Вечерний свет застила чья-то фигура. Жуков поднял голову. И — будто живой водой брызнули ему в душу — заулыбался. Перед ним стояла Мария. Такой милой она показалась ему в своей серой жакетке, крепкая, скуластенькая, с выгибом прически за ухом и с грозой в раскосых глазах, что он сразу же встал и потянулся к ней:

— Маруся, я ж к тебе шел!

— Вижу, как ты шел, — был ответ.

— Не веришь? Да вот цветы… Черт, куда ж я их девал?

— Не валяй дурака, — она ловкими пальцами быстро застегнула ему рубашку. — Идем.

Конечно, он мог бы идти и сам, но ему было смешно, захотелось поозоровать — он пошатнулся и закинул руку ей на плечи.

— Лапушка ты моя! — он слышал запах ее волос. — Зажигалка ты моя бензиновая!

— Ты у меня доболтаешься, — отвечала она раздраженно. — Иди ровней.

Спустя минуту она спросила:

— Что там стряслось у вас на лову? Я думала, ты лежишь, стонешь, а ты вон как разгулялся!

— Ба, так меня ж там чуть не убило! — вскричал он. — Откуда знаешь? — остановясь, он ухватил на спине рубашку, чтобы показать ушибленное место, но она его охладила:

— Ладно, ладно, дома покажешь.

Свернув с улицы, они по кривой тропке, белеющей среди зарослей бурьяна, пошли под гору к Глейкам. Тут Жуков заспотыкался, хватаясь за Марию, и раз, когда они чуть не упали, он взял двумя руками ее лицо и крепко поцеловал в губы.

— Ох, — вымолвила она. — У меня и так дыхания не хватает, медведь, сил уже никаких…

Наконец она довела его до своего дома.

— Стой, не падай. Сейчас достану ключ…

Когда, открыв замок, она обернулась к нему, он стоял на ровных ногах, честь честью, вполне трезвый и, лукаво прищурив глаз, улыбался. Она смотрела на него с изумлением. Потом нахмурилась.

— Ну, ну, — смутился он. — Я же шутя. Дай, думаю, гляну, как это, если бы ты медсестра, а я, значит, раненный на поле боя. Машутка!

Он хотел ее обнять, но, резко его оттолкнув, Мария вошла в дом и закрыла за собой дверь. Лязгнул наброшенный крюк.

— Вот тебе раз, — пробормотал оторопелый Жуков. — Маша! Маша!

Никакого отзыва. Черт те что! Под стеной дома лежала с давних пор сосновая колода, Жуков сел на нее и закурил. Ему было и обидно, и смешно, и где-то далеко забрезжила мысль, что, может, оно и к лучшему. Если им не судьба жить вместе, то что тебе еще нужно? Не надо никаких объяснений, поворачивайся и уходи. По крайности она будет знать, что сама этого захотела, ее гордость останется при ней… Да, и все же… Маленько он все-таки виноват. «Раненный на поле боя», — тьфу, дуроломина! Надо бы извиниться. Да и антенна еще не сделана… И так вдруг захотелось Жукову к Марии, к ее лицу, к ее теплу, что он встал и надавил плечом на дверь.

— Маша, открой, — зашептал он. — Ну что ты, ей-богу, открой!

В ответ ни звука. Будто ее и нет в доме. Тогда, пошарив руками по колоде, он отломил у комля щепку, обломал ее потоньше, и, сунув в дверную щель, начал нащупывать крюк. Недолго и возился — дверь открылась.

На цыпочках и в то же время покашливая, чтобы не испугать, он прошел в темноте к кровати, где лежала Мария, и осторожно присел рядом.

— Ну, ладно, Маруся. Ничего ж я такого страшного не сделал. Хотел пошутить, да, видишь, дурак, переборщил. Сам понимаю…

Он примирительно положил ей руку на теплое плечо. Потом рука опустилась ниже, пальцы отважились пощекотать под боком: он знал, что она боится щекотки. Но на этот раз она досадливым движением оборвала его отвагу. Он обиженно отстранился.

— Из мухи слона… Ну, женщины!

— Что «женщины»? — так и вскинулась Мария. — За такие шуточки, знаешь, какая бывает плата?

— Ну, знаю, знаю. Можешь врезать, если хочешь. На! — Он склонил голову, — Бей, только не сильно.

— Ничего ты не знаешь…

И так она это произнесла, что Жуков замер, насторожился. Он вдруг почувствовал, как по его плечам волною прошел озноб.

— Постой, Маша. Ты случаем, не того… Не беременна? — Голос у него пресекся. — Маша, я тебя спрашиваю, ну?

— Четвертый месяц, — сказала она в подушку.

— Четвертый месяц! — повторил он ошалело. И как на большом корабле, когда откроешь дверь машинного отделения, в уши врывается тяжелый грохот поршней, так в нем гулко и сильно застучало сердце. — Четвертый месяц, и ты молчала? Маша!

— Господи. Я сама еще без веры была.

— Машка!

Он бухнулся на колени, обнял-сграбастал ее так, что вся она оказалась в его руках — и мало было рук, и губ было мало, целовал грудь, лицо, руки, плечи.

— Красавица ты моя, любушка! А ты говорила: доктор, доктор! Да что он понимает, твой доктор?! Ты на свое тело посмотри! Разве такое тело может быть бездетным? Разве природа зря все это бережет — такую богатую грудь, такие бедра, рыбка ты моя, царица ты моя!

— Погоди, Тима. Ну, Тимушка. Я уже сама не рада, что сказала. Вдруг ничего не будет?

— Будет, будет!

…Потом она лежала на его руке. И хотя не было в окне луны, он видел на закрытых веках и под глазами Марии голубоватый влажный блеск и на щеке след сбежавшей слезы, — смотрел, и спазмы сжимали ему горло. Он взял ее руку, выбрал безымянный палец и начал его осторожно гладить и целовать, представляя, как после поездки в Москву засветится на нем золотое колечко. А за открытым окном шла и шла тихая ночь и перезванивались в бурьянах кузнечики.

Мария открыла глаза.

— Знаешь что, Тима… Только ты, пожалуйста, не заводись. Я ведь все равно тут не останусь.

— Как это, не останусь? — не понял он.

— Ну, так. Поеду к матери.

— Брось, Маринка. Не говори чепухи.

— Я не шучу.

— Не хочешь, чтобы у ребенка был отец? Ты понимаешь, что говоришь?

— А если не будет никакого ребенка?

— Брось! Все будет хорошо.

— Ох, боязно, Тима. Еще эта дамба. Тут подымется такой тарарам, что не дай бог. Я и так всю жизнь на стройках. Надоело. А у матери тихо, спокойно.

— Марийка, ну что ты? Переселимся ко мне. Я тебе буду заместо матери.

— Ты? Заместо матери? Не смеши. Сегодня ты себя куда как хорошо показал!

— Ну, так уж вышло. Нарвался на свадьбу.

— Сегодня на свадьбу, завтра какая-нибудь подруга тебя попросит подвезти. Ты ж душа добрая.

— Э, пошло-поехало! — с досадой проговорил он. — Хочешь, я машину продам? Продадим машину, купим хорошую кооперативную квартиру. А? Я готов!

Она засмеялась, погладила его по жесткому ершу.

— Спи, Тима. Скоро утро.

— Так что ты эту ерунду из головы выбрось.

— Это не ерунда. Ты ж мою историю знаешь. На этот раз я не хочу рисковать, у матери как-никак надежней.

И сколько Жуков ее ни уговаривал, то ласково, то чуть ли не в ярости, она стояла на своем.

Когда, истерзанный разговорами, он вышел во двор, было уже совсем светло. Над штилевой гладью пролива стоял жидкий солнечный туман.

— Неправда, я тебя все-таки уломаю, — бормотал он, заправляя рубаху за пояс. — Ишь, чего надумала, к матери! Теперь я тебя никуда не отпущу, не надейся.

Вспомнив про антенну, он вернулся в сенцы, вынес коробку с гвоздями и кое-каким инструментом, потом достал с крыши две жерди, припасенные для мачты, и начал их прилаживать одна к другой. При этом он старался не шуметь, чтобы не разбудить Марию. Торопиться было некуда. Он закурил и загляделся на пролив.

Где-то в тумане ворковала одинокая моторка. Отвальная струя от нее длинным солнечным бликом катилась к берегу, одну за другой подымая и опуская сидящих на воде чаек. Волна прошла сквозь редкий строй жердей рыбацкого ставника, зачернила их снизу и заколыхала их отражения. На жердях сидели мартыны и бакланы. Ставник был растянут как раз на том месте, где Жуков когда-то подстерег свою удачу, — около невидимого под водой уступа.

«Во! Еще и про этот уступ сказать инженерам, — вдруг стукнуло ему в голову. — Не дай бог, заузят рыбоходы! Если даже на открытом проливе рыба хоронится от течения и устает, значит, семь раз отмерь… Эх, черт, поспел разговор, да с поездкой-то теперь погодить придется. Сходить разве еще в горком? Схожу, а то потом как бы не пришлось локти кусать…»

Одна из сидевших на палях птиц взлетела, — Жуков узнал своего тезку, собакаря, — и начала кружить с гортанным шальным криком. Крик был не тот, какой бывает, когда собакарь видит на глубине рыбу и не может ее взять. Непонятно вела себя птица — кружила и падала, искря брызгами, и взмывала снова, будто в нее вселился какой-то радостный бес. А остальные все так же невозмутимо сидели на палях. Уже успевшие порыбачить бакланы ворошили перья на груди, поворачивались так и этак, легонько потряхивали растопыренными угловатыми крыльями — сушились напротив солнышка. Туман редел и тек над спокойной водой. Жуков окинул взглядом всю эту картину — вроде еще чего-то в ней не хватало. И вдруг ему почудилось: сзади неслышно открылась дверь… и, занеся босую ножку через порог, в море смотрит маленький глазастый мальчонка.