном времени. И Жуков вдруг рассердился на себя: «Какая все это чепуха, оглядка на чужие окна да кто как посмотрит. Плевать я на это хотел!»

Под стенами, в духоте разросшихся бурьянов он насобирал небольшой пестренький букет. От непривычной этой работы да еще из-за колючек, которые то и дело приходилось обирать с брюк, у него кровь прилила к лицу. Отдуваясь, он выбрался на дорогу.

За крепостью вдали показалась Жуковка. Она лежала вразброс на бурых холмах — по ту сторону большой плоской низины. Это были его родные места. Мальчишкой он бродил здесь по болоту с рогаткой, охотясь на водяных курочек. Теперь тут нету никакого болота. Сухо. Сплошняком, до самой паромной переправы тянутся рыбцехи и пирамиды пустых бочек. Раньше к переправе можно было пройти только по шоссе да по железнодорожному полотну: с трех сторон ее поджимало болото, — теперь шагай хоть где, ног не замочишь.

Он прищурился и тихонько свистнул, увидев, сколько машин дожидается очереди на паромы. Километра на полтора вытянулись друг за другом легковушки, «газоны», «икарусы». Лето, все торопятся на Кавказ. Легко представить, какой Вавилон здесь будет лет через пять. Никто не спорит, мост через пролив нужен. Мост или туннель в трубах большого диаметра. Говорят, что при современной технике туннель и дешевле, и надежней. Вот бы его и строили. Нет — не хотят туннеля. Не хотят моста. Дамбу хотят. Дамбу, чтобы сразу убить и второго зайца — спасти от засолонения Азовское море. Идея прямо хоть куда! Но вот давай поразмыслим, что из этого может получиться. Вообразим: вот она стоит уже готовенькая, такая же красивая, как на картинке в журнале.

Он хорошо помнил этот рисунок и сейчас, глядя на пролив, как бы видел дамбу в натуре, протянувшуюся изогнутой линией от керченского берега до косы Чушка почти на шесть километров, с ниткой стальных рельсов, шоссейной дорогой, со шлюзами для судов и ячеями рыбоходов. Стоит голубушка, как задумано, и даже выдержала первое испытание — напор льда. Для этого, ясное дело, пришлось строить быки особенной мощи и укреплять косу Чушка, потому что ледяное полотно, задержанное дамбой, попрет на косу и может ее прорвать. Стоит — и летят по ней в оба конца машины, идет поезд. А как на проливе? Ведь вся наша рыбообработка, все цехи расположены южнее переправы. Южнее! Значит, во время путины у шлюзов будет та же картина, что сейчас с машинами на переправе, — та же толкотня и очередь.

А если у тебя рыба на борту и печет солнце — как тут быть? Швах дело. Но это еще не главное. Главное — дамба перегородит путь живой рыбе. Ведь ей не растолкуешь инструкцией: раньше ты ходила так, а теперь ходи этак. Она упрется в дамбу и начнет метаться, ища проходы. И пока она их будет искать, косяками проходя под дамбой, эти косяки наполовину уничтожатся волнами. Волны просто-напросто разобьют их о бетон. Ведь рыба идет в самую пору осенних штормов!

Такую речь сам перед собою держал хмурый и насупленный Жуков, шагая по шоссе мимо длинной вереницы машин и почти не замечая их. «Много, много неясного, хоть к министру иди. А что, — подумалось вдруг Жукову. — Вот поеду в Москву и зайду. Пусть не к самому министру, а зайти в министерство, поговорить со знающими людьми, — оно бы и прояснело. Небось там от всех этих вопросов тоже головы трещат…»

Но, представив себе огромное серое здание, выложенное по цоколю грубо отесанным гранитом, и длинные коридоры с бесконечным рядом высоких дверей, Жуков засомневался и вздохнул. Бог знает, отчего там у них трещат головы, а раз у него нету никаких полномочий, навряд ли кто станет с ним разговаривать.

Он миновал забитую машинами площадь у переправы, перешел солончаковый пустырь, железнодорожное полотно и очутился в Жуковке. Здесь шоссе забирало круто в гору. На горе он увидел фигурки навьюченных рюкзаками бородачей, с которыми ехал в автобусе. Они озирали с высоты открывшийся простор, и самый рослый из них, тот, что спорил со Степаном, объяснял что-то своим товарищам, показывая рукой на Чушку и на кубанский берег. Потом они свернули с шоссе налево, к спрятанным за бугром вагончикам изыскательского отряда. Да, видно, это геологи или гидрологи. Что ни день, то больше и больше появляется здесь народу — дело разворачивается, и, наверное, уже поздно вести разговоры.

Неужто старая Жуковка доживает последние свои годочки? Перевалив подъем и шагая по безлюдной полуденной улице, он с ревнивым любопытством вглядывался в дворы знакомых рыбаков. Они красовались друг перед другом то новым крепким гаражом с воротами в косую планку, то застекленной верандой, то какой-нибудь яркой диковинной игрушкой в окне, подарком дальних стран, то ухоженным, вдоволь напившимся влаги палисадником с оранжевыми лилиями и высокими раздутыми перьями лука, — в налаженном быте еще нигде не было заметно беспокойных перемен.

Около дворика, затененного навесом лопушистого винограда, Жуков остановился, увидев своего бывшего бригадира Луку Ивановича, маленького, сухого и сплошь белого от седины. Сразу его и не узнал: больно уж чудна была на старике одежа. На нем болтались наиновейшей моды джинсы, должно быть, подаренные кем-то из внуков, синие, с заклепками и с кожаной эмблемой на заднем кармане; подпоясаны же эти джинсы были по рыбацкому обычаю сеткой. Лука Иванович работал. Щурясь от дыма сигареты, ог узловатыми пальцами перебирал сетевое капроновое полотно — распускал его на две струи. Жуков так удивился этому занятию, что забыл и поздороваться. Спросил:

— Ты что же это делаешь, Лука Иванович?

— Я? — старик почесал за ухом ножом. — Да вот режу. А потом буду торбы шить.

— Какие торбы, для чего?

— А это, братец ты мой, военный секрет. Иди-ка сюда, подержи, а то у меня, кажись, вкось пошло…

Зайдя во двор, Жуков положил на скамейку свой букетик, поднял с земли полотно и окинул его придирчивым взглядом.

— Бракованное, — успокоил его Лука Иванович. — Еще в прошлом годе списанный ставник. Всем нашим дедам дали по куску, вот мы и шьем торбы.

— Да какие торбы, можешь ты сказать?

Старик усмехнулся:

— Так и быть, выдам тебе нашу тайну. Для картошки! Какой-то там городской заготовощ заказал нашему колхозу три тысячи таких торб. По десять копеек за штуку. Ну, а нам правление будет платить по пять копеек. За день я худо-бедно сто штук сошью? Сошью. Вот и будет мне пятерка грошей… А что, ваши рыбаки таким делом не займаются? Ну, значит, хоть раз, а все ж таки наш председатель вашего обскакал.

— Ловко!

— А как же. Ну, а ты, Тимофей Петрович, куда путь держишь? До Кирюхи?

— Нет. А что у Кирюхи?

— Да у него ж свадьба еще не кончилась. Молодых выпроводили, теперь батьки гуляют.

— Неужели вторую дочку выдали?

— Выдали, аж загудело! Уехали в Старый Крым, там жить будут. Я смотрю, у тебя цветочки, думал, и ты на гулянку.

Жуков взял со скамейки цветы.

— Нет, Лука Иванович. Про эту свадьбу я ни сном, ни духом. Своих забот хватает.