Сначала справа, за неровной линией горизонта, белыми тугими шарами, как над жерлом вулкана, заклубился дым аглофабрики, выткнулись толстые трубы, за ними блеснуло море, потом все это опять ушло за горизонт; но скоро шоссе, вынырнув из ложбины, взбежало на холм, вдали широкой гладью засинел пролив, и весь город, от окраин, от рассыпанных окрест малых деревенек до кораблей, стоящих в порту, и домов, тесно обступивших склоны Митридата, открылся взору — одним взмахом, вдруг.

Как всегда, дымили его трубы, неторопливо поворачивались над портом шеи кранов, катера бороздили бухту, и по улице Чкалова, в которую Рештаков въезжал, веселой стайкой, с длинными кистями на плечах шли обляпанные известкой девушки-маляры.

— Привет, ласточки! — он приподнял беретку и снова ее пришлепнул. — Как вы тут без меня живете? Как ваши животики?

Ответа он не расслышал, увидел только, как самая рослая из девчат похлопала себя по животу, обтянутому комбинезоном, и все ее подружки захохотали.

Странное дело, он не замечал ничего особенного, словно вовсе не существовало беды, из-за которой он столько напереживался в дороге. У калитки, лузгая семечки, судачили пожилые женщины; шли парни — один с гитарой, другой с магнитофоном, перекинутым через плечо; старик в шерстяных носках и галошах носил ведром уголь, нагребая его из кучи, насыпанной возле ворот… Все было спокойно, обычно. Только возле поворота на Аршинцево, когда он, остановив машину, заскочил в магазинчик за папиросами, его задержала в дверях курносая девчонка в длинном белом халате с подвернутыми рукавами:

— Дядя, дядя, постойте!

— В чем дело?

— Ни в чем. Вот тазик. Пожалуйста, мойте руки… — Девочка держала кружку.

— Гражданин, не нарушайте, — строго сказала дородная продавщица; в это время она взвешивала масло и даже не посмотрела в его сторону.

«Хлорка, для дезинфекции», — понял он. Ему было неловко подставлять этой чистенькой девочке свои черные пригоршни. Она плеснула из кружки.

— И это все?

— Все… Ну, проходите, дяденька, вот вы какой!..

Рештаков купил «Беломор», вернулся в машину и закурил. Да, в дороге, по ту сторону кордона, ему все представлялось по-другому. Он готов был увидеть траур, изможденных людей, санитаров с носилками… Наверное, какие-то случаи все же были, иначе зачем перевалочная база, кордон, зачем эти меры предосторожности в магазине? Но разве такое ему мерещилось!

Он выжал сцепление, слегка придавил педаль топлива — двигатель загудел, набирая ход. И сразу будто у него, у Рештакова, мягко двинулись в груди блестящие цилиндры, полыхнули форсунки — радость забурлила в нем: «Жива ты, Керчь, жива! И я жив-здоров, гляди, еду на новой машине!»

Он сидел откинувшись, держа руль в вытянутых руках. Он держал его крепко, будто быка за рога, будто свою судьбу. О болезнях и бедах он уже не думал, а думал о том, как его встретят в гараже — как все сбегутся, толпа в комбинезонах облепит машину, сразу десяток голов сунутся под капот, а он будет хлестать их ветошью, тормошить, чтобы они, черти, не ободрали краску на крыльях; не жалко, смотри, да не лезь же ты, охламон, на краску подошвами, коленками, коленками становись!.. Все это виделось и слышалось ему так ясно, что последнюю фразу он со смехом и ожесточением пробормотал вслух. Будут ему поддавать под ребра, говорить с завистью: «Счастливый же ты, варварюга, — такую машину отхватил!» Что ж, и правда, он счастливый. Кто знает, может, он так и не радовался бы, даже если б выиграл «москвич» по лотерейному билету. Выиграть по билету — случайность. Личная удача, ни от кого не зависящая. А тут все законно, люди уважили, коллектив. К тому же, самосвал — это не забава… Да, пошумит народ вокруг машины!..

А в субботу, под вечерок, он пригласит бригаду на обмывку машины — надо только заранее предупредить Гудова и всех ребят. По традиции, как всегда в праздники, — вместе с женами. Можно собраться возле стадиона, в чебуречной, но лучше у кафе «Дельфин», над морем. Сдвинуть два столика, на десятерых как раз хорошо. Жены, ясное дело, принесут с собой домашнюю закуску, так что не очень придется тратиться. Посидим, выпьем по чарке за обнову, песню споем. Завторит, соловьем зальется Надюха, кинет голос под самые звезды, — уж ей ли не порадоваться новой машине!.. Будет и разговор. Расскажет он им историю, как получил «кразик». Они потребуют. Да и ему самому не удержаться: в этой поездке все же было кое-чего интересного.

«Эх, братва, — растроганно думал он, — если вместе, если дружно, никакая холера не страшна, никакая карасевщина. Все переборем».

В неспешном и непреклонном движении «КрАЗ» подминал под себя последние километры. Он уже шел по Аршинцево, мимо старых домов «самостроя», мимо причудливых голубятен, разномастных крыш и двориков, появившихся здесь сразу после войны, когда комбинат только начинал восстанавливаться, и мимо кварталов, застроенных недавно, где до третьих и четвертых этажей подымались по проволокам зеленые лопушистые плети винограда и на балконах вялились связки бычков; он проехал по улице Льва Толстого, резко свернул направо в переулок, потом, задевая ветви кленов, на малом ходу, еще в один, совсем узкий, в котором на высоких шестах вдоль штакетника сушились рабочие комбинезоны и детское белье, и, громадный в этой тесноте, начал подруливать к розовато-серому дому с оббитыми и выкрашенными ступенями цементного крыльца.

У соседнего дома, за палисадником, Рештаков увидел своего младшего, Тольку, с палочкой, сильно хромающего на одну ногу.

— Ты что с ногой сделал? — закричал отец, высунувшись из кабины.

— Ничего, — ответил Толька; он раскрыл рот, ахнул и бросился к машине. Машина, еще рыча, вползала в переулок, а он уже стоял на подножке и что есть силы дергал дверцу. — Папка приехал! Папка! — орал он.

— Ты почему хромал?

— Да я просто так, тренировался. Открой, папка!

Тут и старший, Сережка, коршуном слетел с крыльца.

— Гур-ра! Приехал! На новой машине!

Рештаков обнял сразу двоих и с остервенением, ветошью вместо платка, вытер Тольки сопливый нос.

— Мама на работе?

— Да.

— Жрать хотите?

— А ты чего привез?

— Ничего, братцы. Самому не хватило… Эй, эй, лыцари, эти дудки не про вас. Толька, перестань крутить!

Мамку дожидаться не стали, поехали в гараж. Толик умостился посредине — сбросил сандалету и поджал под себя ногу, чтобы удобней было смотреть по сторонам, а Сергей выставил из окна свой сбитый и поцарапанный локоть — не так для солидности, как для друзей: если в лицо не узнают, то пусть хоть по локтю догадаются. Толик ерзал и тянулся вверх, беспокоясь, что его трудно заметить рядом с отцом, Сергей же сидел почти невозмутимо и даже как бы небрежно, — небось не маленький, чтобы выставлять напоказ свои чувства. Отец лишь изредка на них поглядывал, но все, что он сейчас видел перед собою — встречные машины, зеленые шары деревьев, прохожих, пацанов на велосипедах, — все он видел счастливыми глазами своих мальчишек. Вернее и глубже всех взрослых понимали они истинную ценность машины. Этот светло-зеленый «КрАЗ» ими признан равноправным членом семьи, другом, лучшим доказательством того, что мир устроен справедливо и, значит, впереди их ожидают еще большие чудеса. Если бы за все тревоги и мытарства, перенесенные в командировке, была лишь эта одна награда, этот сыновний праздник, и то стоило бы съездить.

— Ну, докладывайте, что у вас новенького? — спросил отец, покачивая баранку.

Толик мигом откликнулся и доложил, что на втором Черноморском руднике живет лиса с лисенятами. Их там чуть не каждый день видят. Шоферы сидят, обедают, а лисенята выглядывают из кустов и ждут, чего им останется. Совсем ручные, только в руки не идут. Там у них нора. А еще одна новость не совсем хорошая — не разрешают купаться на пляже и ловить бычков. Зато шоферам теперь в гараже выдают минеральную воду на газу, в бутылках, чтобы они на руднике не пили из бочки.

— Папа, — сказал Сергей, — хлопцы говорят, что из-за холеры нам на целый месяц продлят каникулы!

Это прозвучало так: эх, и наездимся мы с тобой, папка, на новой машине!

— А баян ты брал в руки? — спросил отец.

— Брал, пусть Толька скажет.

Толька счел за лучшее промолчать.

Выехав на магистраль, они спустились под гору, к железнодорожному переезду, и тут пришлось остановиться: закрылся автоматический шлагбаум. Закрылся перед самым носом, а гараж — вот он, двести метров. Справа, из-под черных закопченных бункеров аглофабрики, позванивая, отходил состав с агломератом. Он шел медленно. Положив обе руки на руль, Рештаков прищурился, вглядываясь в деревца, что росли перед гаражом, — не мог понять, увяли или еще зеленеют. В прошлом году их сажали, а почва неважная, солонцы.

Тепловоз, помалу прибавляя ход, вышел на переезд. В окне высокой кабины, как портрет в раме, красовался круглолицый машинист в фуражке с лаковым козырьком. Узнав Рештакова, он ожил и просиял — вдруг выставил большой палец и зачем-то надул щеки, мол: «Важная у вас, братцы, обнова. Поздравляю!». Рештаков покачал в ответ ладонью.

— Дай я ему за это разок в дудку бибикну! — загорелся Толик. — Дай, папа!

— Хочешь, чтобы человек с перепугу с рельсов соскочил? — сурово спросил отец. — Сиди.

Да и минута уже была упущена. Гараж, деревца, дороги — вся панорама впереди закачалась и поплыла в струях жара, подымающегося над вагонами с только что испеченным агломератом.

Состав прошел. Шлагбаум поднялся и стал, будто по стойке «смирно».

— Поехали! — крикнул Толик.