Ночевал он в Кривом Роге, во дворе Дома колхозника, и хоть несколько дней назад сам показывал молодому шоферу, как с помощью проволоки запирать на ночь кабину, способа этого применять не стал, — подремал до утра на жестком сиденье, а утром, получив на складе «Металлосбыта» две с половиной тонны железных костылей, отправился через Запорожье прямой дорогой в Крым.

На буфере его машины красовалась надпись: «Перегон Кременчуг — Керчь»; слово «Керчь» Рештаков догадался вывести покрупней, и с этой надписью посты ГАИ пропускали его, не задерживая. Едва он начинал притормаживать, как милиционер, вглядевшись, отводил жезл в сторону, по ходу машины, еще и ладонью примахивал, мол, поливай, браток, путь открыт. Пропустив, уважительно смотрел вслед. Так, должно быть, во время войны смотрели регулировщики на машины, направлявшиеся к фронту. И у Рештакова тоже мало-помалу начало пробуждаться это суровое чувство, что он едет навстречу опасности.

Один молоденький лейтенант, высокий, в куцем плаще, все же остановил его, подошел медленными шагами и, отдав честь, спросил, куда направляется машина. Рештаков достал папиросу, прикурил — бросил спичку под ноги лейтенанту.

— А ты зайди спереди. Там написано, — сказал он.

Милиционер поглядел и отступил в сторону. Это Рештакову понравилось. Он дружелюбно поинтересовался:

— Ты, случаем, Четвертака не знаешь? Лейтенант Четвертак, здоровый такой, чернявый… Знаешь? О! Ну, тогда передай ему привет от водителя Рештакова. Скажи, от того, который «колхиду» стукнул. Это здесь было, недалечко, на подъеме перед Васильевкой.

Лейтенант прищурился, вспоминая.

— Это зимой которую?

— Ну да, зимой! Четыре калеки шли в капиталку!

— Так мы этот случай разбирали, — заулыбался, заалел юными щеками лейтенант. — Четвертак рассказывал, говорил, что «колхида» сама же и виновата была. Еще говорил, как ловко вы груз достали из-под горы… Было дело с грузом? Ну, вот!

— Ах, язви тебя! — изумился и растрогался Рештаков. — Молодчина, и это он запомнил. Молодец на все сто. Где же он сейчас?

— У нас в ГАИ. Уже старший лейтенант.

— Еще бы! Да я бы его генералом над всеми дорогами назначил, такого молодца!.. Скажи ему, поздравляю и приветствую! Скажи, Рештаков уже на калеках не ездит. Глянь, какая у меня красавица! А? Слышишь мотор? Пчелка…

— Да, — протянул лейтенант и языком поцокал. — Хороша. Только с завода?

— Тепленькая, с конвейера прямо на руки. Одну на весь гараж получили. Так ты ему передашь?

— Передам.

— Пусть приезжает ко мне в Камыш-Бурун. Вместе приезжайте. У моего свояка хата здоровая, хоть год гостюйте.

— Ага, гостюйте, — улыбаясь, лейтенант почесал за ухом и с чисто мальчишеским любопытством спросил: — Не боязно ехать?

Рештаков, уже сидя в кабине, пожал плечами:

— Чего же мне бояться? У меня там семья. Работа. Да и страшного там ничего нет. Я со своим начальником по телефону разговаривал. Говорит, у какой-то бабки живот схватило.

— У бабки? — переспросил лейтенант и с сомнением покачал головой. — Ох, боюсь, что не у одной бабки…

Рештаков так и впился взглядом ему в лицо.

— Тебе чего-нибудь известно? Я ж туда еду, назад все равно не поверну. Говори!

— Ничего я не знаю, — ответил милиционер и зарделся. — Откуда я могу знать? Странный вы человек.

С минуту Рештаков пристально и с укором следил за его смущенным лицом, как он сперва поглядел на часы, потом застегнул воротничок френча и начал озабоченно всматриваться в конец шоссе, давая понять, что у него свои важные обязанности и разговоры на эту тему ни к чему. Рештаков вздохнул, хлопнул дверцей и дал газ.

С этой минуты и до самого конца пути его не покидала тревога. Уже на подходе был Мелитополь. От Мелитополя до Керчи триста пятьдесят километров. Это расстояние он мог бы покрыть за пять-шесть часов. И сделать это легко — двигатель богатырский, приемистый; чуть нажмешь на педаль, сразу отзывается, прибавляет обороты. Сам просит. Но нельзя. Шестерни должны притереться на малых нагрузках. Как ни хорошо они сделаны и подлажены друг к другу, все же на них есть незаметные глазу неровности, бугорки. Если дать скорость, сильно ударить по этим бугоркам, они выкрошатся и — двигатель обречен. Рештакову ли этого не знать! И он притворялся перед самим собой, что торопиться ему некуда.

Он много курил. Почти всю дорогу папироса торчала у него в углу рта и глаз жмурился. Локоть левой руки свободно покоился на дверце, а правая лежала согнутая на баранке, пальцы легко покачивали рубчатое колесо; из-под синего выцветшего берета дыбился вихор ржаво-седых волос. Вид у Рештакова был почти ухарский, только очень уж он отощал за эти дни, глаза совсем ввалились в черноту, и нос еще больше выдался, покрупнел. Привычным взглядом он оценивал обгоняющие машины. Даже неуклюжие длинные панелевозы его обходили, и он пропускал их без ревности. Пускай идут, пускай. Скоро и он будет дома… Но что это за холера, черт бы ее побрал, какая она из себя? Наверное, как этот череп с костями на столбах высокого напряжения… Откуда она взялась, кто ее к нам занес — враг какой или пыль в черных бурях? Как она передается? Скляренко говорил, что пацаны бегают… Лучше им не бегать, а дома сидеть, не показывая носа на улицу. «Вот приеду, я вам задам, — бормотал он с прикушенной в зубах папиросой. — Я вам побегаю! А ты, Надюха, куда смотришь? Раз такое дело, оставь работу, будь с детьми. А то запри их в комнате на ключ!..» Но это уже была пустая воркотня, он и сам понимал, потому что не мог представить своих мальчишек запертыми на ключ, в четырех стенах. Да они окно выставят, стену прогрызут!.. Еще когда он дома, возится с мотоциклом, то и они крутятся около, помогают. Это они любят. К технике у них интерес. Особенно у старшего, Сережи. Тринадцать лет парнишке, где-то понаходил разрозненные велосипедные части — там раму, там колесо, руль и сам своими руками собрал велосипед, гоняет быстрее всех мальчишек на улице. Уже и с мотоциклом запанибрата — оба, и Толька не отстает. В гараж прибегут, и, пока отец заправляет машину, они верхом на мотоцикл и ну крутить по бетонке! Удалые ребята…

Никому в родном городе Рештаков не желал зла, ни кошке, ни воробью, ни единому человеку, даже Карасеву, а уж своим мальчишкам… От одной лишь мысли, что к ним может близко подойти беда, он цепенел. Двумя руками сжимал баранку и стискивал зубы, едва удерживаясь, чтобы не давануть на газ. Но что, что с ними может случиться, если Надя рядом? Надя все сделает, все учтет во сто раз лучше его. Хорошая все-таки у них, у мужиков, мамка. Сколько бывало всякого, и ссорились, и чуть до драк не доходило, а как подступит настоящая беда, так нету друга надежнее. «Молодец, Надюха! Мы все за тобой, как за каменной горой!..»

Отсюда, с дальней дороги, вся домашняя жизнь была Рештакову видна с особой отчетливостью, и не в мелочах повседневности, а в самом главном. Случалось, на какой-нибудь вечеринке свояк или кто из родни начинал ему выговаривать — вот, мол, дожил ты до седых, волос, а ничего не накопил, хата у тебя неважная, одна комната — почему так? Мол, погляди у других людей… Что ж, правда. И в этом он не винил никого. Только себя. Работал как зверь. Но ведь и пил же! Не складывалась жизнь. Не было мира ни в гараже, ни дома. Но потом, как подержал на руках первенца, неумело тыча ему соску в беззубый ротик, как понянчил его больного, горячего несколько ночей, так все прежнее пошло на спад… Нету в семье богатства, это точно. Но и бедными их тоже не назовешь. Телевизор есть, мотоцикл, баян для Сережки. Что еще надо? Хату надо. Вот хату действительно надо. Одна комната тесна для четверых. Был бы порасторопней, давно бы записался в профкоме на квартиру — глядишь, и подоспела бы очередь за столько лет. Не записывался. Собирался свой дом строить. Собирался — «коломбина» не отпускала. С новой-то машиной время не завязано, можно приступить к стройке по-настоящему. Эх, все, все теперь будет по-другому. Только минула бы их эта беда!..

Думал он и о гаражных делах, о своих друзьях-товарищах. Как им сейчас там работается, в карантине?

Чем ближе он подъезжал к границам Крыма, тем меньше было на трассе машин. И трасса-то не захудалая, московская; обычно в эту пору года на ней оживленно, тысячи легковушек бегут в оба конца. Опустела. Редко «москвич» или «волга» вылетит из-за спины — шшу! — и пронесется по прямой. Да и то, по номерам видно, из местных, до какого-нибудь поворота. Правда, грузовые идут. Идут одиночками и порой целыми косяками, с кузовами, накрытыми брезентом. Неизвестно, что там, в кузовах, но почему-то смотреть на них тревожно…

И тут вдруг Рештаков понял, догадался, на что ему намекал попутчик с болячкой на шее. Тогда и в голову не пришло, а сейчас осенило: ведь он не только обещал ему левую работу, калым, — он думал еще, что Рештакову страшно ехать в эпидемию, предлагал укрыться, переждать, пока минет опасность. Ну да, по своей мерке… Все-таки не зря его ссадил, надо было еще и по загривку дать!

Рештаков ругался с такой яростью, словно его оскорбили при всем честном народе. Но и руганью он не мог заглушить тревогу. Она в нем жила, от нее некуда было деться. И в пласты морщин, нависших над бровями, все глубже впечатывалась вертикальная складка.

Впереди него серединой шоссе катил старенький «ЗИЛ-164», нагруженный щебнем. Он шел с такой черепашьей скоростью, что Рештаков его догнал и хотел обойти слева, но тот чапал себе и чапал, не уступая дороги. Раза два Рештаков вытыкался сбоку своим тупым радиатором — тот и ухом не вел. Заснул он там, что ли? Или замечтался? Надо его принести в чувство. Рештаков надавил ногой кнопку воздушного сигнала. Струя воздуха, сжатого под большим давлением, ворвалась в медные рожки — и над шоссе раздался неистовый, оглушающий рев. «ЗИЛ» шарахнулся вправо, к обочине. Из его кабины выглянуло перепуганное лицо водителя, бледное, толстое, — он покачал головой и, приставив палец к виску, покрутил им: дескать, в своем ли ты уме?

— Заснул, раз-зява? — вырываясь вперед, закричал на него Рештаков. — Или первый раз за баранку сел? Я тебя научу ездить, галоша чертова!