Представьте, что сейчас X век н. э. и вы крестьянин где-то в Северо-Западной Европе. Вы не можете сказать, где именно вы живете, потому что никогда не видели карты и почти ничего не ведаете о мире за пределами своей деревушки. Все ваши познания связаны с сельским трудом. Ваша земля принадлежит местному барону, а он присягнул королю. Никто из ваших знакомых не умеет читать и писать, а считает только на пальцах. Вы предоставлены сами себе. У вас нет никаких приспособлений, и это, как мы увидим, составляет проблему.
Жизнь крестьянина на северо-западе Европы в начале X века весьма тяжела. Вы с трудом пытаетесь вырастить достаточно зерна, чтобы прокормить себя, а остаток приходится отдавать барону. Вы никогда не слышали о командно-административной экономике, но вы в ней живете. Ее можно назвать экономикой грабежа и разбоя. В феодальных обществах верхушка притесняла и грабила тех, кто стоял ниже в иерархии. Мы весьма далеко – свыше тринадцати веков – от греческого представления о человеке с активной гражданской позицией, живущего в своей республике. В этой части Европы цивилизация двинулась вспять. Возможно, жизнь лучше там, где больше солнца и меньше дождей, но вы не можете уехать. Ваш дом окружен непроходимыми страшными лесами. Неудивительно, что в сказках, которые вы рассказываете своим детям, сюжет вращается вокруг ужасов темного леса. Чтобы выжить, вы должны вкладывать в землю все, что у вас есть. Расчищенный вами участок земли (а эта работа требует больших усилий) постоянно затопляется. Приближается зима, а из-за неурожая, похоже, вам еще один год придется варить кору деревьев и просить милостыню – либо умереть от голода.
Небольшое утешение ждет в конце недели, когда вы с семьей тащитесь 10 миль до ближайшей приходской церкви. Там человек в специальной одежде и остроконечном капюшоне рассказывает притчи на непонятном вам языке. Но вам объяснили их суть: страдания в жизни – это нормально, потому что когда вы умрете, то попадете в рай. Ах да, за право попасть в рай эти люди в церкви просят десятину – так сказать, за гарантированный проход. Ваш наименее грязный и наименее попорченный урожай предназначается священнику. И за это вы должны быть еще и благодарны.
Не зря это время назвали Темными веками.
С точки зрения экономического развития Европу того периода, который мы сейчас именуем ранним Средневековьем, можно разделить на четыре области. Самым развитым являлся юго-восточный (византийский) регион: там продолжали чеканить и активно использовать деньги. На втором месте находился юго-западный (иберийский) регион, граничивший с развитым исламским миром. Третье место занимал северо-восточный (варяжский) регион – по сути, земли викингов Балтики, плававших на юг по Волге и Днепру; эти реки связывали византийскую экономику с областью, богатой мехами и сырьем, – современными Россией и Украиной. Отставал северо-западный регион – область, где сегодня расположены Германия, Южная Швеция, Дания, Нидерланды, Северная Франция, Британия и Ирландия.
В раннем Средневековье монеты в Северо-Западной Европе чеканились нерегулярно, несмотря на богатые залежи серебра в Богемии[109]. Серебряные и медные монеты исчезли примерно к концу VI века[110], золотые монеты ходили все реже и реже. Как мы знаем из истории лидийцев, мелкие монеты и городская жизнь неотделимы друг от друга, поскольку отсутствие медной или серебряной мелочи затрудняет мелкую торговлю ремесленными товарами – то, что мы называем коммерцией. Неудивительно, что в эту эпоху городская жизнь в регионе дала обратный ход.
В отличие от Рима, который чеканил так много монет, что иссякли запасы металла, Северо-Западная Европа того времени вернулась в основном к бартерной экономике, где центральное место в хозяйственной деятельности занимал монастырь, а десятину выплачивали урожаем и животными. Исчезли все ремесленные изделия, кроме самых примитивных, а монастырь выступал одновременно и как центр теологии, и как центр торговли – в том виде, как она тогда существовала. Из-за проблем с торговлей мир стал меньше. Пришли в запустение великие римские торговые пути, связывавшие Лондон[111] с Марселем. А без движущей силы денег – монет и кредитов – оказались утрачены важнейшие ноу-хау. Люди перестали производить некоторые вещи. Например, исчезли из жизни повседневные разработки римлян – крашеная ткань, бетон, глазурованная керамика, акведуки (для питьевой воды и канализации), мощеные дороги, фрески, реалистичные скульптуры и портреты, бумага из папируса, туалеты со смывом, сложные мосты, винтовые прессы, гидравлические краны, сегментированные пластинчатые доспехи, кавалерийские седла, теплицы, маяки, масса изделий из стекла и серебра, опиум и скополамин в качестве обезболивающих, уксус в качестве антисептика, центральное отопление и хирургические инструменты[112].
Застопорился прогресс по целому ряду направлений – политический, экономический, культурный и социальный. В отсутствие активной чеканки монет маловероятно серьезное кредитование. Без кредита нет торговли, а без торговли какой может быть стимул к инновациям, не говоря уже о приобретении новых навыков? Сообщества оказались в изоляции, остались контакты только с ближайшими соседями. Мы склонны учиться у других людей и копировать их. Золотой век греко-римской цивилизации – это время беззастенчивого заимствования. Греки подражали лидийцам и финикийцам, те – египтянам и персам; римляне, в свою очередь, копировали греков и так далее. Этот процесс подпитывался торговыми сетями, по которым циркулировали не только деньги и товары, но и идеи и опыт. Антропологи называют это непрерывное приобретение знаний «коллективным разумом»; мы пользуемся этим глубоким источником уловок, обычаев и навыков, передаваемых и распространяемых из поколения в поколение, и обновляем их по мере развития. В раннем Средневековье этот итеративный процесс резко замедлился.
В Восточной Римской (Византийской) империи деньги и торговля продолжали процветать. Как мы увидим позже, то же самое было с культурными, научными и экономическими изысканиями. На Иберийском полуострове хозяйничали мусульмане, и этот сектор развивался благодаря связям с активно торгующим исламским миром. Постепенно прогрессировал и варяжский регион, соединенный торгово-культурными связями с богатой Византией. А вот жители Северо-Западной Европы прозябали среди глухих лесов. Этой области потребовалось время, чтобы наверстать упущенное, но когда это произошло, ее прогресс изменил мир.
Новая Европа зародилась на рубеже тысячелетий – примерно в 1000 году. Начиная с XI века Северо-Западная Европа вступает в период экономических, финансовых, социальных и политических преобразований.
XI столетие – смутное время. До появления печатного слова документы – большая редкость. Когда письменных свидетельств недостаточно, любопытному наблюдателю может помочь архитектура[113]. Европейские готические соборы – это пирамиды Средневековья, и они рассказывают, что происходило с деньгами в то время. Христианские торжества по случаю первого тысячелетия после рождения Христа привели к всплеску религиозного чувства. Повсеместно распространялись рассказы о явлениях и мистических происшествиях. В течение последующих двух веков практически современники нашего забитого крестьянина возвели самые знаменитые соборы Европы – от Кентерберийского до Нотр-Дама. Как мы прошли путь от убожества и нищеты до этих построек?
Своими размерами и величественностью эти гигантские сооружения подчеркивают колоссальную власть церкви – института, занимавшего центральное место в феодальной экономике. Власть была сосредоточена в руках церкви и феодала, церковник и господин составляли двойную опору строя. Монахи и монастыри жили за счет десятины, взимаемой с местных крестьян, а также щедрых пожертвований от местных рыцарей, которые, в свою очередь, выжимали еще больше с бедных крестьян-арендаторов. Рыцари удерживали крестьян в повиновении силой, а церковь держала рыцарей в повиновении именем Бога; церковник и господин делили добычу, поддерживая друг друга в этом союзе по расчету. Но самое главное – подобная феодальная система обладала стабильностью. Размер экономики сохранялся неизменным. Новые мегасоборы свидетельствуют о качественном скачке в объеме средств, которые церковники собирали в виде десятины. Экономика, остававшаяся практически неизменной в течение тысячи лет, за столетие не просто выросла – она взорвалась. Этот подъем стал результатом одной революционной технологии, которая привела экономику в движение и дала толчок развитию новой денежной системы, превратившей Северо-Западную Европу в серьезную экономическую силу.
В те времена все богатство по-прежнему обеспечивала земля. По оценкам, в период с 1000 по 1350 год площадь лесов в Центральной и Западной Европе сократилась примерно с 40,2 % территории до 18,6 %. Европа приступила к масштабной расчистке: леса выжигали или вырубали, а освободившиеся земли распахивали и обрабатывали. Подобная трансформация наводит на мысль о появлении какой-то революционной сельскохозяйственной технологии.
Чтобы земли Северо-Западной Европы стали пахотными, их требовалось рыхлить – а это сложно из-за глинистых тяжелых почв и дождливой погоды. На средиземноморском юге главной проблемой была нехватка воды; напротив, на севере ее было слишком много. Плуг, которым пользовался наш крестьянин, восходил к римской конструкции. Деревянный колесный римский плуг просто царапал поверхность земли, оставляя неглубокие борозды. Такие инструменты идеально подходили для условий Плодородного полумесяца, где почва сухая, а воды мало, однако в тяжелой глинистой почве Северной Европы эти хлипкие конструкции ломались. В результате местные жители обрабатывали лишь небольшие участки земли, оставляя практически всю территорию лесам. Между тем местная заболоченная почва содержала огромное количество питательных веществ и обладала большим потенциалом. Если бы удавалось вспахивать поля глубоко, можно было бы рассчитывать на огромные урожаи.
В эпоху раннего Средневековья развитие экономики могло идти двумя путями. Первый: увеличить количество людей. Второй: увеличить площадь обрабатываемой земли. В прошлой главе мы видели, что римляне вторглись в Северную Европу, чтобы расширить свою экономику за счет увеличения территории. Но когда римляне ушли отсюда, вместе с их легионами ушли и организаторские способности, и деньги. После этого рост населения Европы сдерживался периодическим голодом, высокой смертностью и болезнями. Если население росло слишком быстро, уровень жизни падал; это отрицательно сказывалось на рационе питания и повышало уязвимость людей к очередному неурожаю, чуме, голоду или наводнению. Позднее проблему конфликта роста населения и ограниченных ресурсов почвы назовут «мальтузианской ловушкой». В результате уровень жизни, или доход на душу населения, почти не менялся. К Мальтусу мы еще вернемся, а пока примем к сведению, что количество населения было ограничено продуктивностью земли. Не растет продуктивность – нет роста населения.
Поскольку площадь земель была фиксированной, а количество людей ограничивалось урожаем, который они могли вырастить, доходы этой системы на протяжении веков оставались неизменными. Не хватало людей, чтобы производить больше еды, и не хватало еды, чтобы прокормить больше людей. Без излишков продовольствия невозможна урбанизация, поэтому городки редко превышают по размеру деревни, а подавляющее большинство людей живет за счет земли. Но если бы удалось придумать, как получить от земли больше, люди вырвались бы из этой ловушки. Увеличение объема продукции с того же количества земли, обрабатываемой тем же количеством людей, привело бы к росту производительности крестьянских хозяйств.
Все изменил тяжелый металлический плуг, привезенный, как считается, из Венгрии около 1000 года. Он позволил ввести в сельскохозяйственный оборот огромные участки земли, а его большая масса позволяла крестьянам вспахивать поле всего один раз. Вкладывая меньше, они получали больше. Такой плуг обеспечивал более обильные и предсказуемые урожаи, и впервые со времен римлян появился стабильный экономический рост. Излишки сельскохозяйственной продукции привели к снижению цен на продукты питания, способствовали росту населения и новому явлению – свободным средствам, пусть и скудным[114]. А возможно, еще более новому явлению – свободному времени. Постепенно начинала обретать очертания экономика Нового времени. Однако одного плуга – при всей его значимости – было недостаточно. Чтобы более эффективно организовать растущее население и его торговые операции, физическую технологию требовалось дополнить еще и социальной технологией. И такой социальной технологией стали деньги, которые вновь входили в обиход в этом регионе после многовекового упадка.
Немцы любят пиво, особенно местное, и одним из таких региональных сортов является гозе, которое уже более тысячи лет варят в нижнесаксонском городке Гослар, притулившемся в горах Гарц. Пиво увековечено в не совсем приличном двустишии «Die erst Gose geht meist in die Hose» («Первый гозе попадает сразу в штаны») – высокая концентрация соли в составе оказывает шоковое воздействие на пищеварительную систему с соответствующими компрометирующими последствиями. Соленый гозе широко распространился в начале XI века, обретя популярность на торговых маршрутах Центральной Германии, поскольку его пили тысячи рудокопов, стекавшихся на рубеже тысячелетий в Гослар в поисках серебра. Новое германское серебро из Гослара вновь запустило денежное обращение на северо-западе Европы и изменило путь развития региона. С плугом в одной руке и мешком серебра в другой жители Северо-Западной Европы начали шествие к прогрессу.
Огромные объемы госларского серебра шли на чеканку монет. В одной только Швеции археологи нашли более 70 тысяч немецких пфеннигов и свыше 30 тысяч англосаксонских пенни, почти полностью отчеканенных между 990 и 1050 годами. Следы различных мелких примесей указывают, что большинство этих монет изготовили на горе Раммельсберг близ Гослара[115]. Шведская находка позволяет предположить, что немецкие монеты попадали в Англию и Швецию, где их перечеканивали, а затем использовали для торговли на Северном море и Балтике. По мере развития торговли, оживленной притоком новых серебряных монет, в регионе начался еще один процесс: в XI веке в Германии и Англии значительно увеличилось число городов и торговых центров, созданных по указу монархов. Плуг резко повысил продуктивность сельского хозяйства, высвободив массу крестьян, которые отправились заселять новые торговые города. Королевские указы предоставили этим новым городам право на создание рынков, а также на чеканку монет. Две технологии – плуг и вернувшиеся деньги – слились воедино, породив новый городской мир[116].
Немецкое серебро шло как на запад – вплоть до Ирландии, где монетные дворы появились в Дублине (тогда – поселении викингов), так и на восток – вплоть до Киева. По всему региону количество монетных дворов резко возросло, и если рассматривать этот факт как грубый показатель количества обращающихся монет, то это свидетельствует о феноменальном росте монетизации. В каждом городе ходили как оригинальные немецкие монеты, так и местные перечеканенные. Рубеж тысячелетий, который зачастую считают мрачным, унылым и жестоким временем, ознаменовал собой старт новой денежной экономики в Северо-Западной Европе.
Вместе с деньгами пришли и другие перемены. Во многих королевствах – Богемии, Венгрии, Польше, Киевской Руси, Норвегии и Дании – первая чеканка монет совпала с официальным принятием христианства или началась сразу вслед за ним. Чтобы эти в прошлом языческие государства обратились в новую веру (вспомните викингов, которые отказались от Тора и Одина ради Христа), их дворы должны были подпасть под влияние христианских священников, миссионеров и советников, прибывших из христианских сообществ, например христианской Византии. Как мы уже видели, в Византийской империи – в отличие от большинства европейских стран – монеты ходили постоянно, представляя собой хорошо понятный символ суверенитета. Историк монетного дела Питер Спаффорд убедительно доказывает, что распространение христианства и распространение монет – не просто совпадение[117]. И то и другое – централизующие силы. Идеи единого бога в христианстве, единого монарха, представляющего бога на земле, и единой официально отчеканенной монеты (с изображением головы правителя на ней), укрепляющей его земную власть, сплетались в нераздельный триумвират власти мирской, небесной и финансовой.
Пока король укреплял власть наверху, сдвиги происходили и в низах общества. С ростом денежного обращения и снижением потребности в крестьянском труде у людей стало оставаться время для исследования мира, а иногда даже для искусства и обучения. Уйдя с земли, люди начали осваивать ремесла и селиться в новых официально созданных городах. Подобные миграции подогревались рассказами о лучшей жизни в городе. Важнейшую роль здесь играли сплетни и слухи. Так было всегда: когда в 1980-х годах Ирландию поразила депрессия, в наших подростковых беседах часто мелькали истории о братьях или кузенах, которые хорошо устроились в Лондоне. Каждая история успеха подталкивала очередного человека сесть на корабль. Переезд часто становится актом личной трансформации, и этот суверенный акт – ставка на самого себя – может дать невероятное ощущение свободы, пробуждая всевозможные идеи и личные амбиции.
Новые серебряные деньги стимулировали расширение торговли, развивалось кустарное производство – закладывая основы рудиментарной рыночной экономики. Специализированные ремесленники снабжали всем необходимым богатую верхушку, создавая добавленную стоимость путем превращения сырья (например, древесины) в изделия (например, стул). В новых городах и деревнях начала складываться сложная экономика, при которой доход пекаря зависел от расходов портного. Доходы любого человека зависели от расходов других людей: когда одни тратили, увеличивались доходы других. Излишек становился располагаемым доходом: эти средства можно было тратить или откладывать. Впервые за тысячелетие у мелкого ремесленника в этой части мира появилось то, что можно назвать сбережениями. По мере развития этой взаимосвязанной экономики росла потребность как в увеличении количества монет в обращении, так и в банках – или хотя бы в надежных местах, – где энергичный ремесленник мог бы хранить свои деньги.
Со временем возник спрос на одежду, предметы обихода и различные способы демонстрации статуса – от пышных пиров до шелков, специй, шкур и мехов. Эти товары импортировались из Прибалтики, Руси и Крыма. Рост торговли сопровождался развитием сетей, связей и свежих идей. Люди осознали важность стандартов, и сословие ремесленников, спаянное общей заинтересованностью в создании репутации, выработало общие правила, объединяя ресурсы для закупки сырья и формулируя нормы для своего рынка. Осознав, что целое превосходит сумму частей, а сотрудничество – это путь к инновациям, ремесленники организовывали гильдии, делились навыками и финансовыми средствами, действуя как единое целое. Мы видим свидетельства существования ремесленных гильдий в конце XI – начале XII века.
Такая новая экономика требовала мест, где крестьяне и ремесленники могли бы продавать свои товары, и это, наряду с городами, созданными по королевским указам, привело к быстрому росту числа рыночных городов, рыночных площадей и рыночных дней. В социальном плане появление ремесленника добавило еще один постоянный слой в стратификацию общества: новый городской тип личности, более самостоятельный по доходам и мышлению, движимый прибылью и деньгами.
Если вы были средневековым ремесленником, то вы жили в городской среде, разительно отличающейся от среды ваших предков-крестьян, которые принадлежали какому-нибудь потомственному рыцарю или барону. В раннем Средневековье вновь появляется фигура торговца, отсутствовавшая со времен Рима. Подобные социальные изменения нашли отражение в немецком выражении «Stadluft macht frei» («Городской воздух делает свободным»)[118]. В городском воздухе витали радикальные идеи свободы и личной независимости, поощрявшие инакомыслящих и приезжих. Города – места, где традиции, семья и происхождение теряли значение, – вознаграждали способности, связи и смекалку. Мещанин-ремесленник, самостоятельно прокладывающий путь в жизни, бросал вызов старому порядку и силе наследственных семейных вотчин, освященных религиозными догмами. Эта противодействующая сила денег – и их посредника-торговца – постепенно подрывала господство церкви и землевладельцев.
Города способствовали определенной степени обезличенности. Поскольку население росло, а люди перемещались, новоприбывшим горожанам требовались фамилии, чтобы как-то отличаться друг от друга. Теперь недостаточно было зваться Джоном из Ноттингема, потому что вокруг было много Джонов из Ноттингема. Проблему решили фамилии, привязанные к занятиям людей. Секреты ремесла передавались от мастера к подмастерью – то есть зачастую от отца к сыну. В каком-то смысле профессия определяла человека или как минимум выделяла его, так что в Англии мы наблюдаем появление таких популярных фамилий, как Боуэр (изготовитель луков), Флетчер (изготовитель стрел, от норманнского слова fleche – стрела) и Стрингер (изготовитель тетивы для луков)[119].
Фамилия Смит – самая массовая в английском языке – получила распространение благодаря спросу на металлические детали для плугов[120]. Экономика процветания такой фамилии весьма проста. Кузнец имел надежный поток заказов и доход, а поэтому его дети лучше питались, чаще выживали и могли завести собственных детей. Это привлекало новых подмастерьев из числа крестьян, которые со временем сами становились кузнецами. Распространение кузнецов-ремесленников с горном, мехом и навыками работы с железом привело к популярности соответствующей фамилии и в других языках – Ковач (и ее вариации) во многих славянских, Шмидт в немецком, Форж во французском, Феррейра в португальском и испанском, Макгоуэн в ирландском[121] и так далее.
Производительность – это эликсир экономического роста. Повышение производительности приводит к увеличению объема производства в пересчете на человека и снижению затрат в пересчете на человека, что позволяет увеличить как заработную плату, так и прибыль. Это означает, что доходы крестьян росли, но вместе с ними росла и стоимость земли. По мере того как плуг повышал производительность труда, барон, король и церковь богатели, и это привело к тому, чего раньше не было: механизации. В новых городах, где трудились ремесленники, появились новые изобретения, которые внесли в жизнь людей понятия производительности, времени и стоимости. Совершенствование техники привело к созданию механических часов, и они изменили мир. Ничто так не подчеркивало сдвиги в производительности труда, как общественные часы. Часовая башня, отсчитывающая время нашего мира, стала центром рыночного города. Производительность и часы усиливали друг друга, поскольку механические часы сделали наше ощущение времени более детализированным. Производительность крестьянина можно было оценить по количеству зерна, полученному за определенный период времени, и, естественно, это выражалось в терминах другой точной технологии – новых серебряных денег.
По мере того как бароны и кардиналы богатели, в них просыпалась тяга к приключениям и авантюрам. Какой смысл в наличии богатства, связанного с производительностью и деньгами, если вы не собираетесь пускать его в ход? Нормандские правители Северо-Западной Европы начали вынашивать завоевательные планы и, получив благословение церкви, использовали свое состояние для финансирования военных походов в Иерусалим. Если бы плуг не создал излишков сельскохозяйственной продукции и не породил богатство, то никаких Крестовых походов бы не состоялось.
С начала XI века, после появления плуга и возрождения денег в виде германских монет, Северо-Западная Европа пережила необыкновенную трансформацию. Население стремительно росло, и более здоровых и богатых жителей Северной Европы потянуло в странствия. Европа теперь жила по часам, а время стало деньгами. Темные века навсегда остались позади.