Была суббота, двенадцатый час, народ с покупками валом валил к автобусам. Жуков залез в свой первый номер и маленько потеснил животом стоявших впереди. Его самого тоже даванули сзади, да так, что он чуть не взвыл. Неделю назад на лову он сильно зашиб плечо, и теперь в это место уперся чей-то острый локоть.

— Эй, кто там, убери руку, — засопел он, пытаясь повернуться.

— Ничего, с такой холкой можешь и потерпеть, — отозвался из-за спины насмешливый голос.

Автобус двинулся, стоящий сзади навалился опять. Разворачиваясь, Жуков скошенным яростным глазом опознал обидчика. Это был Степан Музыченко, рыбак Первомайского колхоза, худой и длинный, как сарган. Лет шесть назад в праздник Победы они обменялись на Митридате рубашками и с тех пор стали приятелями.

— Степка, дьявол, убери локоть, у меня плечо раненое!

— А, Тимоха! — обрадовался тот, словно только сейчас узнал. — А я смотрю, чия ж это передо мной такая, ну чисто министерская шея. Ты до нас?

— Ага, в Жуковку.

— А шо у тебя с плечом?

— Шлюпкой ударило.

— Как так?

— Да так. Слетел в воду, а зыбь была большая, меня шлюпкой и навернуло.

Жуков хмыкнул и поморщился, вспомнив этот случай, но рассказывать не стал. Хвалиться было нечем. Неделю назад их прихватил в море сильный шквал. Шлюпка была на буксире, и он с кормы соскочил в нее, чтобы подвести к шлюпбалкам. А легко ли работать на зыбу? Дождь, ветрюга такой, что глаз не разлепишь. Волны кидают борт сейнера то вверх, то вниз, никак за него отпорным крюком не зацепишься. Подкараулила подлая волна, откачнулась в самый неподходящий момент, и он с крюком, будто с копьем наперевес, полетел в воду. Хлопцы потом смеялись: «Ты что, Тимофей Петрович, хотел белугу загарпунить или морского черта увидел?» Потом и самому было смешно. А в воде, когда выплыл и вдруг увидел, что с тою же волною летит шлюпка обратно — летит и косым килем прямо тебе меж бровей хочет врезать, — ох, тут не приведи и не дай!.. Успел-таки занырнуть. Пронеслась, только по плечу задела. Хрястнулась о борт сейнера. А могла бы и по голове. Конечно, при такой погоде да при его комплекции напрасно он полез в шлюпку. Надо было кому-нибудь помоложе, да так уж пришлось…

— Это вас под Текилем прихватило? — спросил Степан. — Вроде вы туда бегали?

— Ага, там.

— Взяли чего-нибудь?

Будь это не в автобусе, Жуков просто-напросто плюнул бы в ответ. Здесь же он не плюнул, не пустил матерка, а тихо сказал:

— Взяли. Дулю с маком.

— У нас то же самое, — утешил его Степан. — Сходили раз под Кучугуры, поймали корзину кефали, сварили уху, поели, вытерли ложки, и с тех пор сидим. Нема рыбы. Чайка, и та с моря на свалку летит.

Еще Степан рассказал, что у них организовалась из рыбаков бригада для помощи соседнему колхозу. Пока что косят сено, а потом и солому будут скирдовать. Заработки неплохие. Лучше, чем на воде.

— Видно, скоро всем керченским рыбакам придется в крестьянство переходить, — заключил он.

— Ну, ну, так уж и в крестьянство! — засмеялся рыжебородый парень, самый рослый из троих юных бородачей, которые ехали на задней площадке автобуса, подпирая спинами сложенные грудой рюкзаки. — Слышали, хлопцы? Надо скорей строить дамбу, а то вон дядя-рыбак собрался уже в крестьянство переходить!

— А что? — живо обернулся Степан. — Ничего вы тут, ребятки, своей дамбой уже не поможете.

— Брось, дядя. Не ударяйся в панику. Дамба верняком спасет Азов от засолонения.

— Черта лысого она спасет! — в сердцах сказал Степан. — Ото, видно, гроши девать некуда. Да ее в первую же весну льдом проломит!

— Дамбу? На Керченском проливе? Ну, дядя, вы остряк!

— А вы, ребятки, извиняюсь за выражение — во! — костяшками пальцев Степан постучал по потолку автобуса. — Вы хоть знаете, что тут делалось зимой два года назад? Присылали с севера ледокол, чтобы пробиться к Жданову, и этот ледокол «Малыгин» на проливе так давануло, что он чуть богу душу не отдал. Считай, калекой отдрейфовал в Черное море. Скажи, народ?

— Верно, верно! — зашумели пассажиры.

— А в сорок первом, в январе, разве не шли через пролив по льду наши танки? — в пух и прах разбивал Степан бородачей.

— Ого, еще как шли! — гудел народ.

И начался в автобусе сам собою разговор о дамбе, — устоит или не устоит. Какой-то рассудительный толстый дедок, житель Темрюка, заставил себя слушать, припомнив, что еще в запрошлом веке темрюкские казаки, всем миром взявшись за мотыги и заступы, повернули реку Кубань в Азовское море, а раньше она, как известно, текла в Черное, — оттого-то и пошла гулять по свету рыбная слава Азова, а теперь по нему самый раз заказывать панихиду.

— Я так и зятю своему сказал! Не инженеров надо было приглашать, а попа с кадилом. Они, понимаешь, при горкоме собирались насчет дамбы. Совещание у них было, как стихию обдурить. А ее рази обдуришь?

— Чепуха, — отвечали парни. — Любой лед можно разбомбить.

— Еще чего! Мало их было, бомб энтих! Ты без бомб сделай, а не можешь, так не берись, — вел свое дедок.

Жуков не ввязывался в разговор, но слушал внимательно. Был и он на том совещании, о котором помянул старик, — приглашали передовиков. Полдня гомонили, и он ушел оттуда с растревоженной душой и со смутным чувством вины, потому что, хоть и добрая была эта задумка, слишком многое в ней вызывало сомнение, а он промолчал — не набрался духу выступить.

— Останнюю рыбу загублять, — бурчала тетка, сидевшая с корзинами на месте кондуктора.

Вот и он того же боялся.

На остановке у завода Войкова Степан, потеряв к бородачам интерес, решил вдруг сойти — проведать товарища, лежавшего в поселковой больнице. Вышел за ним и Жуков. От жары и духоты в автобусе он был весь мокрый. Провались она, такая езда, лучше добираться пешком. Оказавшись на просторе, они блаженно, на полную грудь вздохнули, отлепили рубашки от потных тел, и Степан сказал:

— А что, Тима, зайдем в магазин, разгрызем бутылочку за ради встречи!

— Нет, — сказал Жуков. — Не могу. Сегодня никак не могу.

— Ну зря, — огорчился Степан. — Посидели бы, вспомянули старину. Как вместе по морям ходили, как ты на мачте сидел. А? Ты ж, елки-палки, Тимка, был у нас на рыбу первый наводчик! Собакарь! Ты ж, черт, видел ее в море, как на своем столе! Так, может, все-таки дерябнем за те золотые денечки?

Жуков глянул на приятеля вспыхнувшим взором и хотел уж было ударить по рукам, но вспомнил, ради чего собрался нынче в Жуковку, и вздохнул:

— Нет, Степа. Не могу. В другой раз.