В июне на проливе хорошей рыбы и в глаза не видели. «Проворный» пошел было в последний раз, на удачу, в Черное море, взял под Опук-горой две корзины камбалы, и капитан сказал: «Шабаш, это тоже не рыба, будем становиться на ремонт. Кто хочет в отпуск, признавайся».

Первым заявление написал сорокалетний рыбак Тимофей Жуков. При его медлительности ему в таких делах редко доставалось первенство, но тут он успел. Поспешил, боясь, что капитан спохватится и начнет загибать пальцы, — надо же кому-то остаться и на ремонте, а Жукову давно хотелось летом съездить в Москву, погулять и купить кое-чего из одежи.

Да и дома, в Керчи, были у него дела. Рассохлись и просили перестилки полы в его холостяцкой однокомнатной квартире. В гараже стоял с ободранным боком «москвич» — надо было его заново грунтовать и красить; аккумулятор тоже никуда не годился. А еще белье в прачечной и моль в шифоньере — будь она проклята, — наверное, уже все там сожрала. Но самое неотложное у Жукова было — повидать свою подругу Марию, сделать ей давно обещанную антенну для телевизора. После Москвы неизвестно, как оно обернется, — очень может быть, что их пути разойдутся уже навсегда, к этому шло; а раз обещано, надо сделать. И как только капитан начертал на его заявлении «добро», Жуков побрился, нацепил свои квадратные золоченые часы и прямо с сейнера, не заходя домой, направился на автостанцию.

В белой рубашке с рукавами, подвернутыми на один заворот, — подвернуть повыше не позволяла толщина рук, — грузной, развалистой походкой шагал он по городу, по размякшему от зноя тротуару, мимо одной, другой и третьей пивных бочек, шагал и не оглядывался. Он знал свой характер.

Еще одна пивная бочка на пути к автостанции — последняя и потому самая соблазнительная — подстерегала его на городском базаре. Ничего не стоило обойти ее по боковой улочке, но Жуков еще с голодных послевоенных лет питал к базару слабость. Это была даже не слабость, а некая потребность, особенно ощущаемая в день схода на берег, — потолкаться около прилавков, послушать людской гомон, поглядеть на хозяек, несущих домой полные сумки, и узнать, какой рыбой сегодня торгуют.

Свой обзор он всегда начинал с овощных рядов. Мерным неторопливым шагом прошел он вдоль прилавков, заваленных грудами редиса, лука и щавеля, повдыхал земные запахи, постоял-поусмехался на диковинный помидор весом не менее килограмма, похожий на трубача, раздувшего щеки, и свернул к рыбным рядам.

И тут перед ним выросла «Прекрасная Нивернезка» со своею пивною бочкою. Года три назад в кубрике на пути к району лова Жуков читал роман Эмиля Золя «Чрево Парижа», ему запомнилась торговка по прозвищу «Прекрасная Нивернезка», женщина совершенно немыслимого объема груди и бедер, с дебелой шеей и румянцем во всю широкую щеку. А на другое лето он вдруг увидел на базаре новую продавщицу пива — позднее он узнал, что она приехала в Керчь с Кубани, — до того похожую на парижанку, описанную в книге, что он прямо-таки глаза вытаращил; такая же необъятная стать, могучая шея, румянец на щеках. Правда, у этой еще и руки были в веснушках. Дивясь такому поразительному сходству, он выдул тогда кружек семь или восемь пива. Несколько дней она владела его мыслями: он представлял ее в роли жены. Его всегда тянуло к крупным женщинам. Но одно дело — флирт и забава, а другое — семейная жизнь. Тут она под его мерки не подходила: слишком вольно себя вела. Когда кто-нибудь пытался ущипнуть ее за бок, она не без игривости поводила плечом и говорила томным басом: «Отчепись, бо стукну! Ой, отчепись!» И сейчас тоже какой-то тип с недопитой кружкой в руке нашептывал ей сказки про белого бычка, а она, по-царски громоздясь на табурете своими могучими телесами, смеялась и напенивала кружку за кружкой.

С тяжелым вздохом отвел Жуков взгляд от компании, которая точила лясы около «Прекрасной Нивернезки». «Это ж сколько я сегодня грошей сэкономил? — подумал он себе в утешение. — Пожалуй, рублей пять будет. Эге, да я так скоро богачом стану!»

В рыбных рядах он, понятно, не увидел ничего нового — все те же бычки вяленые, соленые и только что пойманные, еще зевающие и хлопающие хвостами по осклизлым доскам. Креветок было всего два небольших вороха — один уже потускневший, не распроданный с утра, а другой только-только выворотили из кошелки: рачки прыгали на досках, будто попали на праздник, и сивоусый мрачный дед одной рукой выбирал из вороха нити водорослей, а другой подгребал отскочивших. Посмотрел Жуков туда-сюда, нет ли где барабульки, взял бы гостинца для Марии, но барабульки не было, — видать, и впрямь переводилась на проливе эта рыба. Продавали распластанную, как блин, желтую от жира скумбрию; вместо таранки шел в ход вяленый карась, бог знает, с каких морей; ходко торговали сарганом. По виду этого саргана, довольно крупного и толщиной с палец, Жуков определил, что его брали ночью на свет где-то около Голубой бухты, на выходе из пролива в Азовское море: только в тех местах и водился еще такой сарган.

Да, небогаты были нынче рыбные ряды. Лишь две порядочных связки попались на глаза Жукову — в каждой по полдесятка отборных, по локоть, вяленых сазанов, да и те привозные, с пресных, кубанских озер. Послушал он цены — головой покачал. Шустрые местные торговки драли втридорога. Благо, спеша с Кавказа и на Кавказ, денежный покупатель шел косяком. Девушка в короткой замшевой юбчонке, снизу мелко порезанной ножницами, и парень с бородкой Иисуса Христа заворачивали в целлофан селедку. «Вот мамка удивится, что керченскую удалось найти! — щебетала девушка. — Ты смотри, Витька, до чего она жирная!» Жуков тоже глянул на эту рыбу. Ну, конечно, их мамка удивится. Такую же, выловленную в Атлантике, она могла бы купить и в своем магазине по одному рублю тридцать копеек за килограмм. Здесь же с них содрали трояк. Остановясь посреди толчеи, в двух шагах от прилавка, Жуков тяжелым взглядом уперся в молодку, которая их надула. Такая она вся была крепенькая, ладная и так безмятежно смеялась, рассказывая что-то своей соседке и запихивая деньги за белый аккуратный передник, что Жукова даже поразило. Он смотрел и смотрел, мысленно приказывая обернуться, — ну-ка, глянь сюда, глянь, бесстыжая, — хотел ее смутить, и она обернулась, но глянула на него без всякого смущения, поправила волосы под косынкой и в смехе блеснула сахарными зубами:

— Что, парень, влюбился? Засылай сватов, пока домой не собралась!

Жуков не нашелся с ответом, — мотнул головой и двинулся дальше, слыша позади хохот и чувствуя, как наливаются краской лицо и шея. Такого оборота он не ожидал. Вот стерва! Сама и бровью не повела, а его вогнала в стыд.