Прежде не раз бывало, что он кулаками доказывал свою правоту — не поспеши парень вылезти из кабины, могло бы такое случиться и сейчас.

Ведя машину в густеющий сумрак, в россыпь далеких огней, Рештаков морщился, очень недовольный собою, и думал об этом парне. «Сам виноват, — сердито размышлял он. — Если у тебя на душе муторно, сиди и помалкивай, я тебя хоть до самой Керчи довезу. Так нет же — и роет, и роет!.. Старика чуть до белого каления не довел. Ну вот, в другой раз умней будешь. Лоб здоровый, пройдешь немного пешком, а там тебя какая-нибудь машина подберет…»

Он будто оправдывался — за старика и за себя, — потому что, хотя и неприятный был этот тип, замутненный какой-то, и много он напорол чепухи, а все же нельзя было с ним так поступать. Нельзя человека ссаживать за то, что он с тобой не согласен. Иначе что ж, — на чью машину сел, тому и поддакивай? Надо было с ним по-мирному доспорить. Парень-то не дурак. Физиономия, говорит, у тебя чересчур откровенная… Вспомнив об этом, Рештаков потрогал свои щеки, еще более запавшие после всех последних мытарств, провел пальцами по носу и с хрустом поскреб жесткие баки. Ничего не поделаешь, никто не виноват, что у него такая разбойничья физиономия. На лицо глядя, легко в человеке обмануться. Вон у Карасева какие ясные голубые глазки!.. Карасев… Да, парень про него верно сказал: он плутом не родился. Подростком воевал на фронте. Хлебнул всего, что выпало на долю поколения. А потом как-то незаметно стал сбиваться с прямого пути, ловчить, хитрить, изворачиваться. Почему? Что его заставило? В гараже были об этом разговоры, люди пытались разобраться. Одни объясняли натурой — мол, в натуре заложено. Другие находили ту причину, что постоянная нехватка запасных частей, нужда в самом необходимом заставляли смекалистого и полного энергии молодого начальника приспосабливаться, выкручиваться, идти на сделки — сначала, может быть, через великий стыд и нехотение, а потом все привычней. С двух сторон его «вгоняли в форму»: с одной стороны руководство автобазы, с другой шоферы. За расторопность руководство прощало ему мелкие грехи и даже не очень мелкие. А в гараже, видя, что Карасеву все прощается, начали к нему приноравливаться. На что уж Рештаков крепок, и то чуть не согнулся — в той-то истории, со швеллерами. А разве не было таких, которые в глаза Карасеву засматривали: «Никитыч, Никитыч, не беспокойся, не подведем, будь добренький, оставь мне раздатку, а я тебе тоже кое-чего подкину»… И подкидывали. И мало-помалу он стал это принимать как должное. Как признание ума и заслуг. Вот и получилось, что Карасева портили с двух сторон, сверху и снизу. Сделали, «вогнали в форму» — и выгнали. Один ему оставался путь: за ворота. Хорошо еще, что в тюрьму не угодил. А ведь с запчастями положение не очень-то изменилось, их по-прежнему не хватает. Значит, опять завгару надо заводить знакомства, ездить в далекие инстанции, у кого-то из-под носа выхватывать, выкручиваться? Значит, со временем и честнейшего Савельева может постигнуть та же участь? Или характер ему не позволит? Ведь не последнюю же роль играют в таких делах характер, убеждения. Взять начальника автобазы Скляренко. Умнейший мужик. И честный. Через все прошел и остался таким, что комар носа не подточит. Но тот же Скляренко раскладывал Савельева на все корки. Получит Савельев еще два-три таких разноса, а потом почешет затылок и скажет сам себе: «Ну, что, Захар, хочешь, увольняйся за неспособностью, а хочешь — раскинь мозгами, как дело сделать. И если надо где кинуть обходной крюк, не стесняйся. Карасеву это сходило…» Может такое произойти? Может. Но вряд ли: не пойдет Савельев таким путем. Не с того матерьяла скроен. Он будет ночами сидеть, набираясь честного опыта, и работать, работать. Он уважает себя и людей. Это у него в крови. Он помнит, как возмущались, чуть не плакали люди от обиды за рабочий класс при виде карасевских «штучек», — ведь Карасев тоже считал себя рабочим человеком!.. Трудно Савельеву, и старик прав: надо ему помочь. Свой в доску, институт закончил, надо, надо ему как-то помочь!..

Такие непривычные, совсем новые для Рештакова мысли горячили его голову, а навстречу, торопливо подымаясь из мглы, из темных обочин, спешили кусты, деревца, дорожные знаки и бежало под колеса белое шоссе с мотыльками, искрами вспыхивающими в свете фар.