В течение десятилетий после смерти радикального проповедника Иисуса Христа его грекоязычные ученики ходили по городам и распространяли новые идеи о морали и деньгах, смирении и самоотверженности. Но в 79 году жители Помпей не услышали эти призывы к кротости, воздержанию и самопожертвованию. А если и услышали, пока бездельничали в общественной бане, то не обратили внимания.
Подобно тому, как элита Манхэттена перебирается летом в Хэмптонс[84], богатые римляне спасались от городской жары на побережье. Как и сегодня, Неаполитанский залив, Амальфи и Сорренто являлись излюбленным местом проживания сенаторов, военачальников, влиятельных политиков, знаменитых поваров, цирюльников, мастеров маникюра; здесь бывал даже император. Идеальное место для наблюдения за людьми: пиры и праздники, выпивка и хорошая еда, конкубины и молодые патриции, возлежащие на солнце. Таверны Помпей в середине лета гудели сплетнями и слухами. Для римской знати помпейский август объединял в летнем крещендо пиры, весенние каникулы, Марди Гра[85] и Хеллоуин. Как правило, в середине месяца средиземноморская погода меняется: жара конца июля и начала августа сменяется проливными дождями, которые увлажняют почву и приносят в последние недели августа духоту и липкий зной. Идеально для разгула. И по сей день итальянцы все еще называют 15 августа словом Феррагосто, которое восходит к Feriae Augusti – празднику императора Августа.
К счастью для нас, летом 79 года среди людей, приехавших на взморье, оказался Плиний Младший, государственный деятель и литератор, благодаря которому обрели конкретность многие наши представления о римской жизни. Утром 24 августа после затянувшихся пиров патриции жадно пили свежую воду, подкисленную лимонами и апельсинами, ели финики и фиги, потягивались, зевали, вспоминая прошедшую ночь и предвкушая грядущую. Пока они болтали и приходили в себя с похмелья, их мир внезапно разрушило извержение Везувия. Жители в страхе разбегались во все стороны. Небо почернело от едкого сернистого дыма. Кашляя и задыхаясь, люди с ужасом наблюдали из своих роскошных вилл, расположенных вокруг залива, как шумные торговые города Помпеи и Геркуланум исчезли, погребенные в горячем саркофаге.
Спустя несколько дней, когда грязный дым рассеялся, открылась необыкновенная картина. Все было спокойно. Должно быть, тишина снегоподобного пыльного одеяла вызывала глубокую тревогу после жестокости взрыва, сорвавшего вершину Везувия и выпустившего расплавленные породы и лаву из недр земли в яркое неаполитанское небо. Солнце скрыто, а с потемневших небес мягко падают хлопья теплой пыли. Неужели боги заметают следы, скрывая преступление века и притворяясь, что это был лишь дурной сон? Снегоподобный пепел мягко укрывал Помпеи, Геркуланум и – как, должно быть, чудилось свидетелям извержения – всю Вселенную.
Толстый слой вулканического пепла покрыл оба города – перевалочные пункты для торговли. Мир двинулся дальше и со временем забыл об этих местах. Калийные удобрения из пепла сгоревших деревьев создали идеальные условия для сельского хозяйства. Постепенно зеленеющие поля и пастбища вокруг залива скрыли тайну. В 1860 году группа археологов под руководством Джузеппе Фиорелли проводила раскопки у основания спавшего в тот момент вулкана и обнаружила целый микромир экономической деятельности, спрятанный под слоем пепла[86],. Осторожно соскабливая застывшую лаву, Фиорелли и его сотрудники знакомились с миром своих предков. Роскошные виллы, помпезные статуи, ристалища для гладиаторов, изысканные мозаики, мельницы для зерна, публичные дома, бани, театры, гимнасий (помещение для занятий гимнастикой), даже миски с остатками супа – археологам открывался погребенный город, наполненный энергией и экономической жизнеспособностью. Помпеи дают нам возможность непосредственно ознакомиться с экономической и социальной жизнью римлян: где они ели, как общались, как тратили деньги, с кем они их тратили, куда путешествовали и как голосовали.
Руины этого некогда оживленного портового города демонстрируют нам, чего достигла экономическая империя, поставившая деньги в центр повседневной жизни. Мозаики в прихожих античных домов гласят «lucrum gaudium» («Прибыль – вот радость») и «salve lucrum» («Привет, прибыль!»)[87]. Римлянам было присуще умение извлекать выгоду, создавать что-то из ничего. Этот торговый город оказался слишком велик для своей локальной экономики. Помпеи стали миниатюрной версией Рима: Рим, как и Афины, не мог прокормить себя сам и зависел от торговли, которая стимулировала другие города выращивать для него пшеницу.
Относительно скудная местность около Помпей мало что могла предложить с точки зрения сельского хозяйства, за исключением виноградарства и цветоводства, и процветание городу принесла торговля. Археологические находки показывают, насколько далеко могли зайти помпейцы в поисках коммерческих возможностей. При раскопках 1860 года на одном из скелетов обнаружилось золотое ожерелье с грубо обработанными изумрудами, которые можно найти только в Египте. Там же обнаружили два скелета африканского происхождения и индийскую статуэтку из слоновой кости. Дядя Плиния Младшего, Плиний Старший, за несколько десятилетий до этого высказал опасения, что Индия выкачивает римское золото[88]. Тщеславные римляне, одержимые лучшими индийскими драгоценностями, шелками и муслином, создали огромный дефицит в торговле с Индией, который покрывался за счет золота. Плиний считал подобное расточительство сумасбродством. Найденные в Помпеях многочисленные монеты из Эбусуса[89] и Массалии из Западного Средиземноморья не оставляют сомнений: местные жители вели торговлю со всем миром, покупали, продавали, торговались и проворачивали сделки[90].
Жители Помпей поклонялись прибыли, представленной их любимым божеством. По всему городу на великолепных мозаиках и фресках можно увидеть повторяющееся изображение бога с крылышками и мешком с монетами. Меркурий изображен на 19 из 29 обнаруженных расписных фасадов торговых зданий[91]. Впечатляющее святилище, посвященное Меркурию, украшало центральный продовольственный рынок, словно наблюдая за этой ареной торгового обмена. Помпейцы высоко ценили его – но не за мастерство в метании молний или за иные качества олимпийских богов; они молились и приносили ему жертвы, потому что он был богом торговли – переговорщиком, продавцом, надежным партнером, а также трикстером, заимодателем и организатором сделок. Слово mercury в английском языке также означает ртуть – единственный металл, который остается жидким при комнатной температуре, изменчивый, вечно меняющийся, не застывающий и не статичный, всегда готовый принять новую форму. Меркурий и его главный инструмент – деньги – обходят преграды посредством торговли, переговоров и компромиссов.
Не стоит забывать, что именно римляне дали нам выражение: «Бани, вино и секс разрушают наши тела, но бани, вино и секс и составляют жизнь»[92],. Для всего этого требуются деньги. Быстро соображающий Меркурий, вооруженный хитростью и острым умом, а также технологией – деньгами, – царил на рынках и в лавках Помпей. Простые граждане понимали преобразующую силу торговли. По сути, современное слово «коммерция» восходит к римскому выражению «com Merx» («с Меркурием»): с помощью Меркурия римляне преображали себя и свою империю.
Римляне разбирались в финансах и ускорили развитие своей империи, внедрив кредиты – деньги в форме обещания. В виде кредита капитал стекался из регионов в центр, откуда возвращался в оборот в различных финансовых обличьях. У римлян имелись банки и банкиры (менсарии или менялы), компании, договоры страхования, долевые участия, спекуляции и правовая система, подкреплявшая договоры. Они использовали долгосрочные кредиты и долговые обязательства для финансирования, частные корпорации и множество других инструментов. В основе этой финансовой архитектуры лежал кредит. Кредит требует глубокого понимания изменчивой природы денег, которые, подобно римскому богу Меркурию, могут быть одновременно и организатором сделок, и трикстером – всегда в движении, никогда не стоят на месте и редко оставляют следы.
На аверсе своих монет Веспасиан, удивительно похожий на Элтона Джона, выглядит как типичный римский сановник средних лет. На реверсе изображен скорбный символ недавно завоеванной Иудеи: женщина, сидящая под пальмой. Иудеи досаждали римлянам в Галилее: восставали и не платили дань. Около 70 года после нескольких лет стычек и проблем с покорением этой провинции Веспасиан – на тот момент римский военачальник – атаковал Иерусалим[93], направив туда свои лучшие войска – легионеров, которым он платил монетами, обеспеченными ценнейшим товаром – солью. Современное английское слово salary («зарплата») этимологически восходит к латинскому слову sal («соль»). Веспасиан взялся за дело всерьез.
После победы, которая позволила ему взойти на трон, Веспасиан незамедлительно отчеканил новые монеты с недвусмысленным посланием другим неспокойным регионам: в случае бунтов вы закончите как дерзкие иудеи, запечатленные на монетах: им позволено жить под пальмами на родине, но как рабам, а не как свободному народу. При римлянах монеты служили не только деньгами, но и средством пропаганды, напоминавшим миллионам подданных, кто здесь главный.
Теперь империя простиралась от Сирии до Йорка, от Кельна до Тира. Люди перемещались и торговали друг с другом, опираясь на римское право, технологии и деньги, продавая пряности, шелка и драгоценности с востока, рабов и шерсть с запада, меха с севера, соль и золото с юга, и все эти товары оплачивались римскими монетами. Рим, следуя примеру греков, стал одной из самых монетизированных держав, которые когда-либо видел мир, – отчасти благодаря тратящим деньги легионерам: единая имперская валюта связала огромную территорию, объединив разрозненные культуры, религии и языки. Недавний анализ ДНК скелетов четырех жителей Лондона времен Веспасиана показал, что двое из них имели североафриканское происхождение, один – средиземноморское и только один оказался настоящим британцем.
Когда Веспасиан не играл мускулами, он занимался строительством. Император строил с размахом, поскольку понимал весь символизм монументальных общественных сооружений – они могли одновременно радовать местных жителей и демонстрировать всем иностранцам могущество Рима. Вечный город должен был стать центром мира, местом самых больших театров, самых толстых городских стен, самых широких улиц, самого динамичного форума, самых роскошных бань, самого красивого ипподрома для колесниц и, конечно, самого главного – лучших развлечений и игр (для них Веспасиан начал возводить Колизей). Ни один другой город не мог затмить Рим.
Стремительное расширение Рима требовало финансовых ресурсов. И здесь Веспасиан проявил себя как налоговый стратег. В казне вечно не хватало денег. Их нехватка могла стать фатальной для императора, и поэтому грамотное налоговое планирование давало возможность продлить срок его правления. Веспасиан понимал, что один неверный шаг – и он уже не жилец. Постигнув важнейший принцип управления экономикой – наличие широкой налоговой базы, правитель решил, что не стоит складывать все яйца в одну корзину, и выбрал разумный подход: лучше невысокие налоги на большое количество вещей, чем высокие налоги на малое количество. Веспасиан раскинул сеть пошире.
Помимо того что римляне с восторгом наблюдали, как львы терзали христиан, они имели и другие причуды – в частности, использовали мочу для чистки зубов и одежды. Из мочи можно добыть аммиак, а как узнает любой человек, возжелавший в XXI веке изучить состав «Туалетного утенка», одним из основных средств для чистки унитазов является нитрат аммония[94]. Аммиак удаляет пятна, придавая поверхности сияющую белизну. Как знала любая римская хозяйка, некоторое количество мочи очищает тогу, на которую вчера вечером пролилось вино[95]. Кроме того, римляне чистили зубы составом из мочи и воды. Вы можете подумать, что увлечение блестящими белыми зубами присуще только работникам убыточных американских компаний (чем ниже падает цена акций, тем белее зубы), но и римские щеголи пытались замаскировать процесс старения с помощью отбеливания зубов.
Моча ценилась столь высоко, что в гигантских общественных уборных Рима ее собирали особые люди. Римляне издавна строили общественные туалеты, и эти сооружения не хуже акведуков, снабжавших города пресной водой, свидетельствуют о знании гидравлики. Веспасиан, поборник расширения налоговой базы, увидел возможность обложить мочу налогом и ввел плату за нее, то есть существовали не только сборщики мочи, но и специалисты, взимавшие налог со сборщиков мочи. Чем не подтверждение, что каждая проблема несет в себе решение?
Веспасиан не был аристократом: этот военачальник воспользовался хаосом в конце правления династии Юлиев-Клавдиев[96]. Основанная им династия Флавиев не отличалась знатностью – ведь Веспасиан являлся простым военным. Возможно, его сноровка в обращении с деньгами и налогами проистекала именно из того факта, что он не принадлежал к аристократии. Он лучше напыщенных патрициев понимал, как деньги покупают влияние и власть, особенно если ты не получил их по праву рождения. Однако методы Веспасиана нравились не всем. Сын Веспасиана Тит, которому предстояло унаследовать трон после смерти императора, считал себя эстетом: он был рад тратить деньги отца, но с высокомерием относился к их происхождению.
Обложение налогом мочи оскорбляло его чувства. Тит говорил от имени других аристократов, которые разделяли его отвращение: ведь Риму не подобает взимать такой налог. Как можно брать деньги из такого источника? Неужели, когда дело доходит до com Merx, допустимо все? И по сей день отличительным признаком аристократов является презрение к коммерции. Никто лучше истинной элиты не изображает отвращение к деньгам. Особенно когда у этих людей денег недостаточно. Цицерон в своем труде «Об обязанностях» пишет: «Но торговлю, если она незначительна, надо считать грязным делом… Из всех занятий, приносящих некоторый доход, сельское хозяйство – наилучшее, самое благодарное, самое приятное, наиболее достойное человека»[97],.
Под таким снобизмом скрывается страх: страх захвата власти. Деньги – это взрывная энергия, и один из самых революционных ее атрибутов – способность поднимать по социальной лестнице. Сильные мира сего понимают это и боятся. Частные клубы, братства выпускников и прочие закрытые сообщества используются именно для того, чтобы поднять этот сословный мост перед разбогатевшими выскочками. Чтобы оградить наследственную элиту от нуворишей, старой римской гвардии, встревоженной напором новых денег легионеров и провинциалов, понадобилось возводить барьеры утонченности (манеры, культура и так далее). Когда дело дошло до вульгарной коммерции, издевательски победила моча.
Веспасиан, император-солдат, видел презрение аристократов, наслаждался им и отвечал таким же пренебрежением, парировав снобизм сына фразой: «Pecunia non olet» – «Деньги не пахнут». Веспасиан понимал и принимал мимолетную природу денег, их текучесть, бесследность. Деньги эфемерны, и римлянам это нравилось. Именно осознание абстрактности, текучести и перемещаемости денег позволило создать одну из величайших инноваций Рима. Пытаясь освободиться от диктата монет (мешала ограниченная доступность золота и серебра), изобретательные римляне усовершенствовали один из самых мощных аспектов денег – кредит. Хотя кредит изобрели не римляне (как мы видели, уже шумеры брали и давали взаймы), римские инновации вывели его на новый уровень.
По мере того как все больше провинций подпадало под власть Рима и римских легионов, увеличивалась база налогообложения. Рабство снижало себестоимость урожаев, одновременно увеличивая прибыль римских экспроприаторов земли и капитала. Такие излишки давали доход, который служил источником римского кредита. Любой кредит требует дохода для возврата основной суммы долга; у римлян этот доход поступал из карманов подданных.
Представьте, что римляне обложили налогами какую-нибудь богатую провинцию – например, Сирию, где имелись торговцы, купцы, ремесленники высочайшего класса, оживленные города и развитое сельское хозяйство. Право взимать налоги в богатой Сирии – невероятно доходный актив – продали на Римском форуме своего рода частной корпорации. Аристократы – владельцы этой корпорации, которых называли публиканы, в свою очередь, продавали права более мелким римским инвесторам (процесс, весьма напоминающий современную приватизацию), тем самым увязывая богатство граждан с военной мощью армии и интересами знати. Пока существовал поток доходов из регионов, различные классы римлян имели доступ к кредитной сети, так что многие жители страны обладали долей в этом имперском проекте[98]. Люди платили, чтобы купить долю потока доходов на вечные времена; корпорация могла увеличить этот поток практически без учета мнения налогоплательщиков. Мы располагаем многочисленными подтверждениями того, как эти алчные сборщики налогов обирали провинции, получив права на такой откуп от руководства компании.
Доли в этих компаниях принадлежали широкому кругу лиц, и их стоимость при торговле на форуме постоянно менялась: ими манипулировали с помощью спекуляций и слухов о судьбе армии в провинциях. Рим был приватизированной державой, и уже во II веке до н. э. писатель Полибий отмечал, что практически все слои римского общества так или иначе были вовлечены в кредитование и игры с долями.
В самом деле, многие работы во всей Италии, перечислить которые было бы нелегко, по управлению и сооружению общественных зданий, а также многие реки, гавани, сады, прииски, земли, короче, все, что находится во власти римлян, отдается цензорами на откуп. Все поименованное здесь находится в ведении народа, и, можно сказать, почти все граждане причастны к откупам и к получаемым через них выгодам[99],[100].
Появились инвестиционные общества и клубы, где инвесторы объединяли свои средства для покупки долей, что позволило приобщиться к праву собственности даже низшим слоям сословия всадников и дальше. Лояльность плебса обеспечивалась политикой хлеба и зрелищ (субсидируемая или бесплатная пшеница и бесплатные развлечения в Колизее) за счет награбленного в регионах, в то время как аристократия и торговцы получали «долю прибыли» в империи благодаря постоянному потоку доходов, поступавших непосредственно от несчастных налогоплательщиков из провинций. Таким образом, этот экспансионистский имперский проект оплачивал «социальное государство» для низов, в то время как верхи, располагая достаточными кредитами, жили припеваючи. Естественно, римскую денежную машину питали не только провинции: примерно треть жителей Рима были рабами, и их эксплуатируемый труд тоже обогащал Рим.
Подобная кредитная система породила римский класс «рантье», которые достигли своего положения не только благодаря финансовым операциям, но и – что крайне важно – благодаря политическим связям. Современный аналог, который поможет вам представить отношения между римскими финансами и политикой, – это Россия, где олигархи то попадают в фавор, то выходят из него. Римляне практиковали получение монопольного права на извлечение ценностей из недр или изъятие их у других людей.
Поскольку путь к богатству для граждан Рима давали государственные заказы и принудительное взимание налогов, то появился колоссальный (и весьма соблазнительный) простор для коррупции и мздоимства. В такой лихорадочной обстановке возникали официальные компании для финансирования общественных работ – например, строительства платных дорог и виадуков, приносивших доход владельцам. Хотя эти выдающиеся инженерные сооружения были в определенной степени прибыльными, главным источником дохода оставался сбор налогов, который обретал повышенную привлекательность благодаря помощи лояльных легионеров, скучающих вдали от дома и готовых сражаться за свою зарплату. Стоит ли удивляться, что при такой системе финансовых стимулов римские легионы шагали все дальше и дальше, отодвигая границы империи от Вечного города? Империей правили деньги и кредиты.
В период расширения империи базовая модель – капитализм, основанный на официальных разрешениях, удобные кредиты, массовое вовлечение и повсеместные взятки – связала политику и деньги так тесно, как никогда ранее. С нынешней точки зрения финансовая система Древнего Рима кажется удивительно знакомой. Мы склонны считать кредитные кризисы порождением нашего времени, однако кредитный цикл в те времена был таким же неумолимым, как и сейчас. Широкое использование кредита сделало римскую политику и общество уязвимыми к капризам этого нового и непредсказуемого внутреннего врага, кредитного цикла с его главным героем – спекулянтом[101].
В 31 году император Тиберий из династии Юлиев-Клавдиев несколько отошел от дел, отправившись на остров Капри. Правитель был сторонником консолидации и предпочитал дипломатию войне. Благодаря умелому управлению казной и царящему миру деньги активно потекли в Рим, и процентные ставки упали. Мир – залог уверенности: люди забывают о невзгодах, и кредитные рынки, как правило, остаются стабильными, а тучки на горизонте едва заметны. Все финансовые кризисы следуют за периодом очень низких процентных ставок.
Уединение Тиберия нарушили новости о предполагаемом перевороте, возглавляемом молодым претендентом[102] по имени Сеян, которого поддерживало большое количество сенаторов и аристократов: когда на кону стоят такие деньги, при перевороте весьма выгодно занять правильную сторону. Однако семейство Клавдиев не оказалось бы на вершине власти, не овладев некоторыми уловками. Собирая сведения, проницательный и безжалостный Тиберий манипулировал честолюбивым консулом, заставляя разоблачить себя. Как только император и его шпионы выяснили, кто из бывших союзников может встать на сторону конкурента, Тиберий сделал свой ход. Сеяна приговорили к смерти, арестовали и других участников заговора из числа сенаторов и патрициев. Чтобы продемонстрировать, кто в доме хозяин, Тиберий насадил окровавленные головы заговорщиков на колья, торчащие из Тибра. Прогуливаясь вечером по берегу реки в городе, сотрясаемом волнениями и бунтами, горожане видели воочию, что может произойти, если поставить на форуме не на ту лошадь.
Потрясенный количеством сенаторов, готовых на предательство, Тиберий ударил по самому больному для них месту – карманам. Кредитная империя переживала бум на рынке недвижимости, казна была полна, а низкие процентные ставки взвинтили цены на землю. Римская экономика, опирающаяся на кредиты, процветала. И нигде эти богатства не оседали так активно, как в сенате. Согласно историку Тациту, к 33 году подавляющее большинство сенаторов занималось ростовщичеством: они использовали свои связи для получения денег в городе под низкие проценты, а затем ссужали их по всей Италии и в провинциях по драконовским ставкам, получая огромные прибыли.
Осознав, сколь сильно предательский сенаторский класс погряз в долгах и земельных спекуляциях, Тиберий постановил, что определенная доля от общего дохода сенаторов должна приходиться на их итальянские владения; это вынудило их продавать спекулятивные участки в провинциях, чтобы получить деньги. Такой резкий выброс земли на рынок в сжатые сроки привел к падению цен на нее, однако долги, в которые сенаторы влезли ради покупки участков, никуда не делись. Их балансы рухнули. В то же время банки, которые до последнего времени выдавали кредиты, начали требовать возврат средств. Объем доступных средств мгновенно сжался, поскольку богатые римляне, владевшие золотом и серебром, припрятали драгоценные металлы.
Пусть кредитный кризис, организованный Тиберием, произошел еще 2000 лет назад, однако за прошедшие столетия поведение людей в финансовых вопросах не сильно изменилось. Мы наблюдали нечто подобное во время Великой депрессии. После того как в 1929 году фондовый рынок рухнул, пузырь лопнул, и в результате паники цены на землю и другие активы обвалились. Встревоженные люди запасали золото, осознавая, что оно является хорошим средством сбережения. Однако чем больше они накапливали, тем выше поднималась цена на золото, и система теряла ликвидность. То же самое произошло в Риме времен Тиберия почти на два тысячелетия ранее. Кризис ликвидности быстро перерос в кризис банкротства, что усилило тревогу и страх. Риму требовались золото и серебро, но люди их припрятали. Ликвидность, быстрый источник кредитных средств, основанный на доверии и необходимый для смазки финансового двигателя, исчезла. Рим столкнулся с кризисом.
Когда дела идут наперекосяк и цены начинают падать, должники вынуждены продавать хорошие активы, чтобы расплатиться по долгам по плохим активам. Римляне вынужденно избавлялись от первоклассной собственности в Риме, на Капри или в Неаполе, чтобы компенсировать свои безрассудные инвестиции, например, в Сирии или Египте. Таким образом, обвал стоимости земли в провинциях потянул за собой падение стоимости престижных участков в Италии. Как и в случае с кризисом субстандартного кредитования в 2008 году[103], рынок в Риме 33 года отличался такой же уязвимостью, поскольку все тесно переплеталось: новые кредиты для спекуляций выдавались под залог, в качестве которого, как правило, выступала вилла в Риме или в окрестностях города. Каждый рухнувший баланс тянул за собой другой – как это происходит с людьми, связанными одной веревкой. Потерпели крах банки в крупных торговых городах – Тире и Александрии. Кредитный кризис уничтожил и репутацию, и богатство сенаторов.
После долгих раздумий Тиберий понял, что перегнул палку и что ситуация выходит из-под контроля. Он постоянно отслеживал настроения в городе и осознал, что, пытаясь преподать заговорщикам урок и показать сенаторам, кто в доме хозяин, он поставил под угрозу всю римскую кредитную систему, доказав, что сила, высвобождаемая деньгами в кредитном цикле, превосходит силу любого политика или правителя. Мы еще не раз увидим это в истории денег.
Тиберий сменил тактику. Как решают проблему нехватки денег? Влить деньги – и побольше. Согласно Тациту, император спас банки, вложив в кредитные рынки 100 миллионов сестерциев. В качестве компенсации император потребовал залог – земли стоимостью вдвое больше суммы этого займа. Рынок скорректировался. Тиберий стал «кредитором последней инстанции» – центральным банкиром античного мира. Влив деньги в римскую экономику в качестве количественного смягчения, он создал методичку для Бена Бернанке, председателя Федеральной резервной системы США во время кризиса 2008 года. Но в отличие от ФРС, которая в 2008 году помогала «безвозмездно»[104], Тиберий использовал свой контроль над монетным двором, чтобы забрать залог, вдвое превышавший объем всех выданных им кредитов. Редко когда ликвидность обходилась дороже. Однако сенаторам было некуда деться. Отказ от условий императора разорил бы их, поэтому они отдавали свои земли с огромной скидкой, чтобы избежать долговой тюрьмы и позора финансового краха. Вмешательство Тиберия – это мастер-класс того, что могут – и должны – делать центральный банк и казначейство в условиях кредитного кризиса.
Кризис 33 года и управление кредитным циклом, к которому прибег Тиберий, показывают, как магический механизм кредита тесно увязывает деньги и власть. Кредитный цикл как дает, так и забирает. Переход от монет к кредитам позволил Риму расширить империю, но в то же время сделал ее финансово уязвимой. В условиях системы кредитования бумы и спады происходят чаще: они связаны с групповой психологией и маятником жадности и страха. Кредитный цикл оказывает мощное влияние на экономический и политический цикл. Энергия, высвобождаемая кредитом, взвинчивает цены на все и влияет на настроения в обществе, ведя к расходам, рискам и экономическому оживлению, спровоцированному доступностью кредита. Такие подъемы могут обернуться дорогостоящими ошибками, однако кипучая активность и оптимизм, вызванные кредитом, толкают вперед экономику (а в случае Рима – империю). Это движение – наглядное проявление действия денег. Без денег (выступающих в изменчивой форме кредита) экономическая экспансия, какой бы нестабильной она ни была, обращается вспять. Именно это и произошло впоследствии.
Рим построил кредитную империю, чтобы поддерживать масштабную межконтинентальную торговую систему. Но вне зависимости от того, насколько интегрированной и отлаженной была такая кредитная и правовая инфраструктура, основой римской денежной системы по-прежнему оставались монеты – золото и серебро. Основным источником серебра для Рима служили богатые рудники Иберии, но чем активнее римляне торговали, тем больше драгоценного металла требовалось, и поэтому, несмотря на их стремление к экспансии и разграблению сокровищ покоренных народов, на протяжении веков спрос на золото и серебро обгонял предложение. Впрочем, это не должно нас удивлять. Существует физический предел для запасов золота и серебра, однако экономика с процветающими торговыми сетями стремится к расширению, а верхний класс потребителей жаждет приобретать новые вещи, так что спрос на монеты в итоге превышает предложение. Вы не можете создать золото из ничего, хотя алхимики и пытались это сделать на протяжении целых столетий.
Этот дефицит можно восполнить кредитом, однако кредит работает эффективно, когда у людей сохраняется вера в деньги, в стоимость монет в их кармане. В конечном счете кредит порождает долги, а их необходимо погашать; их оплачивали монетами и собственностью, которая оценивалась и деноминировалась в основной валюте. Подобно тому, как в наши дни долги (какой бы запутанной ни была их структура) выражаются и погашаются в долларах, римские долги выражались и погашались в денариях. Стоит нарушить базовую ценность валюты, и вы уничтожите доверие ко всей системе. Во времена Тиберия ценность римских монет на 100 процентов определялась содержанием в них серебра. С течением веков ситуации суждено было измениться. Рим, покупавший вещи, столкнулся с проблемой: как продолжать расширять экономику империи при ограниченных запасах серебра, одновременно поддерживая ценность своих монет?
Когда денежная масса страны недостаточна для удовлетворения потребностей экономики, возможны три варианта действий. Первый – сохранять фиксированную денежную массу, то есть не выпускать новых монет. Однако это означает, что при росте торговли или производства, ведущем к увеличению количества товаров в обращении, цены на все, включая цену труда (зарплату), должны падать. Если в экономике есть долги, то снижение зарплат приведет к тому, что задолженности не удастся погасить. Чтобы выплатить тот же самый долг, людям придется работать все больше и больше, и это, очевидно, закончится дефолтами. Такой процесс в экономике называется долговой дефляцией. В 1930-х годах с долговой дефляцией столкнулись Соединенные Штаты, что продолжилось массовыми дефолтами, а рецессия перешла в депрессию.
Второй путь для страны, испытывающей нехватку серебра или золота, – получить недостающие драгоценные металлы с помощью торговли, займа или грабежа. Римляне и торговали, и брали взаймы, но в конечном счете подобное милитаристское общество всегда делает ставку на грабеж. Однако у римлян попросту закончились потенциальные места для завоевания, где существовали серебряные и золотые рудники.
Третий подход – какие-нибудь махинации. Государство может попытаться надурить население и прибегнуть к обману, испортив монету. Некоторое время это может сходить с рук, но затем обман раскрывается, и испорченные деньги приводят к гиперинфляции. Именно это случилось у римлян. Порча монеты означает, что государство меняет состав металла, из которого изготовлены монеты: монетный двор уменьшает количество серебра или золота и увеличивает долю более дешевых распространенных металлов (вроде меди). Нерон, правивший через несколько лет после Тиберия, не смог удержаться от порчи денег. Он счел, что сумеет обмануть население, а изъятое таким образом драгоценное золото пойдет на чеканку дополнительных монет лично для него. И, как мы увидим, несмотря на свою репутацию распутника, в деле порчи монеты Нерон был сущим младенцем по сравнению с теми, кто правил после него.
К 260 году, когда правил император Галлиен, содержание серебра в римских монетах сократилось на 60 % по сравнению с эпохой Тиберия. Поскольку обесценивание монеты на 60 % заняло двести лет, это вполне приемлемо: ведь экономика за этот период выросла гораздо больше, чем на 60 %. Однако ненормальным было то, что произошло с римскими деньгами за следующие восемь лет.
В III веке Рим столкнулся с несколькими серьезными кризисами, угрожавшими имперскому порядку, – как внутренними, так и внешними. Столетия существования единственной в мире сверхдержавы создавали у римлян впечатление незыблемости их государства, однако в системе, созданной Октавианом Августом (предшественником Тиберия и первым императором), появились трещины. Пока поддерживалась налоговая база, сытые солдаты получали плату, армия находилась под присмотром, защищенные границы отличались стабильностью, империя оставалась более или менее процветающей, единой и целостной державой. Однако в III веке на востоке возникла империя Сасанидов, и Рим впервые столкнулся с мощным государством, которое мог бы назвать равным себе. Примерно в то же время римская армия терпела сокрушительные поражения в Германии. Безопасность границ ослабела, впервые за 400 лет возникла угроза отступления империи, налоговая база начала сокращаться. Поскольку взимать налоги за границей стало труднее, выросли налоги внутри страны – там, где это было сделать проще. Тем временем Галлиен продолжал активно тратить деньги, расплачиваясь за эту щедрость постоянной порчей монеты; усиливалось ощущение, что империя лишилась опоры. Порча римских денег стала причиной ослабления империи или слабость империи привела к порче денег?
За восемь лет пребывания на троне[105] Галлиен умудрился снизить содержание серебра в монетах до 4 %. Они стремительно теряли свою ценность. Такое обесценивание денег указывает на разрушение римской налоговой системы, эффективность которой вошла в легенды. Если налоги исправно текут в государственную казну, то нет необходимости портить монету. Только когда налоги перестают поступать, когда у государства заканчиваются деньги, оно вынуждено портить деньги, чтобы избежать экономической стагнации. Само ускорение этого процесса при Галлиене свидетельствует о хаосе в управлении и подтверждает тот факт, что Рим терял власть в провинциях.
В отчаянии Галлиен ввел новую монету, предназначенную для замены старого обесценившегося денария. Предполагалось, что эта новая монета, получившая название антониниан[106], будет стоить два денария, но на самом деле она содержала гораздо меньше серебра, и возникшая гиперинфляция посеяла панику среди простых римлян. Кому они могли доверять? В конце концов в римских монетах осталось так мало металла и они были настолько хрупкими, что изображение императора приходилось чеканить только на одной стороне. В таких условиях денежного хаоса в 284 году к власти пришел новый правитель Диоклетиан – солдат из Далмации.
Подобное было возможно лишь в условиях полного развала государственных институтов, когда доверие к центральной власти Рима испарилось. Если экономика стабильна, процесс перехода власти от одного правителя к другому, как правило, носит упорядоченный характер. Когда же мир оказывается в состоянии неопределенности и изменчивости, возможность захватить власть появляется у разных людей. В разгар этой гиперинфляционной анархии свой ход сделал Диоклетиан – человек жесткий. Этот своего рода римский Гарри Трумэн двадцать лет пытался разобраться с римской денежной системой, необдуманно прибегая к таким мерам, как потолки цен и предельные процентные ставки. Возможно, его усилия и привели к снижению потребительских цен, однако последствия введения ограничений и потолков в тот период, когда инфляция была еще высока, а воспоминания о гиперинфляции свежи, подорвали хрупкий механизм кредитной системы.
Любая система кредитования основана на том, что у кредиторов есть стимул давать в долг, а у заемщиков – брать в долг, причем добровольно и по такой процентной ставке, которая приносит выгоду первым и не слишком обременительна для вторых. Исследователи отмечают, что примерно во времена Диоклетиана исчезают упоминания о депозитной банковской системе, которая некогда лежала в основе римских денег[107]. Не привели ли попытки Диоклетиана восстановить порядок в денежных вопросах после ошибок Галлиена лишь к ухудшению ситуации? Например, император попробовал остановить хищническое кредитование и ограничил разрешенные процентные ставки величиной 12 %. Но если реальная инфляция в стране превышала 12 % процентов, то какой смысл выдавать займы? Поэтому кредитование практически сошло на нет, и это может объяснить тот факт, что в римских исторических источниках после 300 года исчезли упоминания о банковских депозитах. Неудивительно, что кредитная система не смогла восстановиться после такого периода гиперинфляции. К закату империи римские купцы выставляли друг другу счета не в деньгах, а в товарах: именно это происходит, когда люди напуганы инфляцией.
Вряд ли римские правители III века собирались разрушать государство с помощью инфляции. Но не было ли падение Рима результатом их действий? Эта тема вызывает огромный интерес, но единого мнения о причинах краха Западной Римской империи нет. Не так давно появился исчерпывающий обзор различных версий, где сообщается, что историки от Античности до наших дней предложили 210 различных объяснений[108]. Мы не станем встревать в этот спор в нашей книге. Однако стоит задуматься, что именно деньги и кредит служили опорой Римской империи, приводя к поразительным финансовым новшествам, которые на протяжении сотен лет значительно укрепляли целостность и влияние Рима. Крах римской денежной системы и начало разрушения Западной Римской империи примерно совпадали по времени. Случайно ли?
Как и расширение, распад империи шел постепенно, но не был ли он спровоцирован гиперинфляцией и разрушением кредитной системы? Погубили ли Римскую империю деньги? Этого мы уже никогда не узнаем, но среди 210 различных версий, предложенных историками, смерть римской денежной системы, безусловно, занимает одно из первых мест.