В катакомбы Нетеска вернулся перед рассветом. Только он успел сунуть флягу под голову Сергею и шепнуть, чтобы тот молчал, как из-за поворота штольни послышалось:

— Нетеска, в охранение!

Он пожал слабую потную руку Сергея, взял свой карабин и, переступая в полутьме через раненых и спящих, направился вдоль стены к главному выходу.

Справа и слева в черных глубинах расходящейся в оба конца галереи краснели далекие костерки, виднелись фигуры людей, поблескивало оружие на стенах. Там длилась ночь. А впереди из-под каменного навеса уже пробивался, скользил по закопченному потолку серый рассвет, и глыбы известняка, обрушенные взрывами у входа, голубовато светились. Тянуло холодом. Подойдя последним, Нетеска пристроился за грудой камней, на каком-то рванье, возле моряка Митрохина. Отсюда, будто сквозь щель амбразуры, был виден Царский курган с кольцом окопов возле самой вершины. На кургане были немцы.

— Я думал, ты не вернешься, — сказал Митрохин, хозяйственно выкладывая на камень гранаты и запасной диск. — Ты хоть поел там чего-нибудь от души?

— Поел, — ответил Нетеска. Он вспомнил керченский базар, мамалыгу, которую продавали кусками, по десять рублей за кусок, и пожалел, что на оставшиеся деньги не купил ничего Сергею, — как раз хватило бы на пару кусков. Мамалыга с рыбьим жиром — это было бы здорово. Хотя, если б и купил, то вряд ли бы донес. Хорошо, сам добрался.

Зажмурясь, он потер переносицу, и перед ним поплыли кошмары двух последних суток.

— Эй, браток, — толкнул его Митрохин. — Ты что, с ума сошел, спать? Расскажи лучше, чего там вкусного поел.

— Мамалыгу, — сказал Нетеска и вздохнул. — Добрячая штука. Малай с кукурузы, понимаешь? Каша. Ее варят, выливают на блюдо или прямо на стол. Когда остынет, режут на куски. Если еще сверху салом, шкварками приправить, то и за уши не оттащишь. После войны каждый день буду варить мамалыгу. Да не такую, как на этом клятом базаре… Тут берешь в руки кусок, а он разваливается. Приспособились, гады. Зарабатывают. Какая власть, им один черт.

— Ну, не скажи, — возразил Митрохин. — Помирать с голоду неохота. Кто как может.

Нетеска промолчал. Он подумал, что Митрохин прав, не все опаскудились, и вспомнил о слепом скрипаче, который возле столовой на заводе Войкова играет песенки немецким офицерам. Вот о ком интересно было бы рассказать, да нельзя: за одно слово о скрипаче командир башку оторвет.

Непонятный человек этот слепой. Предан нашим, а поводырь у него мразь самая настоящая. Губатая рожа лоснилась от сытости, глаза прохиндейские — того и гляди продаст. Такого за жратву кто угодно может завербовать.

Нетеске припомнились полуподвальная комната с единственным окном, заклеенным крест-накрест газетными полосками, железная кровать и человек с высоким лбом в черных очках. Он сидел на кровати. Когда послышалось размеренное цоканье подкованных каблуков и две пары желтых с короткими голенищами сапог прошли мимо окна, слепой повернул голову вслед удаляющимся звукам — будто видел немецкий патруль сквозь стену. С Нетеской он говорил мало. На те несколько слов, что командир велел ему передать, покивал головой, — понятно, мол; и вдруг спросил, думает ли Нетеска возвращаться в катакомбы. Почуяв, как гость от этого вопроса заволновался, сам же и сказал: «Не советую. Если бы удалось достать продуктов, другое дело. А так что ж — лишний рот». Конечно, он был прав. То же самое говорил и командир. И Сергей… Даже Сергей!.. «Дружок у меня там помирает», — выдавил Нетеска и отвернулся, хотя его слез слепой видеть не мог. Но, знать, чего он не увидел, то услышал. Он вытащил из-под матраца флягу и молча протянул ее Нетеске. Флягу с рыбьим жиром. Это было необыкновенное чудо, неслыханная радость — целая фляга с рыбьим жиром!

Когда, попрощавшись со слепым, Нетеска вышел из темного коридора во двор, его встретил губатый. «Что, доходяга, на мое место клеишься? К моему папаше в сыночки? Да я тебя, сучье вымя, в порошок сотру! Показывай, что несешь!» Драться Нетеске не хотелось. «Геть с дороги!» — тихо сказал он. Еще там, в комнате, он представил, как Сергей, закинув бороду, шевеля кадыком на худой шее, делает глоток из фляги, как смотрит вокруг проясневшим взором… Нетеска быстро нагнулся: в руку плотно легла половина красного кирпича. «Геть с дороги, сволота! Убью!»

С этой ухватистой половинкой, придерживаемой под пиджаком, он прошел через весь город, готовый драться с каждым, кто попытался бы отнять флягу, — ему казалось, что все знают, какое богатство он несет. Из города Нетеска выбрался, подталкивая тачку, которую тащила за собой похожая на колобок старуха-попутчица. Сумерки застали его около Аджимушкая, в полукилометре от того потайного места, где он вылез из-под земли. Дальше идти в открытую было опасно. Ожидая темноты, он лежал в воронке и смотрел на вечернюю зарю.

Солнце уже зашло. Над угольно-черным нагорьем ни тучки — чистое оранжевое зарево, и по этому горячему золоту веером на полнеба разошлись зеленоватые лучи. Казалось, они вздрагивают и временами быстро перемещаются, будто спицы в колесе… Удивительный был закат, и Нетеска, глядя на него, заволновался. Неспроста это. К добру или злу? Может, с ним вот так прощается белый свет? Может, это последняя его ласка, последняя красота, чтобы помнил под землей до самой смерти? Нетеска вздохнул раз и другой так глубоко, что закололо в груди. От сенного запаха трав у него закружилась голова. И тут из тишины выплыл мягкий осторожный звон; первый вечерний кузнечик настраивал свою скрипку.

Потом на дороге, огибавшей каменоломню со стороны села, показалось трое немцев — двое в пилотках, а третий в каске, с ремешком на сытом подбородке. Громко разговаривая, они свернули в бурьяны. Нетеска помертвел: неужели к его лазу?.. Нет, миновали. Среди каменных завалов, в нескольких метрах от колючей проволоки, ограждающей кольцом зону подземелий, был их пост. Немец в каске сел на камень, положил рядом автомат и начал есть. Он ел хлеб и сало, отрезая кусочки широким складным ножом. Они смеялись, ели, а закат мерк, и на душе у Нетески было так горько, что в какой-то миг захотелось, чтобы вместо фляги за пазухой оказалась граната… Он закрыл глаза и тихонько застонал.

— …Совсем заснул? Вставай, кому говорю! — отчаянно тормошил его и толкал Митрохин. — Ишь, завалился! Мотай отсюда. Иди, иди! Доложишь взводному, что я отпустил. Все равно с тебя сегодня пользы, как с козла молока.

Шатаясь, Нетеска поплелся вдоль стены во влажную, пропахшую горелой резиной тьму внутренних галерей. Он двигался на ощупь, не в силах поднять тяжелые веки, и усмехался тому, как сейчас упадет около Сергея, вытянется и уснет. Ничего не будет говорить. Все разговоры потом. Сейчас он хотел только одного: спать, спать, и чтобы Сергей не очень кашлял.

— Куда прешь? — услышал Нетеска сварливый голос.

В Сергеевом закутке толпились люди. Потрескивая, горел над головами факел из шланга. Но не от запаха резины задрожали вдруг Нетескины ноздри. Пахло рыбьим жиром. Сергей стоял на коленях, большеголовый, патлатый и, держа флягу обеими руками, отливал из нее в консервную банку.

— Третий взвод, получай, — он дышал хрипло, с натугой и скалил белые зубы. — Тихо, братцы… не напирайте… Всем понемногу.

— Сергей! — позвал Нетеска.

Все повернулись к нему. Он хотел объяснить, что так нельзя, не для всех эта фляга, никто ж так не кашляет, как Сергей, — это его последняя надежда на спасение. Неужели они сами этого не понимают? Хотел сказать и не мог, задыхался, рвал рукой ворот.

— Ты чего, Нетеса? — черные, глубоко запавшие Сергеевы глаза при виде друга радостно заискрились. — Ты не боись, я тебе оставлю!

Обессилев, Нетеска сполз по стене на землю и ткнулся лицом в рукав.