За четыре дня он побывал везде — походил по улице Ленина, поприценивался на базаре к яблокам и помидорам, поглазел на широкий, усеянный моторками днепровский плес — и сделал вывод, что Кременчуг город неплохой, но до Керчи ему далеко. Во-первых, люди тут какие-то странные. На базаре он без всякого зла, с усмешкой сказал тетке, продававшей яйца, что у нее курочка нечистоплотная, — тетка зыркнула на него диким взглядом, подхватила корзину с яйцами и скрылась в толпе. У другой, которая стояла с мешком яблок, спросил, почем падалки, а она напустилась на него с бранью — мол, сам ты падалка, яблоки первый сорт, с ветки сняты, одно к одному, проходи, если денег нет!.. Он чуть на нее не рявкнул. Поостерегся: ну ее, а то еще посадят на пятнадцать суток, некому будет машину получать. Плюнул и отошел, пожав плечами. Что за народ, шуток не понимает!

Еще одну кременчугскую особенность он подметил: здесь было мало мотоциклов, зато моторок на реке — тьма-тьмущая. Пожалуй, даже больше, чем в Керчи. Подумав, нашел этому объяснение. От мотоциклов не много толку, в степи ничем не разживешься, да и не интересно. А лодка нужна, чтобы найти тихое, незахламленное местечко на реке, чтобы поплутать по протокам, между островами, отдохнуть, половить рыбу. Вот люди и приспосабливаются.

Пробовал он вино на разлив, пил пиво — и то, и другое безвкусное, не сравнить с керченским; обедал в столовых — преснятина. Но что было в этом городе по-настоящему дельное, из-за чего Рештаков прощал ему все недостатки и странности, так это «КрАЗ», Кременчугский автозавод. Могучий заводище, забравший себе половину степного горизонта. Где бы Рештаков ни ходил в эти дни, он льнул поближе к нему, старался не терять из вида хотя бы его дымы из труб.

Во вторник утром он явился на завод. Прибежал рано, думал быть первым, но у кабинета товарища Антонова уже гомонили и сдержанно поругивались командировочные. Оказывается, заводу предъявлен срочный заказ, поданы платформы, и железная дорога требует, чтобы дирекция не допускала простоя вагонов. Значит, получателям-одиночкам придется позагорать. Им всем Антонов отвечал одинаково, но Рештаков, дождавшись очереди, все-таки вошел в кабинет и подал свой наряд.

— Помню-помню, — покивал головой Антонов. — Жаль, ничего не могу сделать. Придешь в конце месяца.

Рештаков стоял так, будто сам себя заклепал в железные латы, придавил тяжестью кипящую в жилах кровь. Сдержался. Только губы трудно шевельнулись:

— Когда? Какого числа?

— Не раньше двадцать пятого.

С тем Рештаков и вышел.

Сразу же отправился на почтамт и заказал разговор с начальником Камыш-Бурунской автобазы Скляренко. Звонить на работу было ненадежно — Скляренко не из тех начальников, которые сидят на месте, и он заказал его домашний телефон, на десять часов вечера, чтобы застать наверняка.

В половине одиннадцатого зычным своим голосом через головы толпившихся у окошка людей спросил, скоро ли дадут Керчь. Вряд ли скоро, ответила телефонистка. Связь с Крымом перегружена, особенно с Керчью.

— Ласточка, у меня государственный разговор!

Телефонистка вскинула подведенные чернью ресницы, хмыкнула и ничего не сказала. Кто-то объяснил за нее:

— Не знаете? В Керчи эпидемия холеры.

— Эпидемия? — удивился Рештаков. — Да вы что? Я ж сам керченский, всего неделю оттуда!

И тут он заметил, что посетители как-то странно на него посмотрели — с сочувствием и опаской. Он остался один возле окна.

— Пожалуйста, подождите на улице, — сказала ему телефонистка. — Дадут Керчь, я вас позову.

…Опустел переговорный пункт, затихли на тротуаре шаги последних пешеходов, с темного неба начал накрапывать дождик, а он все ходил под окнами почтамта, курил папиросу за папиросой и думал об этой напасти, так нежданно-негаданно свалившейся на родной город. Холера!..

Первым сильным чувством, которое в нем пробудило это известие, была досада. Так иной раз жмешь во весь дух, торопишься, а на дороге вдруг возникает какой-нибудь малый, общественник, и вытаскивает из рукава полосатую палку… Какая-то холера, будь она проклята, мешает срочному разговору с начальником. И ведь наверняка чепуха, слух, не стоящий выеденного яйца. Ничего подобного в Керчи не бывало и быть не может. Хотя, стоп… Было. Году в двадцатом… Да, да, старики вспоминали, он слышал. Сосед рассказывал, что у него в тот год от холеры умерла сестра. Говорил, что люди падали на улицах, корчились и отдавали богу душу… В груди у Рештакова будто потянуло сквозняком: он подумал о своих мальчишках. Лично он не боялся никакой заразы и не верил, что она может к нему пристать. Но пацаны… Лазят где попало, бегают по улице босые… Хотя Надя-то дома! Она всех держит в ежовых рукавицах. Ничего. Да и не старое же это время, чтоб люди падали на улицах. Медицина не допустит. А главное, Надя с ребятами. Она их приструнит.

Рештаков снова начал думать о машине, о предстоящем разговоре с начальником, но сосредоточиться не мог, мысли путались. Телефонистка несколько раз спрашивала его, не перенести ли заказ на завтрашнее утро, но он не соглашался, и наконец уже глубокой ночью, в третьем часу, она крикнула ему на улицу из окна:

— Керчь дают! Идите скорей!

Сердце так бухало, что первых слов Скляренко он не понял. Однако голос его сразу успокоил.

— Ну, что там у тебя стряслось? — сонно, с зевком спросил Скляренко. Его часто поднимали с постели среди ночи, он к этому привык.

— Понимаешь, Игорь Яковлевич! — что есть мочи закричал Рештаков в трубку. — Тут эти деятели, с завода, говорят, что надо ожидать до двадцать пятого. Раньше машин не будет. Да, до двадцать пятого августа. Вот вахлаки, а? Так что же мне делать, Яковлевич? Ожидать или мотать домой?

— Ожидать, — твердо сказал Скляренко. — Машину надо получить во что бы то ни стало. Ожидай, но активно. Понял? Активно, говорю, ожидай! Тем более, что в Керчи сейчас карантин.

— Что в Керчи? Что? — заорал Рештаков.

— Да ничего страшного. У одной бабки живот схватило, ну и карантин установили. Все наши живы-здоровы. Работаем, честь-честью. Твои варварята бегают, вчера их в гараже видел. Подросли, здоровые уже у тебя пацаны!

— Ага! Значит, порядок?

— Ну, а как же. Ты, Рештаков, вот что: если нет самосвала, бери бортовую машину. Бортовая нам тоже пригодится. Для дальних рейсов. Понял?

— Понял, понял. Спи спокойно, Яковлевич. Больше я тебя тревожить не буду. Доброй ночи!

Рештаков повесил трубку и, как пьяный, с улыбкой на лице вышел из кабины.

— Спасибо, — сказал он телефонистке. — Я последний, что ли? Ну, теперь пиши письма жениху, от меня привет!

По-командорски, на всю пустынную улицу звучали его шаги, когда он возвращался в порт. Неожиданно из глубины подъезда, мимо которого он проходил, заливисто закукарекал петух. Рештаков поднял голову и увидел, что небо над крышами уже тронулось, посветлело. «Ого! Вот так поговорили!» — пробормотал он. Все эти ночи он плохо спал, донимали мысли о возможных неурядицах. И нынешняя ночь без сна. Слова Скляренко о том, что вместо самосвала можно получить бортовую машину, Рештакова порядком взбудоражили. Бортовая машина! Шутка ли: ездить в Запорожье за частями и металлом, в Курск за картошкой и — мало ли еще куда! Он любил дальнюю дорогу и в свои тридцать семь лет нисколько не страшился ее неудобств. Дальняя дорога, хорошая машина — что может быть лучше! Поливай, сам себе хозяин. Одно плохо: если взять бортовую, надо уходить из бригады. Хлопцы ожидают, что он приведет самосвал, то есть бригада еще больше укрепится, а тут бортовая — мол, извините, ребята, возможность такая представилась, должны же вы понять!.. Поймут. Только малость погрустнеют. Вспомнят «Колхиду», вспомнят, как за него болели… Нет, лучше о бортовой и не думать. Ну ее к дьяволу.

Взойдя на дебаркадер, Рештаков отпер каюту, двинул кулаком по тощей подушке и завалился вниз лицом.

Утром он так фыркал и плескался в умывальнике, что дежурная рассмеялась: «Я думала, там целый взвод молодых солдат, а это вы один!» Потом, старательно надувая щеки, побрился электробритвой. Щеки у него были запавшие, и, если их не надувать и не подпирать изнутри языком, они плохо выбривались. Надел новую голубую безрукавку, которую Надя положила ему про запас в чемодан, пригладил волосы ладонью, смоченной одеколоном, отчего жесткий его чуб еще сильнее встопорщился, и отправился на завод. У него было такое чувство, что сегодня все должно решиться. Слова Скляренко «ожидай активно» имели ясный смысл, да и без этих слов Рештаков, конечно, не стал бы сидеть сложа руки.

Пока добирался, сначала пешком, затем троллейбусом, ему, вперемежку с мыслями о машине, раза два припомнился переговорный пункт — то, с какой опаской посмотрели на него люди, узнав, что он из Керчи. Вспоминая об этом, он досадливо скреб рыжие свои баки. Холера, карантин… Вообще-то эти обстоятельства вполне можно выдвинуть Антонову как право на скорое получение машины. Мало ли чего! Может, она сейчас там до зарезу нужна, чтобы возить хлорку или сулему, или, бог его знает, что там возят при холере…

Но в кабинете Антонова он не успел и рта раскрыть — начальник безо всяких разговоров вырвал листок из календаря, черкнул два слова и буркнул: «К дежурному!»

Ошалело похлопав глазами, Рештаков со всех ног бросился искать дежурного.

Дежурный, моложавый мужчина в очках, поглядел документы, почему-то вздохнул и тоже написал строчку на листке, выдернутом из блокнота. Затем стал объяснять, как найти больницу. У Рештакова брови полезли вверх. Какая больница? Почему больница? Он здоров, как бык! Что-о-о? Без медицинской проверки его не пустят на территорию завода? Быть не может! Вот так штука… Тьфу, этого еще не хватало!

Выйдя от дежурного, он прочитал записку. «Инф. больница! Тов. Рештаков — командированный из Керчи. Подлежит обсервации». Значения последнего слона он хорошенько не понял, на его жизненном пути оно встречалось впервые. Он почесал затылок. Что же делать? Раз препятствие нельзя обойти на вираже, значит, его нужно преодолеть по правилам, и чем скорей, тем лучше.

В кузове попутной машины Рештаков доехал до пригорода, где находилась эта самая «инф. больница». Даже с виду она была страшноватой. Створы железных ворот опутаны толстой цепью, цепь запиралась на замок. Утиной развалистой походочкой к нему вышла старушка в белом халате и выдернула из рук записку. Не торопясь прочитала, открыла ворота. Он вошел. Снова щелкнул замок, и у Рештакова екнуло сердце. Будто капкан захлопнулся!

Через чистый, затененный кленами двор, потом безлюдными коридорами, не обмолвясь с ним ни единым словом, старушка повела его в кабинет врача. Врачом оказалась пышная черноволосая женщина с яркими губами. Она спросила:

— Вы керчанин?

— Керчь моя р-родина! — ответил Рештаков, как солдат на параде. Он чуть не подмигнул этой симпатичной врачихе и сдвоил букву «р» — так, по его мнению, получалось выразительней. Еще он добавил: — В голодный год р-родился, в войну вырос!

Это была вся его биография. Врачиха улыбнулась; разумеется, теперь она видела, что перед ней человек абсолютно здоровый. Однако она кивнула старушке. Старушка взяла Рештакова за рукав и завела его в смежную пустую комнату с белой ширмой у матового окна, — втолкнула его за ширму и коротко бросила: «Раздевайсь!» Рештаков послушно расстегнул пуговку на безрукавке, стащил через голову. «Весь, весь раздевайся!» — прикрикнула старушка.

— А потом? — поинтересовался он.

— Потом наденешь вот это! — она шмякнула на кушетку ворох синей одежды.

Он похолодел.

— Надолго?

— Почем я знаю! Может, на неделю, может, и на месяц.

— Я раздеваться не буду! — заявил Рештаков и быстро натянул свою безрукавку.

— То есть как не будешь? — возмутилась старушка. — Ты где находишься? Приказано, сполняй!

— Так ведь я здоровый!

— Дело не мое. Мне дали тебя, и будь любезный.

— Нет, мамаша. Так дело не пойдет. Тут какое-то недоразумение. Вы что, братцы? Э, не, так дело не пойдет.

Врачиха в это время вышла из кабинета, старушка поковыляла ее искать — жаловаться. Пока она там бурчала, Рештаков быстренько осмотрел дверь, оконные рамы, окинул взглядом каменную ограду за окном — на всякий случай. Больница была что крепость… Но все обошлось. Вчитавшись в его документы, врачиха потребовала у Рештакова проездной билет и, вертя его в руках, стала советоваться с врачом-мужчиной, спустившимся с верхнего этажа. Они говорили и что-то высчитывали на пальцах. Рештаков успел разобрать голос мужчины: «Что ж, шесть дней прошло, ясно, что он не больной». «Молоток!» — дал ему оценку Рештаков. О женщине же, которая сказала, что все-таки надо керчанина проверить на высев, подумал: «От вредная баба!»

Да, на высев его проверили. Тут уж он ничего не смог поделать, подчинился, хотя при этом его мужское достоинство невыносимо страдало. Чего не перенесешь ради новой машины!

На проверку ушло два дня. Четырнадцатого августа Рештаков явился на завод и представил дежурному его же бумажку, где на обратной стороне рукой врачихи было написано: «Проверен. Здоров. Обсервации не подлежит». «Вот и хорошо», — сказал дежурный и направил его в бухгалтерию, к девушке, с которой Рештакову довелось уже перемолвиться в первый день приезда.

Наверное, в эту минуту, с сияющим лицом, он выглядел неотразимо, потому что, едва он вошел и, подмигнув девушкам, хлопнул документы на стол, как девчонки все разом засмеялись и закричали: «Счастливый, счастливый пришел!» А толстенькая поправила горсткой волосы на затылке и сказала: «Вы немножко погуляйте, мы вам сейчас все оформим».

В прекрасном настроении он вышел на «автостраду», закурил и начал соображать, далеко ли магазин. «Хорошие пацаночки, надо бы им купить конфет». Только он это подумал, как за его спиной раздался крик:

— Дяденька, дяденька!

Радостно удивленный такой оперативностью, он бросил папиросу в урну и поспешил на зов. Все девчонки столпились в углу. Они испуганно таращили свои прекрасные глаза. Одна из них, указав пальчиком на край стола, пролепетала:

— Вот ваши бумаги. Возьмите. Мы их обрабатывать не будем.

— Подписи не хватает? — ужаснулся он.

— Насчет подписи не знаем, а чего вы сразу не сказали, что вы из Керчи? Там же холера, а вы молчите.

Они глядели на него, как ягнята на серого волка. Если бы он шевельнулся, сделал к ним шаг, они бы заверещали не своим голосом. Укоризненно вздохнув, Рештаков вытащил из кармана больничную справку и протянул:

— Читайте.

Они еще плотнее вжались в угол. Ему стало противно. Он загремел:

— Вы трусихи! Я давеча с Керчью разговаривал. Живут люди, ничего с ними не делается. А вы тут, пардон за выражение, панику разводите! Делу мешаете! Где ваш начальник? К кому мне обратиться?

Все уладил старик-бухгалтер. Он собственноручно взял у Рештакова доверенность и чек на оплату машины, вернул ему корешок и попросил расписаться. При этом он сказал мечтательно:

— Эх, Керчь, Керчь! Из всех городов город. Между прочим, меня там в первый раз ранило. Видишь? — Он задрал левый рукав и показал отметину.

Рештаков готов был расцеловать славного старика. Конечно, он его сразу же пригласил к себе в гости — на девятое мая, на праздник, который нигде так хорошо не справляют, как в Керчи.

Итак, заводская квитанция на получение машины была у Рештакова в руках. Но оказалось, что и это еще не все. На квитанции не хватало подписи товарища Антонова и его рукою начертанной даты, когда выдается машина. Рештаков пошел к нему. И снова Антонов его огорошил. Поглаживая себя по лысеющему темени, он сочувственным тоном пояснил, что придется с недельку подождать; он как раз беседовал с посетителем, державшим на коленях красивый, с желтыми замками портфель. Сообщив Рештакову о такой печальной необходимости, Антонов прикурил потухшую сигарету, погонял рукой дым и продолжал разговор.

Но Рештаков и не думал покидать кабинета. Кровь в нем забушевала.

— Я не могу ждать, — сказал он. — Мне ж еще надо заехать в Кривой Рог за металлом. У меня срок доверенности кончается!

Гость Антонова посоветовал:

— А вы телеграфируйте на свою автобазу. Пусть вам продлят доверенность.

Рештаков чуть не покрыл его матом за такой совет. Теперь надо было пускать в ход «вещественные доказательства» — ничего другого не оставалось. Выхватив из кармана три смятых рублевки, заранее положенные отдельно, он загремел на этого гостя во всю мощь своего баса:

— У меня грошей осталось три рубля! Вот! За гостиницу платить нечем. Жрать нечего. Если ты такой хороший, займи мне четвертную!

Вид смятых рублевок смутил Антонова и его собеседника. Они переглянулись. Антонов сказал:

— Ну, хорошо. Получишь машину. Но ведь тебе все равно придется ожидать денежного перевода из Керчи, потому что, сам говоришь, надо ехать в Кривой Рог за металлом… Так не все ли равно тебе ожидать — с машиной или без нее?

— Вы мне ее дайте, а об остальном не волнуйтесь! — воскликнул Рештаков. — Шофер за баранкой, считай, у него кусок хлеба в зубах. Не пропаду.

— Ох, влетит мне от директора, — покачал головой Антонов. — Давай бумагу.

— Ничего не влетит, — обнадежил его Рештаков, не отрывая взгляда от руки, подписывающей документ.

Гость Антонова, столичного вида мужчина, вдруг усмехнулся, побарабанил пальцами по своему портфелю и спросил:

— Ну, и что лично для вас значит эта новая машина? Ваш заработок удвоится?

— Лично для меня она значит все, — ответил Рештаков. — Заработок само собой…

Он не стал вступать в разговор с человеком, наверняка далеким от шоферских дел, проявившим к нему случайный интерес. Рештаков смотрел на Антонова — не только потому, что от него все зависело, — просто это был дядя свой, понятный, из шоферского мира, и он говорил вещи, к которым стоило прислушаться. Поглядев на часы, Антонов сказал, что сейчас уже четверть пятого: машину можно успеть получить, но лучше за ней прийти завтра. Рештаков согласился: дельный совет. Сегодня люди при выдаче будут торопиться, сделают что-нибудь не так. Да и он тоже должен все осмотреть основательно, а не тяп-ляп.

На прощанье он крепко тряхнул руку Антонову и, с не меньшей сердечностью, как бы извиняясь за давешнее невнимание, — киевлянину, как он про себя назвал этого гостя. Киевлянин улыбнулся.

С завода Рештаков пошел пешком. Настроение у него было такое, что он с ходу ловким ударом поднял на воздух подвернувшуюся консервную банку, и прохожие посмотрели на него, как на пьяного.

В этот вечер он околесил все центральные улицы, потолкался возле кино, забрел на пляж, однако купаться не решился, боясь оставить в одежде драгоценный документ. Близ порта он выпил две кружки пива — пиво было хуже керченского, но все-таки Рештаков выпил его с наслаждением и потом, сидя на скамье против дебаркадера, вспомнил и задумался о словах киевлянина.

— «Что лично для вас значит новая машина?»

Что значит…