Кабинет Антонова, расчетные хлопоты с заводской бухгалтерией, ящики — все было позади. Под колеса мощно рокотавшей машины стлалось широкое и прямое шоссе. Впереди разворачивался волнистый горизонт, поля и села — то белые, освещенные солнцем, то затененные облаками; справа, за какой-то речушкой, за скирдами соломы, золотевшими на взгорье, волоклась плотная косая завеса дождя, посверкивали молнии в темной туче, а вдали, над самым острием шоссе, небо сияло чистейшей синевой. Рештаков едва сдерживался, чтобы не «придавить» на всю железку. От полноты чувств он сам себе ухмылялся и даже погогатывал. Придерживая баранку одной рукой, вдруг изо всей силы звезданул кулаком по колену:

— Эх, елки-моталки!

Правда, он знал, что за этими сквозными просторами, за убегающим горизонтом его ожидает не только веселое и приятное. Было там и нечто мрачное, непонятно-грозное, но мысль об этом, тронув сердце холодком, отлетела как придорожное деревцо, — все его существо заполнила ничем не победимая радость. «Красавица ты моя, — бормотал он, поглаживая баранку жесткой ладонью. — Ты на меня не будешь в обиде, нет, не будешь. Мы с тобой сработаемся. Я тебя на руках буду носить, хоть меня некоторые прохвосты и зовут варваром. Ну, шустри, шустри, родимая! Хорошо берешь обороты. Двигатель у тебя приемистый. Ты не горюй, что мелкота нас обгоняет, «волги» там всякие и «газоны». За «волгами» и «газонами» мы гнаться не будем, а кое-кому дадим прикурить. Попозже. Сперва привыкни на средних оборотах. Мы и так идем по-королевски, — вон как издалека на нас оглядываются прохожие! Еще бы — не мелкая букашка, десять колес гребут дорогу, и бас у дизеля что у Шаляпина. Ах какой бас, мягкий, густой! Теперь пусть нам Карасев под колеса со своим «москвичом» не попадается… А что, Никитыч? Чья взяла? Ты хотел подорвать мой авторитет — не вышло. Гляди, поливаю на новой машинке!»

Под шум мотора Рештаков то насвистывал, то своим сиплым и корявым голосом начинал напевать песню про шофера Кольку Снегирева, который в давние времена ездил по Чуйскому тракту и любил на свою беду девушку Раю. Грустную эту песню он пел на веселый лад. Пел и поглядывал по сторонам, где шла, в самом разгаре была уборка хлебов. «Вот кому сейчас достается!» — думал он о комбайнерах. Приподняв беретку, в улыбке до ушей приветствовал девчат, шагавших по обочине с деревянными лопатами на плечах, грозил кулаком шоферу, который на ухабе плеснул через борт зерном и не заметил; всем им он желал добра, хотя этого шофера, ясно, надо было бы сначала взять за душу и крепко встряхнуть… В одном месте, на пересечении, трассу переезжала двуколка с бочкой; упираясь в оглобли босыми ногами и облокотясь на мокрую, хлюпающую водой бочку, лошадью правил загорелый, ладный такой мальчишка, — и Рештаков уважительно притормозил, пропуская его.

Не скучной была дорога. Он ехал домой. Правда, ехал не напрямую, а с заходом в Кривой Рог — там он должен был получить по доверенности металл для комбината, железнодорожные костыли. Не велик заход, плохо только, что денег мало. Если не считать потайного «фонда мастера», десятки, сложенной вчетверо и запихнутой в кармашек (на эти деньги он хотел привезти подарок Надюхе и мальчишкам), то осталась сущая мелочь, вряд ли и на гостиницу хватит. Попадутся какие-нибудь попутные бабки — хорошо. А так придется доставать из «фонда мастера»… Впрочем, забота эта была пустяковая и настроения Рештакову не могла испортить.

Возле Александрии он посадил попутчика — щуплого сивоусого деда в приплюснутой кепочке, с плетеной кошелкой; ему надо было доехать до Желтых Вод.

— Ты у меня, батя, самый первый пассажир, — торжественно сказал Рештаков. — На этом месте еще не сидела ни одна живая душа.

— Да неужто? — обрадовался старик. — Я смотрю, идет блискучая, вроде военная. А тут, значит, вот какое дело. Ну, помогай тебе бог!

— Спасибо.

— Насчет меня не сомневайся: я на почин легкий… Обнова, стало быть?

— Обнова! Одна машинка на весь гараж. Больше никто не получил.

— Заслужил, выходит… А что там у вас за работа?

— Вскрыша.

— Ась?

— Вскрыша, говорю! Про Камыш-Бурун слыхал? Землю возим. Стаскиваем землю с железной руды, чтобы экскаваторы могли ее взять.

— Вот оно что! — старик надвинул пониже козырек своего блинка и вздохнул. — У нас тоже этим занимаются. Камень берут. Сколько пахоты зазря пропадает!..

— У нас не пропадает, — сказал Рештаков. — У нас бульдозер сперва отгортает чернозем на сторону, а потом, когда руду возьмут и котлован засыплют, снова его ровным слоем… Сей!

— Во, это по-хозяйски, за это вы молодцы, — похвалил старик.

Скоро они взяли еще одного пассажира — здоровенного парня с какой-то шишкой на шее, заклеенной пластырем. Видно, шишка эта у него сильно болела, потому что, разговаривая, он почти не поворачивал головы и кривил губы. Оказалось, он тоже шофер, до вчерашнего дня работал на Александрийском угольном разрезе. Рассчитался, расплевался и теперь едет в совхоз под Кривым Рогом, на бортовую машину. Узнав, что у Рештакова была возможность взять бортовую, он удивился:

— Чего ж ты прошляпил?

Рештаков не стал вдаваться в подробности.

— Привычка, — засмеялся он. — Я на самосвале и без калыма двести пятьдесят выгоняю.

— Где это?

— В Керчи, на руднике.

— Так ты в Керчь едешь?

— В Керчь.

— Там же сейчас, говорят, карантин. Не пускают.

— Чужих, может, не пускают. Меня пустят.

— Гм… А то, слышь, поедем со мной в совхоз. Подзаработаешь, пока… Ну, мол, неисправность какая или чего. Мог же ты в дороге застрять? У меня там директор знакомый.

— Нет, спасибо. Я и так задержался, дальше некуда.

— Ну, как хочешь.

Глядя на стелющуюся под колеса дорогу, парень угрюмо замолчал. Дед порылся в своей кошелке, достал два больших зеленых яблока, махнул по ним рукавом и протянул одному и другому. Рештаков сразу откусил чуть не половину, так, что из яблока посыпались косточки, а парень отказался: оскома.

— Двести пятьдесят на дизеле, это тоже не сад-виноград, — вернулся он к прерванному разговору. — Общежитие у вас там есть?

— Само собой.

— А как насчет новой машины?

— Ха-ха! — гоготнул Рештаков. — За это не ручаюсь.

— Ну, все-таки. Ты сколько ее ожидал?

— Пять лет.

— Ого!

— Понимаешь, я там с начальством заспорил, потому и ого. Был у нас деятель такой, завгар. А сейчас новый, из наших же. Человек!

— Еще бы не человек, — усмехнулся парень. — Машину тебе дал!

— Машину-то мне, считай, дал коллектив, — возразил Рештаков. — Ясно, и он был не против. Но дело не в этом…

Он положил руль немного правее, пропуская обгонявшую «волгу», проводил ее взглядом и начал рассказывать, каким был старый завгар и чем от него отличается новый, Савельев. Главное, с уважением относится к людям. Чтобы он от кого отмахнулся или наорал, этого теперь нет и в помине. И с запчастями другая картина: положено — получай. Лишь бы на складе были. Технику он знает дай боже. Сам слесарил, институт окончил заочно. Но трудно ему. Трудно, потому что мозги в руководстве не разработанные. Карасев — тот все с ходу решал. Прав или не прав, делай, и никаких гвоздей. А этот во все старается вникнуть. До ночи сидит в гараже. Бывает, если кто обломается, он сам, как маршал Жуков, под машину лезет…

Пассажиры слушали этот рассказ по-разному: старик сочувственно, парень с иронией.

— Ну, а сверху как на него смотрят? — спросил он.

— Сверху? То есть начальство автобазы? — Рештаков хмыкнул. — Правду сказать, плохо смотрят. Ругают. Кричат, живости у тебя нет, медленно скорости переключаешь, ничего для гаража достать не можешь… На последнем собрании его чуть в порошок не стерли.

— И сотрут, — убежденно и даже как будто с удовольствием сказал парень. — Обязательно сотрут. Им нужен план, и чтобы при этом их самих меньше беспокоили. Закон! Они там уже, наверно, совет держат: «Мол, слабак у нас завгар, ошиблись мы, надо другого придумать. Такого, чтобы план давал и голову не морочил». Вот твой хороший человек и слетит!

В его словах была правда или видимость правды. Насупясь, Рештаков молча покачивал руль. Он снова вспомнил, как распекали Савельева. Неужто все кончится, как говорит этот парень? Соглашаться не хотелось.

— Что ж, план дело святое, — проговорил старик. — Без плана коммунизма не построишь. Но когда в голове одна забота: план, план, то… С этим, с первым — как его фамилия? — хоть пять планов сделай, до коммунизма не дотянешь. С таким все тяги перегниют. Да все-таки ж прогнали его? Прогнали. Хорошего человека поставили? Поставили. Ну и ничего, овладеет. Не сразу Москва строилась. Помогнуть ему надо. Кадру надо воспитывать.

Парень засмеялся и поморщился: видать, сильно его донимала болячка.

— Может, и так, овладеет. А что с него будет года через три, через пять? Такой же станет, как и первый. Это же закон. Что ж ты, дед, думаешь: этого, первого, плохим мама родила? Не родила. Его таким сделали.

— Не спорю, сделали! — закраснелся от возбуждения старик. — А кто сделал? Те самые, кому он только для плана был нужный. Их вина! Об этом и разговор: надо руководящую кадру особо воспитывать. До блеска ее надо доводить, как медный котелок, потому что с руководства люди пример берут. Жить учатся.

— Пример!.. Э, дед, все люди одинаковые. И начальники, и подчиненные. Все ищут, где лучше. Никто своей выгоды не пропустит. Каждый говорит: что положено, отдай, больше мне не надо, как подвернется сверх положенного, так уж, будь спокоен, не промахнет. Закон!

— Врешь, — сказал Рештаков. — Занесло тебя, кореш, на этих законах. Заврался.

Тот приложил к шее руку и с натугой повернул к водителю лицо.

— Ну, ну, объясни. Где я заврался? Или ты свой случай хочешь выставить, что мог сесть на бортовую, а сел на самосвал?

— Да я об этом и думать забыл! На том ты заврался, что говоришь: каждый. За каждого начинаешь расписываться.

— А ты сам что́, без греха, ни разу не закалымил? Да я ж этому вовек не поверю, морда у тебя чересчур откровенная!

— За меня разговору нет. Я-то… Все бывало. Не безгрешный. А за моего бригадира Витю Гудова не расписывайся. За Савельева не расписывайся, за Леню Иваненко, за нашего Литвинова, бывшего танкиста Петра Акимовича, и за другого, за деда Литвина — тоже…

— И много у вас таких апостолов наберется? «Весь гараж», — хотел сказать Рештаков, но подумал, почесал колено и сказал:

— Немало.

Его уже начинал тяготить этот подспудно озлобленный разговор. Видно, у парня произошла какая-то драма. Во времена карасевщины на Рештакова на самого находило иногда похожее настроение. Может, на старой своей «коломбине» он слушал бы такое по-другому, слушал бы и кивал, ничему не противореча? Может, это новая машина сделала его таким сознательным?

— Ничего, кореш! Перемелется, мука будет, — сказал он.

— К чему ты это?

— Не унывай, говорю. Все впереди!.. Верно, батя?

— Верно, сынок, — с готовностью откликнулся тот. — Верно, милый. Это уж у меня стариковское — запрягай вороных и погоняй до ямы. А у вас все впереди.

— Нам бы с твое пожить, — позавидовал парень.

— Э, поживете. Другое дело, переживать того не придется… Ведь что у меня было? Восьми годов от роду, шапкой накрой и не видно, а я уже кусок зарабатывал, в батраках ходил. Спал в конюшне. Иначе и не будили, как только ногой. С того и день начинался: пихнут, вскочишь, и…

— Ладно, — оборвал его парень. — Слышали. Как дед, так и батрак, спину гнул.

— Гнул, да. И потом три войны воевал.

— А сейчас чем занимаешься? На свадьбу едешь? — носком ботинка парень качнул кошелку, из которой горбом выпирал свернутый брезентовый плащ. — С такими гостинцами на свадьбу не ездят.

— Ну, сторожую, ну, на дежурство еду. Так что?

— А ничего, — ухмыльнулся парень. — Просто так. Для интереса…

«Ах ты, мордоворот, — покосился Рештаков. — Над старым-то человеком!..»

Дед всем телом повернулся к парню — белые усы задрожали, и кончик носа покраснел.

— Ты что, доказать хочешь, что я жизнь зря прожил? Накось, выкуси!

Он был маленький, сухой — рука же у него оказалась большая, и толстые, грубые, с черными трещинами пальцы сложились перед носом у парня во внушительную фигу.

Рештаков захохотал.

Быстрым взмахом парень отбросил руку старика, проговорил:

— Полегче! А то я тебе такое покажу!..

Рештаков нажал на педаль тормоза. Подрулил к обочине. Машина стала. Перегнувшись, он открыл сначала правую дверцу, потом со своей стороны. Выпрыгнул на асфальт и спереди обошел машину.

— Вылезай!

— Я?

— Да, ты!

Нагнувшись, парень стал завязывать шнурок на ботинке. Потом, держась рукой за шею, посмотрел назад на дорогу. Она была пуста.

— Ладно, — буркнул он. — Вылезу. Дай закурить.

— Бог даст!.. Да вылазь же ты, паразит, вылазь, падло, пока я тебя в гроб не вогнал! Закурить еще ему дай!..

Это уже был не Рештаков, а тот, другой, неистовый, которого звали варваром. Запавшие глаза его были страшны — вокруг зрачков втугую закручивался белый дым.

Парень поспешно вылез. Рештаков с силой хлопнул дверцей. Вернулся на свое место, и, зарокотав, машина тронулась, стала набирать скорость…

А в зеркале за окном кабины уже дрожала вечерняя малиновая заря; на востоке, куда гладкой свинцовой полосой уходило шоссе, сгущались сумерки. За скошенными полями и темными гривами камыша блестели озера. По ту сторону озер на бугре стояло село, окна в двух-трех его домах плавились и будто горячими каплями стекали в ясную тихую воду. Над дорогой, скользя на трепещущих крыльях, пронеслась стая уток.

Рештаков шумно перевел дыхание.

— Фу-у! Бывают же такие мордовороты!.. Плюнь, батя. Не расстраивайся.

— Да нет, я ничего, — промолвил старик, отворачиваясь и смаргивая. Он полез в карман, достал мелочь и начал выбирать серебро.

— Батя! Не копошись. Не возьму.

— Не возьмешь? Тогда, сынок, я тебе жареной рыбки дам. Ты не думай, я ж ее сам и ловлю. Я тут на водохранилище сторожу. Вот… Повечеряешь.

От рыбы Рештаков отказываться не стал.

— Так ты мне и хлебца отломи. А то что ж!..

Старик с радостью дал ему хлеба и еще несколько яблок в придачу.

Возле села они распрощались. Стоя на асфальте с закинутой за спину кошелкой, старик щурился, теребил усы — видно, ему хотелось еще что-то сказать, но он только рукой махнул.

И Рештаков поехал дальше.