В этот ночной десант Витьку брать не хотели. Два раза его ссаживали моряки, а в третий раз сам батя, взбешенный, турнул прямо со сходен: «Сиди у радистов, слышишь? Шкуру спущу!» Но через час, когда, вынырнув из тьмы, десантные катера подошли к светлому, в пожарах и разрывах керченскому берегу и моряки стали прыгать в воду, среди них вдруг оказался и юнга. Низкорослый, он ухнул чуть не до плеч, — хорошо, что разведчик Стулов протянул ему руку.

Порт горел. Горели почти все ближние дома; из пламени, из-под объятых пожаром разрушенных строений били немецкие пулеметы. Витька на берегу сунулся под какой-то смятый и развороченный железный бак, гудевший колоколом от каждой пули, наскоро вылил из сапог воду, кинул в рот кусок намокшего сахара — не пропадать же добру — и, наклонив ствол автомата, нажал спуск. Нажал, но очереди не последовало. В отчаянье он тормошил и дергал затвор, давил на спуск — никакого толку. Тогда, делать нечего, он снял шапку-ушанку, вместо нее крепко нахлобучил бескозырку, которую зимой по обычаю морских пехотинцев носил за пазухой, и бросился догонять своих.

— К-куда, черт тебя? Ложись! — цапнул его за ногу кто-то из десантников.

Витька с маху хлопнулся об мерзлую землю.

Прижатые пулеметным огнем, моряки укрылись кто в воронке, кто за грудой камней и били из автоматов по руинам, по окнам подвалов. За руинами вовсю полыхало пламя, так что отчетливо рисовался каждый уступ разрушенных стен. Зимние низкие облака над городом багровели. Страшен был город и страшно было море с выползающими из черноты барашками. То и дело его перехлестывали трассы пулеметных очередей; прикрывавший десантников бронекатер выступал во тьме красным, будто кровью облитым форштевнем, и из обоих его орудий сверкали торопливые вспышки выстрелов.

— Куниковцы, па-а-дымайсь! — услышал Витька.

Впереди на свету вырос черный силуэт бати с наганом в руке. Витька ринулся за ним. Справа и слева юнгу саженными прыжками обгоняли десантники — почти все в бескозырках, с оскаленными, медными от зарева лицами…

Высадка началась в двадцать три ноль-ноль, а в двадцать четыре комбат Райкунов, стоя во весь рост в подвале, отбитом у немцев, кричал по рации:

— «Орел»! Слышишь меня, «Орел»? Берег наш. Первая траншея — наша. Ага, будем держаться. Соседи слева тоже закрепились. У них церковь и базар. Старшинов там, ведет штурмовые группы. Я от его имени, да, да, Райкунов. Как понял? Действуй по плану, «Орел»! Ага, давай! Добро!

Он бросил трубку на рацию, обернулся и увидел Витьку.

В подвале на вбитом в стену гвозде горел пузатый немецкий фонарь, его желтое пламя подскакивало от близких разрывов, тень бати прыгала по стене, и он, туго перетянутый поверх телогрейки ремнями, с клоком ваты, торчащим из плеча, показался Витьке громадным и чужим. Что-то дрогнуло в его лице — гнев или усмешка. Он шагнул к Витьке. Витька попятился. Шагнул еще, и юнга опять отступил. И только батя качнулся, чтобы схватить его за грудки, как Витька отпрыгнул и во все лопатки чесанул из подвала. Бежал, нигде не зацепился: будто сквозняк нес его по темным коридорам.

Через какое-то полукруглое, вровень с землей окно он вылез в небольшой двор, заваленный обломками ракушечника. Здесь, переведя дыхание, стал прислушиваться и соображать, что делать дальше.

Бой шел совсем близко — во дворах по ту сторону улицы. Там был рубеж захваченного плацдарма. Но сильная стрельба раздавалась и в центре города, у подножия Митридата, где дрались бойцы соседнего батальона. Уйти к ним? Они тоже знают Витьку и, конечно же, не прогонят. И командир десанта капитан Старшинов знает. А батя… Батя еще пожалеет!

Нелепая вышла с ним встреча. Не о такой Витьке мечталось, когда он прятался на катере между двух ящиков с гранатами, укрытыми брезентом. Он мечтал отличиться, да так, чтобы командир ахнул. Чтобы сам спросил моряков: «Чья это, товарищи, геройская работа? Приведите этого человека ко мне!» И — вот он, скромнейший из скромных — Виктор Иванович Савченко. Хочешь, сердись на него, хочешь — вешай орден на грудь. Так мечталось, а вышла чепуха. Не повезло! Витька пробирался в лазарет, расположенный в подвалах этого же дома, хотел взять автомат у кого-нибудь из раненых, взамен своего — шел, и потянуло на батин голос… Теперь в лазарет надо пробираться кружным путем, чтобы снова не встретить батю.

Витька пересек двор. Подпрыгнув, лег животом на каменный забор и уже занес ногу, чтобы перелезть, как вдруг заметил что-то продолговатое, летящее наискосок через озаренную пожаром улицу. Штука эта была вроде бы знакома, не раз виденная, но не так, не в лёте, не с бликами света, скользящими по гладкой длинной ручке… Он смотрел на нее, как дурак, и узнал лишь в момент, когда граната ударила в столб!

Взрыв сбросил Витьку с забора.

Очнулся он в лазарете с тяжелой забинтованной головой. Было утро. Сквозь дыры в потолке сочился слабый свет, в нем тихо кружились снежинки. Витька очень замерз. Он дрожал, от холода и очнулся. С обеих сторон от него лежали раненые — кто спал, кто стонал, кто с горящими глазами вслушивался в близкую стрельбу. Витька попробовал открыть рот. Ничего, рот открывался, хоть и с болью. Болела вся правая сторона лица. «Наверно, ухо пошматовало, — подумал он, осторожно дотрагиваясь до бинта. — Буду я теперь одноухий». Шея ворочалась, руки-ноги были целы. И бескозырка была на нем, прямо на бинтах, прихваченная лентами. Ясно, это сестричка Галя завязала, чтобы не потерять — спасибо ей!.. Вон, в черной шинели и в берете Галочка кого-то бинтует и ругается. Бинтует одного, а ругает другого. Разведчика Стулова! За что? Ну, понятно: она велела ему принести воды, а он притащил немецкие фляги со шнапсом, и теперь пол-лазарета навеселе! Стулов руками разводит, оправдывается. Действительно, не мог же он пробовать из каждой фляги…

— Ладно, не тарахти, будет тебе вода! — сказал Стулов. — Братцы, кто пойдет со мной?

— Я пойду! — сразу же отозвался Витька.

Нашлись две целых канистры. С канистрами в вещмешках за спиной Стулов и Витька выбрались из подвала.

Смутным и сереньким было это утро, припорошенное, словно пухом, легким снежком. Витька лизнул прямо с камня — снежины разлетелись от дыхания, лишь чуть замокрело на языке.

Кое-где постреливали. После бурной ночи наступило какое-то усталое затишье. За черными руинами лениво расползался синий дым. Стулов повел по траншее, отбитой ночью. Он шел нагнувшись, а Витька в полный рост и едва за ним поспевал: то спотыкался о скрюченных или пластом лежащих немцев, то стукался канистрой о стенку. Раза три или четыре ему под руку попадались немецкие автоматы, можно было выбрать, но просить Стулова, чтобы он подождал, Витька не решался. Он считал, что ему и так повезло. Еще бы, пойти вместе со Стуловым! Если Стулов идет по воду, значит, это самое нужное. Он — знаменитый разведчик. О нем рассказывали легенды. Он воевал с начала войны, дрался в Одессе, в Севастополе, и нигде его даже не царапнуло. А сам долговязый, как коломенская верста. Заколдованный какой-то. На операции ходит чаще всего один, и еще не бывало, чтобы не выполнил задания. Во, как чешет! Видно, ночью здесь уже хаживал. И где он в такой кутерьме воду приметил?

Приметить-то приметил, только достать эту воду оказалось очень непросто. Колодец, разбитый снарядом, был на той стороне улочки, а улочка простреливалась немцами. Едва Стулов и Витька высунулись из траншеи — застрочил пулемет. Они скатились обратно. Вжав голову в плечи и закрываясь рукавом от брызг желтой глины, Витька со страхом смотрел, как пули лупят в бруствер.

— Пристрелялся, сволочь, — сказал Стулов, когда пулемет замолк. — Что ж теперь, а? Каких-нибудь пять метров!..

— Давай я выскочу и сразу под забор, — шепотом предложил Витька. — Там не достанет…

Стулов ничего не сказал, наверное, не расслышал. Вытащил из-за пазухи моток бечевы (как все настоящие разведчики, он был запаслив) и крепко обвязал ею свою большую литровую флягу. Потом распустил моток, взял флягу в правую руку, примерился, прицелился и — бросил. Фляга ударилась о камни. «Перелет», — пробормотал Стулов и тихонько начал подтягивать. Звяк! Посудина соскочила с уступа — шкерт слегка натянулся. Стулов потравил немного. Фляга плюхнулась в воду, но сколько Стулов ни дергал бечеву, никак не хотела перевертываться. Пришлось ее вытащить пустой и, привязав валявшийся под ногами печной колосник, снова повторить маневр. На этот раз алюминиевая посудина послушно нахлебалась воды — даже вроде слышны были глотки: буль-буль-буль… Ну, молодец, Стулов! Вот у кого надо учиться воевать!

Первую флягу, наполнившуюся на три четверти, они выпили сами. Витька попробовал, скривился: затхлая и горькая была вода.

— Скажи спасибо, что такая нашлась, — буркнул Стулов. — Другой тут и не бывает.

Не меньше часа они таскали из колодца флягу за флягой. Стулов замучился. Он бросал, вытаскивал, а Витька с автоматом во все глаза смотрел, чтобы какой-нибудь гад не застал их врасплох. Немцы попытались было расстрелять флягу из пулемета, но сразу и перестали, прижатые ответным огнем. Стулов так наловчился, что чуть ли не вслепую, видя из траншеи только верхушку дерева, под которым был колодец, попадал в него раз за разом.

Наполнив канистры, они приладили вещмешки на спинах и двинулись в обратный путь. Не доходя до поворота траншеи, которая выгибалась коленом в сторону города, Стулов сказал: «Стоп». Ему померещилось, что немцы на повороте устроили засаду: туда им удобно было подобраться незаметно по развалкам, за разрушенными стенами. Во всяком случае, сам он такой возможности не упустил бы и, не считая немцев дураками, не хотел рисковать. Он велел Витьке выбираться через бруствер в сторону моря, — помог ему вылезть и вылез сам. Они поползли по кучам битых кирпичей, из воронки в воронку. Витька полз, стараясь не отставать от стертых резиновых подошв, которые впереди него крепко упирались ребрами в камни и неровности земли, но не отставать было чертовски трудно. У него волосы выбились из-под бинта и сам бинт съехал на сторону, мешая смотреть правому глазу. Одежда на нем была мокра, хоть выжми. Локти разъезжались в грязи. Лучше было бы идти по траншее, думал он, задыхаясь. Он приподнял голову посмотреть, далеко ли еще ползти, и в тот же миг прямо перед ним в грязь чмокнула пуля.

Наконец они достигли развалин дома, откуда начали свою вылазку. Стулов сказал:

— Ну, кажись, можно и подняться. Только не во весь рост. Давай за мной, быстренько!

Витька встал и удивился легкости за плечами. Смотри, вода-то совсем не тяжелая! Он качнул канистрой, ожидая, что за спиной булькнет. Ничего не булькнуло. Постучал по обтянутой вещмешком посудине. Она ответила пустым звоном. Витька лихорадочно ощупал ее двумя руками, и… палец наткнулся на дырку в самом низу канистры. Дырку от пули!

Никогда за всю войну, ни до этого, ни после, он не чувствовал себя таким несчастным…