В 2008 году в День святого Патрика я вошел в телестудию Fox News, расположенную в самом сердце нью-йоркского Мидтауна. Нарядившееся в зеленый цвет Большое Яблоко стало ирландским. На параде на Пятой авеню парни из хора полиции Нью-Йорка действительно пели «Galway Bay»[290]. В тот день разразился сущий ад: крах потерпел Bear Stearns, один из старейших и крупнейших банков Уолл-стрит[291]. Все обсуждали только это. Между тем я должен был рассказывать о только что опубликованной книге. За несколько секунд до выхода в эфир ведущая Лиз Клейман смотрит на меня и, тряхнув огненно-рыжей шевелюрой, говорит: «Эй! Вы должны разбираться в банковском деле и деньгах – у меня тут написано, что вы бывший банковский экономист. К черту Ирландию, давайте поговорим о Bear Stearns». И в этот момент загорается красная лампочка, на экране за моей спиной появляются ошеломленные сотрудники Bear Stearns, я в прямом эфире канала Fox Business, и первый вопрос Клейман звучит так: «Ну, Дэвид Мак-Уильямс, как мы до этого дошли?»
Что ж, Лиз, как и в случае с Ирландией, все началось и закончилось домами. Ирландская экономика – это миниатюрная версия экономики США, но раз уж мы в Америке, давайте поговорим об Америке.
Мы переживаем обвал цен на активы. Это наполовину экономика, наполовину человеческая природа. Взрывоопасный коктейль! Если ФРС слишком долго держит процентные ставки на низком уровне, люди начинают занимать больше денег в долг под залог каких-нибудь активов – скажем, своего дома. Чем ценнее этот актив, тем больше кредит. А самый простой способ манипулировать ценой любого актива – это накачивать ее с помощью кредитного плеча, то есть заемных денег. Это классический вопрос о курице и яйце. Растет ли цена актива из-за притока заемных средств, или заемные средства появляются из-за роста цены актива? Кредитное плечо раздувает и искажает цены, толкая их вверх и наружу. Вверх – это понятно, но что я имею в виду, говоря «наружу»? Я имею в виду, что чем выше поднимаются цены, тем больше людей о них узнает. По мере роста цен на определенные активы – например, на кондоминиумы в США – все больше людей желают их приобрести, стремясь попасть на растущий рынок.
Американцы, как и следовало ожидать, все больше забираются в долги. Естественно, что с ростом спроса на недвижимость растет и предложение. Видя прибыль, которую можно получить на рынке кондоминиумов, застройщики, планировавшие возводить коммерческие офисы, перепрофилируют свои мощности под строительство жилья, потому что хотят заработать. В продаже появляется все больше таких домов, их рекламируют в глянцевых буклетах с фотографиями неженатых и незамужних молодых людей с ослепительными улыбками, густыми волосами и ковриками для йоги. Подобная «порнография недвижимости» привлекает следующих покупателей. Со временем качество и местоположение новых кондоминиумов ухудшается. Место для зданий на первой линии побережья заканчивается, поэтому появляются вторая, третья, четвертая и пятая линии.
Теперь банки финансируют обе стороны этих сделок, выдавая кредиты и застройщику, и покупателю-спекулянту. С увеличением объемов кредитов прибыль банков устремляется ввысь. Рост прибыли повышает кредитные рейтинги банков, а это снижает стоимость займов. Окрыленные, они выпускают долговые обязательства для других банков и финансовых учреждений, которые покупают эти обязательства и предоставляют банкам-эмитентам деньги, которые немедленно выдаются в виде очередных кредитов. Со временем меняется и тип заемщиков. Кредитование в ускоренном темпе означает, что кредитоспособные клиенты быстро заканчиваются. Тогда банки начинают работать с заемщиками, доходы которых, возможно, не столь надежны, как обычно требуется. Но дела идут хорошо, и если деньги не даст банк А, то даст банк Б, так почему бы и нет?
Эти новые, менее надежные заемщики стали именоваться субстандартными заемщиками[292]. В обычной ситуации банки ни за что не стали бы кредитовать таких людей, но во время бума они превращаются в субстандартных клиентов.
Простой обыватель не видит всю картину. Мы замечаем, что некая величина растет, и, если мы владеем соответствующим активом, этот рост делает нас богаче. Напротив, если мы не владеем соответствующим активом, рост его цены вызывает у нас ощущение упущенной выгоды на фоне нашего богатеющего соседа. Экономисты склонны понимать эту ситуацию неправильно. Люди видели только то, что цены на жилье в США росли. Рост цен одновременно возбуждает и пугает нас, меняя общее настроение в обществе.
Как мы уже отмечали в главе 10, говоря о голландской тюльпаномании (и как видно на примерах повторяющихся современных финансовых кризисов, когда экономисты неспособны предсказать события, несмотря на то что якобы разбираются в деньгах), традиционная экономика принципиально неправильно понимает эту психологию. Она не в состоянии уловить «психоделичность» денег.
На экономических факультетах университетов учат, что цена в экономике – это точка, где предложение равно спросу. Это искусственное понятие равновесия экономисты придумали для того, чтобы их модели работали. Стоит на мгновение задуматься о реальном мире, и станет понятно, что в такую иллюзию могут верить только люди, оторванные от жизни. Экономика, с которой мы имеем дело каждый день и в которой живем, – это не модель; это адаптирующаяся сложная система, спонтанная и непредсказуемая. В реальной жизни цены мотивируют нас, воодушевляют нас, и – если говорить уличным языком – рост цен вызывает финансовое возбуждение. Когда мы руководствуемся этим возбуждением, а не мозгом, наши решения редко оказываются взвешенными.
Хотя в истории с тюльпаноманией мы наблюдали похожую психологическую динамику, современная экономика отличается гораздо большим объемом кредитов и количеством возможностей для их создания, а поэтому подъемы становятся еще более головокружительными, а спады – гораздо более драматичными. Кроме того, наличие кредитного плеча, отсутствовавшего в эпоху тюльпаномании, дает возможность привлечь к спекулятивному подъему гораздо больше людей; это приводит к более масштабным финансовым потерям во время обвала, а обязательство погасить долги значительно удлиняет продолжительность рецессии.
Как правило, инвесторов делят на два типа: импульсный инвестор и стоимостный инвестор. Стоимостный инвестор – это тот, о ком рассказывают на лекциях по финансам: человек, который изучает цифры и коэффициенты, определяет справедливую стоимость на основе некоего объективного показателя и действует в соответствии с набором правил, обращая внимание на прибыль, доходность акции, дивиденды, отклонения от средних значений и стоимость относительно других акций или активов. Стоимостные инвесторы соотносят свои инвестиции с рисками и на основании своих расчетов принимают рациональное, лишенное эмоций решение. Хотя этот тип людей часто встречается в учебниках бизнес-школ, в реальности они составляют незначительное меньшинство.
Большинство из нас – импульсные инвесторы. Мы не хотим упустить свой шанс и поэтому следуем за толпой. Если что-то растет в цене, мы тоже хотим это заполучить. Когда цены повышаются, нас затягивает. Оптимизм заражает нас. На бумаге все участники рынка богатеют. Банки увеличивают кредитное плечо. Рост цен на активы искажает одну сторону баланса, но при этом странным образом влияет и на другую. Банк, который ссужает деньги, ориентируется на нормативное соотношение суммы кредита и суммы залогового обеспечения. Это называется маржинальным финансированием. Лучше всего брать кредит, когда цены растут. Представьте, что цена квартиры в кондоминиуме составляет 900 000 долларов, и банк принимает ее в залог для кредита в 1 000 000 долларов. Это означает, что заемщику необходимо внести 100 000 долларов. Если цена квартиры вырастет до 1 000 000 долларов, то залог теперь покрывает все риски по кредиту. Заемщик, воодушевленный такой бумажной прибылью, возвращается в банк, намереваясь увеличить заем, чтобы купить еще одну квартиру в строящемся жилом комплексе на набережной – в том самом, что рекламируют неженатые и незамужние личности с ослепительными улыбками и ковриками для йоги. Банк проверяет свои записи, видит, что у заемщика теперь более чем достаточно собственных средств с учетом новой, подросшей стоимости квартиры, и «благоразумно» выдает ему еще один кредит.
В этой атмосфере оптимизма каждый владелец жилья в кондоминиуме становится проповедником, своего рода денежным миссионером, вовлекающим в эту игру других людей. Редко кто из них ищет прямую финансовую выгоду от привлечения других, они просто радуются деньгам и хотят поделиться своей удачей. На этом этапе на уговоры поддаются многие осторожные люди, которые обычно не так легко расстаются с деньгами: они переживают момент финансового «прозрения». Этот подъем затрагивает не только частных лиц. Выигрывают и государственный бюджет, и корпоративный сектор. Все три составляющие объединяются в то, что мы обычно называем экономическим бумом.
В случае с государственным бюджетом кредит вливается в более широкий политический, бюджетный и фискальный цикл. Все эти новые деньги, созданные банковской системой для подпитки бума на рынке недвижимости, способствуют росту потребительских расходов. Повышаются лимиты по кредитным картам. Люди чувствуют себя богаче, потому что их состояние увеличилось на бумаге. Рост расходов ведет к увеличению сборов НДС и косвенных налогов, повышая доходы правительства, сокращая бюджетный дефицит и создавая пространство для снижения налогов в будущих бюджетах. Кроме того, поскольку строительная отрасль платит налоги и работает на полную мощность, она обеспечивает государству дополнительные налоговые поступления. Поскольку строительство – это трудоемкая отрасль, снижается безработица: все больше людей находят работу не только непосредственно в строительной индустрии, но и в связанных областях – в банковском деле и рекламе; все эти сферы получают толчок в развитии благодаря первоначальному кредитному импульсу. Когда налоги снижаются, происходит еще одно вливание денег, поскольку у людей остается больше средств на траты. Цены продолжают стремиться вверх.
Оживленные продажи способствуют увеличению выручки в корпоративном секторе. Поскольку инфляция остается умеренной (как это было в Америке – в основном благодаря понижающему давлению на потребительские цены со стороны дешевых товаров из Китая), низкие процентные ставки вызывают всплеск финансового инжиниринга. Компании, неспособные расти достаточно быстро, прибегают к слияниям, финансируемым за счет кредита, чтобы завоевать большую долю на этих растущих рынках. Пониженные процентные ставки уменьшают цену ошибки, и поэтому компании инвестируют в те стартапы, которые при более высоких процентных ставках не имели бы никаких надежд на успех. Мы видим, как при слишком долгом снижении процентных ставок дешевые деньги подпитывают хрупкие компании или сомнительные идеи, которые выживают только за счет общей финансовой эйфории. Старые компании, удерживающиеся на плаву лишь благодаря низким процентным ставкам (так называемые компании-зомби), разоряются при их повышении. Однако то же самое происходит и с новыми компаниями, компаниями-фантомами – теми стартапами, которые пожирают деньги инвесторов, не принося при этом прибыли. Когда процентные ставки снова вырастают, компании-зомби и компании-фантомы разоряются первыми.
Именно на фоне этого бурного подъема в 2000-е годы миллионеры-девелоперы обрели мессианское уважение на страницах финансовой прессы. Банки с чрезмерной долговой нагрузкой получали награды, а их руководители выступали в Давосе с рассуждениями об изменениях климата. Люди радовались, и ничто не могло испортить их настроение. Впервые за многие годы правительства фиксировали профицит бюджета, люди сетовали на то, что не могут забронировать столик в ресторане на вечер среды, а New York Post писала о свадьбе знаменитого шеф-повара с дочерью магната, занимающегося недвижимостью на острове Мартас-Винъярд.
В каждом кредитном подъеме участвует три типа заемщиков, отличающихся своими возможностями. Первый тип заемщика – хеджевый заемщик[293]. Этот человек располагает достаточным доходом, чтобы выплачивать как ежемесячные процентные платежи, так и ежегодные выплаты по основной сумме долга. Второй тип заемщиков – спекулятивный заемщик. Такой игрок может позволить себе выплачивать только проценты по кредиту, но выплаты по основному долгу он вынужден переносить в надежде продать этот актив с большой прибылью и уже тогда выплатить основную сумму. Третий тип заемщика – заемщик Понци[294], доходы которого не позволяют выплачивать ни проценты, ни основную сумму долга; ему нужен постоянный рост цен, чтобы вернуть банку хоть что-нибудь. Он присутствует на рынке лишь для того, чтобы «перекинуть» квартиру на следующего участника рынка. По сути, рынок при таких смехотворно высоких ценах не имеет никакого финансового смысла. Конструкция держится только за счет массового заблуждения. Именно в этот момент появляются рассказы о новых парадигмах и новомодные теории об оценках, ценах и деньгах. Здесь риск достигает пика, и именно в этот момент в игру вступает большинство дилетантов.
Некоторые опытные инвесторы фиксируют прибыль, зная, что никто еще не терял деньги, продавая слишком рано. Очевидный сигнал к продаже – явление редкое, а если он и появляется, то его истинный смысл осознается уже по прошествии времени. Эти проницательные инвесторы выходят из игры ближе к вершине, продавая тем, кто входит снизу. Теперь рынок держится на новых игроках у подножия выстроенной пирамиды. Вслед за опытными людьми еще несколько участников решают, что пора уже продавать. Впервые с момента начала стадии оптимизма цены немного снижаются.
Начинается фаза отрицания. Участники, привыкшие к легким деньгам, списывают коррекцию цен на случайный сбой восходящего тренда. Более того, многие «истинные верующие» используют такое снижение цен как возможность докупить, считая, что это выгодные предложения. За счет дополнительных вложений участников возможно кратковременное восстановление цен. Однако что-то изменилось; ощущения уже другие. Искушенные игроки называют этот подъем на поздней стадии после разворота рынка «бычьей ловушкой»; это означает, что создается впечатление нового восходящего тренда, хотя на самом деле чары уже развеялись. Еще на прошлой неделе казалось, что покупателей бесконечно много, а сейчас продавцы обнаруживают, что покупать некому.
Слухи начинают работать в противоположном направлении. Покупатели исчезают, число продавцов растет, и цены начинают падать. Возникает паника. Люди пытаются продать свои квартиры, однако рынок переполнен предложениями. Мы называем это «парадоксом агрегации» в экономике: то, что хорошо для отдельного человека, не всегда хорошо для сообщества. В данном случае банки, следящие за своими финансовыми показателями, видят, что стоимость залогового имущества, под которое они выдавали кредиты, упала. После этого они связываются с отдельными заемщиками, чтобы уведомить их о необходимости внести дополнительные средства для покрытия маржи. Когда банк советует продать квартиру одному владельцу, это нормально, но парадокс агрегации возникает, когда все банки просят всех клиентов продать жилье, чтобы высвободить деньги. Если все продают, то кто же покупает? На рынке избыток квартир. Видя падение цен, немногочисленные оставшиеся покупатели приходят к выводу, что выгоднее заключить сделку завтра, когда цены снизятся еще сильнее. Представьте себе футбольный матч. Игра захватывает, и парень перед вами встает, чтобы лучше видеть. Это дает ему преимущество – но ровно до тех пор, пока не поднимутся остальные. Однако его действия побуждают встать и других болельщиков, чтобы им тоже было лучше видно, и вскоре весь стадион уже на ногах, хотя все заплатили за сидячие места, а обзор в итоге не улучшился. Точно так же, если я продаю и являюсь единственным продавцом, мое финансовое положение улучшится, потому что я получу хорошую цену за свою квартиру, но если начнут продавать все, то мы получим за свои квартиры более низкую цену, и финансовое положение у всех ухудшится.
Воцаряется страх, цены продолжают стремительно падать, и когда толпа осознает свою ошибку, это приводит к масштабной депрессии. Банки понимают, что их положение напрямую зависит от краха рынка, поскольку все больше и больше заемщиков возвращают ключи от квартир, не в силах погасить свой долг. Первым сдается заемщик Понци. Его положение изначально было наиболее шатким, и как только цены идут вниз, его стратегия продажи завтрашнему «более глупому участнику» ломается. У него нет ни дохода, ни состояния, и он уходит, преследуемый юристами и коллекторами. По мере дальнейшего падения цен начинает тонуть и спекулятивный заемщик, который мог выплачивать только проценты. Его доход, как и у всех остальных, зависит от экономики в целом, и, когда увлечение кондоминиумами проходит, с ним исчезают и «лишние» кредитные деньги в экономике. Банки начинают требовать досрочного возврата займов. Вот так выглядит кредитный кризис. Деньги сегодня приобретают гораздо большую ценность, нежели обещания завтрашних выплат.
На этом этапе люди начинают понимать, что деньги, которые они держат в банке (причем большинство считает, что отдает их на хранение), – это фактически заем, который мы предоставляем банку в обмен на проценты. Банк использует этот заем для создания новых кредитов, и, пока все эти займы обслуживаются, никто не задает вопросов. Деньги приходят и уходят. Но что случится, если люди не смогут выплачивать кредиты, и банки столкнутся с каскадом невозвратных долгов?
Банки раздавали кредиты направо и налево, и для поддержания баланса банкам требовалось уравновешивать новые кредиты вкладами. Чем больше у банков было вкладов, тем больше они могли выдать кредитов. Но, продолжая выдавать ссуды, они исчерпывали вклады и были вынуждены искать средства в других местах. На стадии маниакального спроса, когда вклады иссякли, банки прибегли к межбанковским займам. Порой заимствования носили краткосрочный характер: выпускались долговые обязательства с ежегодным пролонгированием или рефинансированием. В условиях кредитного кризиса у банков возникает несоответствие между активами (выданными ими кредитами) и обязательствами (вкладами и другими краткосрочными ценными бумагами, которые требуется погасить). Заметим, что в условиях кредитного кризиса банки предлагают более высокие ставки по вкладам, поскольку хотят предотвратить их отток. Если вклады утекают из банка, то у него возникают серьезные проблемы, поскольку банки занимают на короткие сроки, а ссужают на долгие. Например, при кредитовании покупки квартиры обычно оформляется ипотека сроком на тридцать лет, поэтому они не могут вернуть эти деньги в полном объеме в течение тридцати лет. Напротив, вкладчики имеют право потребовать свои деньги в любой момент. Основное правило банковского дела – обеспечивать обслуживание кредитов, чтобы вкладчики чувствовали себя спокойно.
Деньги, банковское дело и финансы – все это вопрос доверия. Если мы доверяем банкам, то не задумываемся о безопасности наших вкладов. Мы просто считаем, что они там лежат, и, как следствие, если нам посчастливилось иметь сбережения, нам не приходит в голову забрать их из банка. Но что случится, если у населения появятся сомнения в платежеспособности банка? Снижение цен на акции – это сигнал тревоги, предупреждающий о том, что в банке, возможно, происходит то, что его управленцы предпочли бы скрыть. И это что-то – банкротство. Когда объем безнадежных долгов растет, а заемщики тонут под тяжестью рушащегося рынка, падают цены на акции банков. Продавцы выстраиваются в очередь, чтобы спихнуть эти акции, но покупателей нет, и цена акций обваливается.
Обеспокоенные вкладчики забирают свои деньги. Обычно этот процесс начинается постепенно – с крупных корпоративных вкладчиков. Но как только такой процесс начинается, он может принять массовый характер; недаром активное изъятие вкладов иногда называется «набег на банк». Как и резкий рост цен на активы, массовое изъятие вкладов тоже провоцируется слухами и сплетнями. Как правило, банк выходит на межбанковский кредитный рынок и пытается привлечь средства. Но кто решится ссудить деньги организации на пороге банкротства? Именно в таком затруднительном положении и оказался в 2008 году Bear Stearns. Конкретные детали того, какими ценными бумагами или деривативами он торговал, не так важны, как описанный здесь процесс. Когда Bear Stearns вышел на межбанковский рынок, ни один банк не согласился предоставить ему кредит. Не увенчалась успехом и его попытка продать часть своих активов другим банкам, чтобы укрепить баланс. Федеральная резервная система, традиционно выступающая в качестве кредитора последней инстанции, попыталась спасти его в начале марта, однако к Дню святого Патрика стало ясно, что все кончено, поскольку истинные масштабы потерь были неизвестны.
Лиз Клейман, вероятно, пожалела, что задала этот вопрос в эфире Fox News.
В течение недель и месяцев, последовавших за бойней в День святого Патрика[295] 2008 года, один банк лопался за другим. Во время кризиса существует дефицит не только денег, но и времени. Если бы банки смогли выиграть время, они сумели бы сдержать панику, однако в кризис времени катастрофически не хватает. Продажи продолжались, финансовые показатели рушились, и в погоне за деньгами управленцы продавали хорошие активы ради покрытия убытков в сомнительных вложениях. Падение стоимости акций одного банка вызвало цепную реакцию, и к сентябрю того же года, через шесть месяцев, разразился мировой финансовый кризис.
Эта история подчеркивает многие рассмотренные нами свойства денег. Деньги – это средство сбережения, которое мотивирует и вдохновляет нас. Они усиливают человеческое поведение, проявляя ярче и такие качества, как энтузиазм, надежда и оптимизм, и такие, как жадность, зависть и гордыня. Это важнейший плутофитный аспект денег: деньги меняют поведение человека, а поведение человека меняет деньги. Деньги позволяют нам путешествовать во времени: беря в долг, мы используем завтрашний доход для оплаты сегодняшних расходов, а спекулируя, рисуем себе картину будущего, выраженную в деньгах и потенциальной прибыли. И даже когда все рушится и мы обещаем себе никогда больше так не делать, мы никогда ничему не учимся. Семена следующего цикла лежат в развалинах предыдущего, поскольку стоимостные инвесторы в очередной раз подхватывают подешевевший актив, воодушевляются, и все повторяется.
В течение десятилетия после 2008 года глобальная рецессия вынудила браминов из центральных банков резко снизить процентную ставку и печатать деньги с безудержным энтузиазмом. Они ставили цель восстановить финансовое положение американских потребителей и банковской системы США. Спад, последовавший за крахом 2008 года, называется рецессией баланса: на одной стороне финансового баланса клиентов находились активы, в основном дома, а на другой – долги, взятые на покупку этих домов и других активов. После краха цены на активы рухнули, но уровень задолженности остался прежним.
Количественное смягчение – это новая политика, введенная ФРС в 2009 году. Она была названа так, чтобы отличать ее от более традиционного ценового смягчения. Обычно, если центральный банк хочет оживить экономику, он снижает процентные ставки. Они определяют цену кредитов, и, поскольку кредиты дешевеют, люди начинают больше занимать и меньше сберегать, а банки активнее ссужают деньги, что приводит к росту трат. Однако в 2009 году процентные ставки не сумели сдвинуть экономику, поскольку она оказалась в ситуации, которую Кейнс назвал «ловушкой ликвидности». Это происходит, когда люди слишком обременены долгами и не хотят брать кредиты, какие бы низкие процентные ставки им ни предлагали; в то же время банки, обремененные плохими долгами, воздерживаются от кредитования. Как заметил Кейнс, полагаться на ставки для стимулирования экономики в такой ситуации – все равно, что пытаться толкать веревку[296]. В подобном случае центральный банк должен заливать экономику деньгами и заставлять банки выдавать кредиты.
На самом деле брамины формально не печатают деньги для количественного смягчения. ФРС обращается к банкам с предложением купить казначейские ценные бумаги, числящиеся у них на балансе, на сумму, скажем, 10 миллиардов долларов. Это означает, что благодаря центральному банку нечто неликвидное – облигация – становится ликвидным и немедленно конвертируется в новые доллары. Затем банки могут распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению. Одним махом ФРС создала 10 миллиардов долларов, которых раньше не существовало. В данном случае она именно проталкивает деньги – в отличие от варианта втягивания.
Вдобавок ФРС сделала еще кое-что. Ей требовалось убедиться, что банки будут ссужать эти новые деньги, а не держать их без движения и не скупать какой-либо другой актив, идеально подходящий для сбережений. Традиционным активом для сбережения средств являлись 10-летние облигации казначейства с неплохой доходностью. ФРС решила скупить эти облигации, изъяв их из обращения и тем самым лишив банки возможности использовать их для этой цели. У банков не осталось другого выбора, кроме как направлять новые средства на кредитование, и эти средства достались их любимым клиентам. Но кто эти люди? Как правило, те, кто и так богат. Снижение процентных ставок приводит к росту цен на активы, а кто больше выигрывает, когда цены на активы растут, – богатые или бедные? Естественно, богатые, ведь как раз они владеют имуществом – именно поэтому они и богаты. Незначительное меньшинство людей, чей доход зависит от активов, ренты и дивидендов, выигрывает значительно больше, чем основная масса, живущая за счет заработной платы. Резкий рост имущественного неравенства – не какое-то непреднамеренное следствие количественного смягчения, а его цель.
Все больше и больше людей исключаются из партии богатых, и доля богатых в обществе уменьшается. Но у бедных остается право голоса; они голосуют за человека или идею, которые, как им кажется, способны решить их проблемы. Привлекательность обретают движения с простыми лозунгами, предлагающие утешение в этом мире неравенства. Например, Дональд Трамп и Брексит – это, помимо прочего, политические порождения количественного смягчения: оба нативистских движения созвучны идеям «левых» и подпитываются имущественным неравенством. Популизм зародился в центральных банках, созданных той самой элитой, которую популизм считает врагом.
По мере роста неравенства в странах Запада становилось ясно, что государство спасает банки, в то время как простым людям навязываются меры жесткой экономии. Это подрывало уважение к финансовым институтам и веру в способность центральных банков выполнять свои обязательства. Когда доверие к мировой финансовой системе находится на низком уровне, а проводимая денежно-кредитная политика усугубляет имущественное неравенство, не может ли появиться на горизонте новая форма денег, новое обещание?