Обдумывать свою жизнь ему случалось редко. Она катилась сама собой в работе, в возне со старым мотоциклом, в нервных хлопотах о запасных частях для машины, о телевизорной антенне, о пальтишках для пацанов, когда наступали холода. Не было времени посидеть вот так, в праздности, закинув ногу на ногу, наедине с воображаемым собеседником.

Что значит для меня новая машина? Гм… Ну, давай поговорим, если не шутишь. Слушай. Начну с заработка. Тут я должен тебя разочаровать: в заработке не предвидится больших перемен. Как было в среднем двести рублей, так и останется — ну, может, еще пятерка или десятка набежит. Две сотни, не так уж это богато для водителей тяжелых дизельных машин. Если бы в бригаде каждый работал за себя, врозь, то, ясное дело, на своей новой я мог бы намотать ходок больше, чем на старухе-«коломбине»; рублей шестьдесят-семьдесят мог бы намотать дополнительно. Но бригада наша «горнет на котел» — все заработанное делим поровну. И боже сохрани, чтобы я этот порядок захотел нарушить. Сейчас мы, как пять пальцев в кулаке, потому и гремим. А перейти на особинку значит развалить бригаду. Она не сразу пойдет вразвал и, может быть, вовсе не пойдет с таким-то бригадиром, как Витя Гудов, но вот у других, тоже ребят дружных, были такие переходы, гоняли каждый за себя — и что получилось? Получились мотогонки. Не соревнование, а мотогонки. Стал кто-нибудь, поломался — тут бы ему помочь, а его объезжают скоренько, будто не видят, что человек в беде, торопятся сделать лишнюю ходку, от других копеечников не отстать. Кому нужен такой порядок? Пять человек не много, все на виду. Не посачкуешь. Да и какой дурак станет перед товарищами позориться! Значит, мы и с новой машиной будем по-прежнему «горнуть на котел», и если сработаем больше, то, разделив на всех, прибавки получится всего рублей десять. Выигрыш в другом. В том выигрыш, что от новой машины в бригаде всем будет облегчение. Выпало, поломаюсь — никто ж мимо не пройдет, ни Гудов, ни Боря Артемчук, каждый помогает. И если подсчитать, сколько они часов вместе со мной потратили на мою «коломбину», то выйдет немалая цифра. С новой машиной так возиться нет нужды. И, стало быть, всем станет легче. А мне — особенно. Совсем другая жизнь начнется для меня! Сколько я бегал по складам, выпрашивал, выклянчивал запчасти, сколько рылся на свалках — все карманы изорвал железяками. Привычкой стало: идешь по дороге, а глаз так и шарит, где болт, где гайка, иди сюда, в карман. От этой привычки мне, видать, по гроб жизни не избавиться, но хлопот и нервотрепки будет меньше — факт. Значит, что? Заработок останется почти прежний, зато прибудет вольного времени. Сто лет я не был с Надей в кино и забыл, когда ездил в последний раз с пацанами на рыбалку. У моего мотоцикла под коляской колесо восьмеркой телепается, — это у меня, у шофера первого класса. Некогда! Все время уходит на калеку-«коломбину». Надя дуется, говорит: «Если уж ты с утра до вечера пропадаешь на руднике и в гараже, так, по крайней мере, денег приноси полный карман! А то приносишь столько же, сколько я, и дома тебя не видно». Ясно, это она перехлестывает, денег-то я приношу побольше, у нас заработок падает только от дождей, в распутицу, но не в этом дело, — она в главном права. Ей одной приходится семейный воз тянуть: и в квартире прибрать, и обед сготовить на четверых, и постирать. И ведь сама она работает маляром в бригаде, там тоже дисциплина, раньше времени домой не сбежишь. От всего этого характер портится, вон какая она у меня стала — смотрит сурово, без улыбки. Разве что за столом в компании после чарки песню затянет и станет прежней красавицей Надюхой, а так и не подступись. Значит, что? Теперь Надя должна подобреть. С новой машиной меньше у нас будет причин для разногласий. Семья окрепнет. Я смогу пойти в музыкальную школу, порасспросить учительницу, почему она моим Сережкой недовольна. Иной раз смогу и баян ему к школе подтащить. Баян тяжелый, от этой тяжести у него вся охота к музыке пропадает. Короче говоря, для всей моей семьи начнется другая жизнь. Вот что значит новая машина!

Но это еще не все. Со старой машиной и человек скоро стареет. Мне тридцать семь, а дают сорок. Ясно, в этом не одна «коломбина» виновата, но она-то помучила меня изрядно. Бывало, выедешь на рудник, отремонтированный, все хорошо, а где-нибудь на подъеме — тыр-пыр, — застучало. Снова застучало! Так в тебе сердце кровью и обольется. Ну, ну, тяни, голубушка, будь ты проклята, — бормочешь, зубы сцепив, и тело все у тебя напряглось, будто сам грудью ее наверх выталкиваешь. Это же зря не проходит. Но «коломбина», она все-таки своя: ты на ней работаешь, знаешь все ее особенности, капризы. Поломалась — рука сама в нужное место тянется. Хуже, когда заставляют работать на чужой. При Карасеве это случалось часто. Обезличка дрянь дело. Чужая машина — темный лес. У нее и тормоза не по ноге, и люфт руля непривычный, и мотор гудит по-другому. Тебе нехорошо, а хозяину машины еще хуже: ему кажется, что ты его машину рвешь, терзаешь, бездушный ты человек. Да и правда, чаще всего аварии бывают, когда шофера садят на чужую машину. Был и со мной такой случай. Однажды поставил я свою «коломбину» в гараж, говорю Карасеву: «Никитыч, у меня раздатка барахлит. Выпиши мне новую раздатку». «Нет у меня ничего, — отвечает он. — Ты не болтайся, а садись на… какую… вон, хотя бы на ту, сивую, и катай на рудник!» Сивой в гараже называли машину Андрея Строкана марки «ЯАЗ», на которой зеленая краска давно обтерлась и выцвела под солнцем. Руль у нее был без усилителя, очень тугой, как говорят у нас, деревянный руль. Ну, делать нечего, сел я на эту каруцу с деревянным рулем и поехал на рудник. Таких машин у нас в то время было большинство, и наши ребята, народ смекалистый, кое-чего надумали. Чтобы легче разворачиваться на отвальной площадке, они посреди этой площадки насыпали кучу грунта и, разогнавшись, били в нее колесами наискосок, — колеса мигом повертывались, успевай только руль держать. Стукнулся в кучу, и порядок, сдавай к отвалу. Очень просто. Но чтобы в кучу воткнуться, надо к ней разогнать машину по дуге, а край дуги шел как раз по-над самой отвальной кромкой. Известно, чем туже руль, тем больше получается радиус поворота. Ну, меня на этой каруце и занесло за кромку. Слышу — р-раз! Машину набок кладет, сейчас начнем вертухаться! Я даже страху глотнуть не успел. Случалось у нас и раньше, что машины ныряли в отвал. Не рассчитаешь, поддашь лишку задним ходом и летишь по уклону тридцать метров. Но ничего страшного при этом не бывало — машина просто-напросто съезжала задом, как по крутой горе. А если боком, то хуже. Тут неминуемо перевернешься. Как только начался у меня первый переворот, я вспомнил про одного приятеля, с которым был такой же случай: его чуть не до смерти ушибло домкратом, выпавшим из-под сиденья, Вспомнил я про него и уперся обеими руками в сиденье, а ногами в крышу — и так, будто гимнастка в колесе, вместе с машиной провертелся до самого низа. Тряхнуло порядком. Кузов, конечно, пустой, лежим на боку. А мотор работает. На какой-то миг я потерял ориентацию — хочу рвануть аварийную заглушку, шарю руками на привычном месте, но ведь сам-то стою не по-привычному. Нашарил, дернул. Топливо не успело вспыхнуть. Ничего особенного, только вода вытекла из радиатора, и немного масла показалось. Да у меня с десяток шишек и ссадин. Гляжу, бегут ко мне со всех сторон товарищи с перекошенными лицами. Я выскочил, кричу: «Трос, трос! Давай сюда, цепляй, подводи!» Тут как раз поблизости оказался бульдозер, ровнявший отвал. Я подцепил машину, скомандовал — раз-два! — и, хряп, готово, стоит сивая на своих! Быстро залил воды, масла и поехал. Норму я в тот день выполнил, хоть и на чужой каруце. Но что мне было, когда я вернулся в гараж! О-о! Знатную мне Карасев головомойку устроил!.. Виноват-то я виноват, да ведь и то надо учесть, что, будь мне эта машина знакома, я сроду бы не перевернулся. Была ли острая нужда садить меня на эту сивую? Вот в чем вопрос. Бывают, конечно, всякие обстоятельства. Каждую смену гараж должен выдать руднику для вскрышных работ пятьдесят машин, и ежели их в наличии сорок девять, а пятидесятая хоть и на ходу, да по какой-либо причине нету водителя, заболел, или тещу замуж выдает, ясно, что за баранку посадят другого. Тут возражений нет. Но заводить в этом деле чехарду не годится. Про это я и толковал. Говорю: «Ты бы, Никитыч, лучше дал мне части недостающие, чтобы я свою «коломбину» поскорее наладил. А то держишь меня в черном теле». — «И буду, говорит, держать! Ты, говорит, варвар самый настоящий, тебя во как держать надо!» Слово за слово — поругались. Но не сильно. Все-таки я чувствовал свою вину. Вообще, в любом случае с ним опасались ругаться сильно. Он хозяин в гараже, в его руках и запасные части, и машины, и выходные дни. Осерчает — останешься без нужной детали. Что будешь делать? Иди тогда ищи, ройся в хламе, а заработок тебе будет начисляться по тарифу, то есть вдвое меньше обычного. Ну и терпишь. Видишь, что человек зачванился, обнаглел, а молчишь, смотришь ему под ноги и в этом молчании сам к себе уважение начинаешь терять. Многих у нас в гараже Карасев к земле пригнул…

Отношения у нас с ним испортились, когда Карасев начал строить дом. У него была квартира в Аршинцево, и неплохая, к тому же его мать имела в Керчи квартиру, и там-то, у матери, он в основном и жил — ездил в Камыш-Бурун на своем «москвиче». Но вот набрался такой силы, что решил строить собственный дом. Говорит мне как-то: «Слушай, варвар! Мне надо четыре железные балки. Двутавровые, метров по шесть длиной. Достань и привези. Где взять, я думаю, сам раскумекаешь». Такое я получил от него задание. Ну, где взять, я и правда знал. Был у меня один хороший знакомый — он мог этими балками выручить, почти не нарушая закона. Совесть немного покусывала, да уж ладно: главное, Карасев должен подобреть. К нему только так. Прихожу, говорю: «Есть балки, Никитыч. Как раз такие, какие тебе надо. Давай людей на погрузку». Выделил он троих ребят из гаража. Среди наших людей он отыскал для себя и каменщиков, и штукатуров, а в грузчики брал первых под руку попавшихся. «Мало троих, говорю, больно тяжелые балки, надорвемся». Рукой махнул: «Ничего, не надорветесь. Небось если бы себе грузили, так и не пикнули бы!» Ну, мы пошли. Стали подымать — эге, кишка тонка. И, как назло, поблизости никакого подъемного средства. Снова я иду к нему. Так, мол, и так. Он — в крик, и давай меня прорабатывать! Чего только не наговорил! Я и такой, я и сякой, мне-де и пустякового задания дать нельзя. Я его слушал, слушал, а потом набрал в грудь побольше воздуха да как гаркну: «Пошел ты к чертям собачьим, эксплуататор! Иди сам таскай свои балки! Завались вместе со своим домом, глаза бы мои тебя не видели!» Сказал все, что думал. Отвел душу. И сразу человеком себя почувствовал, будто выпрямился. Он притих, посмотрел на меня зорко-зорко и говорит чуть не шепотом: «Ну, это я тебе припомню!» Еще пальцем накивал.

С тех пор мне совсем не стало житья. Все шоферы, с которыми я начинал работать, ездили на новых машинах, иные уже и по второму разу обновились, а я все мучился на той же развалине-«коломбине». Сто сроков прошло, терпенья нет никакого, — ну, кажется, смилуйся ты надо мной, будь человеком, не век же зло помнить!.. Нет. Как только получаем по разнарядке машины, так мою фамилию Карасев из списка — черк. Многие тогда уходили из гаража, не стерпев оскорблений, меня же он, видать, хотел допечь старой машиной. И чуть было не допек, но тут против его дури выступил Леня Иваненко, коммунист, секретарь гаражной парторганизации. Леню поддержали наш профсоюзный вождь Эдик Синюков, другие шоферы, и климат начал быстро меняться. Вдруг разнеслось, что Карасев не чист на руку. Один из наших водителей хлопнул шапку оземь и в открытую сознался, что давал ему деньги за запасные части. Другой, от стыда зажмурясь, рассказал, как завез во двор Карасеву подарок — четыре мешка картошки со своего огорода. И мне тоже пришлось плеваться, ведь никуда не денешься, не за красивые глаза я доставал ему железные балки!.. Посмотрели мы друг на друга: «Хлопцы, люди добрые, куда же мы дойдем с этим человеком?» И тут весь гараж взвился на дыбы: «Долой Карасева!» По закону его надо было бы отдать под суд. Не отдали, руководство автобазы не захотело позориться. Ладно, шут с ним. Главное, исчез. Последний раз шмыгнул его «москвич» за гаражные ворота и больше не появлялся.

Вовек его не забуду. Сколько я бился, выкладывался, чтобы заслужить право на машину, — все впустую, Карасев ничего не замечал. Пробовал ему угождать — противно, характер не позволяет. Значит, что? Если бы не Леня Иваненко, не товарищи, пришлось бы мне уходить из гаража. Уходить без веры в справедливость. Где бы я сейчас работал, не знаю, но, ох, невесело мне было бы! Подумать страшно… Конец карасевщины, этой мути болотной — вот что значит для меня новая машина.

Рештаков считался в гараже мастером рассказывать истории, но никогда он таких длинных речей не держал, тем более перед самим собой. Слишком уж много вместил в себя вопрос киевлянина, да и то, что сказалось, было еще далеко не все.

Тут, пожалуй, надо было припомнить всю жизнь — с той поры, как погиб на фронте отец и он, десятилетний мальчишка, начал пасти коров, ездить зайцем на поездах, воровать и попрошайничать. По его тогдашним понятиям лучше всех на свете жили шоферы. Шоферы голода не знают, все им рады, а они сами себе хозяева и никого не боятся. Во все годы манила его эта мечта — с нею он и на военную службу ушел! И хоть в армии сделали его связистом, среди шоферов у него было много друзей, он всегда напрашивался к ним в помощники и окончил службу с водительскими правами в кармане. Выбиваться в механики или инженеры — к этому у него не лежала душа. По его характеру и по образованию ни о чем другом, кроме шоферства, ему и не мечталось. Он не хватал с неба звезд и не лез в герои — просто он любил свою работу, жену, пацанов, друзей и исправный, работающий без дыма мотор. За все годы он ни разу не пожалел, что сел за баранку. Но мотор-то ему с самого начала достался отработанный, вечно с ним приходилось возиться, а время шло — оглянуться не успел, как стукнуло тридцать пять, тридцать шесть. В этом возрасте ездить на развалюхе было обидно и унизительно. «Не дорос ты до новой машины», — сказала однажды Надя; в сердцах сказала, не подумавши, но он так вскипел и разбушевался, что насилу его уняли. И потом ему не раз встревали в голову эти настороженные, шальные мысли: «Может, не зря тебя прозвали варваром? Может, и правда, ты хуже всех, богом обиженный»?

Новая машина возвращала ему уважение к себе, возвращала то, без чего человеку жить очень трудно. Немыслимо.