В 1922 году Эйнштейн получил Нобелевскую премию по физике, что возвестило ядерный век[269]; Би-би-си запустила свои радиопередачи, положив начало массовому вещанию; марш Муссолини на Рим ознаменовал приход фашизма; Джеймс Джойс опубликовал свой модернистский шедевр «Улисс» – во второй день второго месяца второго года десятилетия.
В сентябре этого поворотного года, когда глобальная пандемия гриппа шла на убыль, один молодой журналист пересек Рейн, перебравшись из французского Страсбурга в соседний немецкий город Кель. Живя в Париже, он писал для газеты Toronto Star. В своем основанном на фактах стиле, принесшем ему славу, Эрнест Хемингуэй объяснял своим канадским читателям реальность общества, где система денег разрушена. Когда Хемингуэй приехал в Страсбург, он заметил, что на французской стороне никто не продает немецкие марки. Они никому здесь не нужны. На немецкой стороне он обменял десять франков – всего 90 канадских центов – на 670 марок, которых «мне и миссис Хемингуэй хватило на целый день значительных трат, и к концу дня у нас осталось еще 120 марок!»[270].
Писатель рассказывает, что стал свидетелем того, как пожилой немецкий господин не мог позволить себе купить яблоко в палатке всего за 12 марок[271] – ничтожная сумма для молодого Хемингуэя:
Этот пожилой человек, чьи сбережения, как и деньги большинства людей, не занимающихся спекуляциями, были, вероятно, вложены в немецкие довоенные и военные облигации, не мог себе позволить потратить двенадцать марок. Он относится к той категории людей, доходы которых не увеличиваются при падении покупательной способности марки или кроны.
Хемингуэй сформулировал суть проблемы большинства немцев в 1922 году: они жили за счет зарплат или пенсий и вложили свои накопления в государственные облигации. Гиперинфляция уничтожала их средства к существованию. Зато, имея доступ к иностранной валюте, даже немец мог жить по-королевски, ведь для иностранцев в Германии все было дешево. Французским гражданам категорически запрещалось покупать в Германии дешевые промышленные товары, чтобы не подрывать французскую экономику, однако они могли есть и пить все, что заблагорассудится – и чем больше, тем лучше, – тем самым тыча немцев носом в военное поражение. Хемингуэй писал, что обед из пяти блюд в лучшем отеле Келя стоил 120 марок, что равнялось всего 15 канадским центам. Французские дети, проскользнув через границу, объедались пирожными, пользуясь курсом своей французской валюты. Журналист отмечал: «Чудо обмена превращается в скотское зрелище, когда молодняк города Страсбурга набивается в немецкую кондитерскую, чтобы наесться до отвала»[272].
Хемингуэй стал свидетелем того, как общество уничтожает свои деньги и тем самым разрывает одну из фундаментальных связей между государством и его гражданами. Деньги, самый мощный инструмент государства – это часть договора, который государство заключает с гражданином: вы ведете себя хорошо, и мы будем вести себя хорошо; вы сберегаете свои деньги, а мы будем их защищать. Подрывая ценность денег, вы подрываете государство. Экономике нужны не только блестящие идеи, но и структурная упорядоченность и относительная стабильность. Коммерческие общества – места, генерирующие экономический рост, – должны быть одновременно и свободными, и защищенными. Важнейшей частью этого общественного договора является защита денег – гарантия того, что валюта что-то значит, не обесценивается, ее можно хранить и давать в долг с определенной степенью уверенности. Деньги дают людям независимость, деньги – это инструмент свободы, поэтому диктаторы всегда хотят держать их под контролем. Эту свободу нужно защищать. Посягая на деньги, вы посягаете на ту самую свободу, которая является двигателем экономики.
Процветающее общество нуждается в надлежащем управлении деньгами. Напечатайте слишком много денег, и они потеряют смысл, инфляция вырвется из-под контроля, сбережения обесценятся, а общество будет шарахаться от кризиса к кризису. Напечатайте слишком мало – и их не хватит на финансирование инноваций, начнется дефляция, великие идеи не реализуются, а потенциальные новые компании не появятся, потому что не хватит денег на их финансирование. Одна из обязанностей либерального общества – умело балансировать между соблазном избыточной эмиссии и жесткостью чрезмерной экономии. В первые годы Веймарской республики от этой гражданской ответственности отказались или, точнее, были вынуждены отказаться.
Когда Германия погрузилась в один из самых разрушительных эпизодов денежного членовредительства в истории, туда перебрался Хемингуэй, который рассказал об этом. Почему в самой успешной экономике Европы пожилой господин не мог позволить себе купить яблоко? Как произошло обнищание Германии?
В 1914 году имперская Германия, уверенная в скорой победе и поверившая в бредовое «возвращение домой к Рождеству», решила профинансировать Первую мировую войну за счет займов у собственных граждан. Если прусская армия разгромила австрийцев в 1866 году и французов в 1870-м, то почему в 1914 году должно быть иначе? Германия обменивала сбережения населения на долговые расписки, предлагая высокие процентные ставки для привлечения внутренних денег. Поскольку все ожидали возврата этого долга, то для среднего немца кредитование собственного правительства являлось не только актом национальной солидарности, но и разумным управлением личными финансами. До самого конца немецкий народ думал, что выигрывает войну, и рассчитывал, что долги возвратят за счет присвоенного имущества и золота покоренных народов. В реальности все вышло иначе.
После войны возникла новая Веймарская республика, обремененная колоссальными военными долгами. Но это был еще не конец. Версаль не испытывал желания прощать. Британия и Франция хотели, чтобы новая Германия понесла наказание за преступления старой. Война разрушила промышленный северо-восток Франции – территорию размером с Нидерланды, и Франция решительно требовала компенсации. Параллельно добивалась от немцев денег и Америка, чтобы возместить займы, которые она предоставила другим союзникам.
Первая мировая война коренным образом изменила архитектуру мировых финансов. В 1914 году мировым банкиром являлась Великобритания, контролировавшая иностранные активы на сумму около 20 миллиардов долларов. Лондон был центром мировых денег, на его долю приходилось примерно 2/3 всей торговли международным капиталом[273]. Благодаря беспрецедентному буму мировой торговли и инвестиций в эпоху золотого стандарта все крупные страны имели взаимные задолженности. Зарубежные активы Франции составляли 9 миллиардов долларов, причем немыслимые 5 миллиардов были вложены в одну только имперскую Россию[274]. Коммунисты отказались платить по всем старым российским займам, что сильно ударило по французам. Другие европейские державы ради финансирования войны продавали активы по низким ценам, активно занимая средства у единственного крупного игрока, который держался в стороне почти до самого конца, – Соединенных Штатов. Америка вышла из войны бесспорным мировым кредитором. Мало того что американцам причитались миллиарды, так они по ходу войны еще и скупали европейские активы по бросовым ценам. Этот глобальный переход власти над деньгами из Лондона в Нью-Йорк определил мировые денежные взаимоотношения на следующее столетие.
На конец войны европейские союзные державы задолжали Соединенным Штатам 12 миллиардов долларов, из них Британия – 5 миллиардов, а Франция – 4 миллиарда[275]. Самой Британии причиталось от различных стран 11 миллиардов долларов, в том числе 3 миллиарда – от Франции и более 2,5 миллиарда – от России (этих денег она уже не увидела)[276]. Долги и встречные долги опутывали мир. Америка, ставшая кредитором последней инстанции начала XX века, понимала, что заняла то доминирующее положение, что предсказал Александр Гамильтон в разговоре с Талейраном более века назад, и не собиралась упускать эту возможность.
С этого времени первенство в мировой денежной системе переходит к Америке, и, как водится, утратившая былое доминирование Британия не преминет потребовать свой фунт плоти. Она сделала это, наказав зарождающуюся хрупкую Веймарскую республику. За все отвечала поверженная Германия.
Во время предвыборной кампании 1918 года премьер-министр Ллойд Джордж пообещал выжать побежденную Германию «до последней капли, как лимон». Валлиец сдержал слово. В 1914 году одна марка стоила 25 американских центов. К 1920 году она упала до 1,5 цента. Несмотря на политический и социальный хаос, последовавший за военным поражением, большинство людей считало, что падение марки остановилось. Люди верили, что Германия, пережив период нестабильности после поражения, восстановится. До войны страна была самой богатой и инновационной экономикой Европы, лидером в литературе, науке и философии; к 1920-м годам в Германии насчитывалось больше нобелевских лауреатов, чем суммарно в Америке и Британии[277]. Люди полагали, что Германия – обитель довоенной честности, дисциплины и порядка – не может не оправиться. Мысль о массовом обнищании немецкого общества не приходила никому в голову.
Но ситуация в Германии изменилась коренным образом – в политическом, социальном и денежном аспектах. Прежде всего, страна потерпела поражение в войне, которую до самого конца большинство немцев считали выигранной. В отличие от победивших французов и бельгийцев, территория которых оказалась частично оккупированной, на немецкую землю не ступала нога чужих солдат. Немцы не хотели смириться с тем, что проиграли. Это неверие подпитывало конспирологическую теорию «удара в спину», которая утверждала, что стойкая националистическая немецкая армия не побеждена: ее предали социалисты, либералы и внутренние враги-космополиты, такие как финансисты и евреи.
В 1920 году Германия столкнулась не только с унаследованными военными облигациями, но и с огромными репарационными счетами, сумма которых составляла 100 % довоенного ВВП страны (причем это уже пересмотренная величина – первоначально победители требовали 300 % ВВП). Итоговое урегулирование обязывало Германию ежегодно отдавать иностранным державам 5 % своего ВВП. Под таким давлением немецкая экономика прогибалась. С практической точки зрения выплата репараций означает, что из экономики страны изымаются реальные товары, а она не получает за эту продукцию оплату в твердой валюте. Товары отправлялись во Францию, а счета использовались для дисконтирования задолженности, так что вещи, произведенные в Германии и предназначенные для немецких прилавков, теперь выкладывались во французских магазинах. Пустые полки всегда оказывают давление на цены, гарантируя либо очереди, либо инфляцию – в зависимости от того, решит ли страна печатать деньги. Ситуация осложнялась еще одним обстоятельством. Когда продукция изымается из экономики, падают налоговые поступления, поскольку теряются косвенные налоги – например, НДС, который взимается с проданных товаров. Репарации опосредованно повлияли на дефицит бюджета. Пустые полки и ухудшение состояния государственных финансов усиливали панические настроения, возникшие после неожиданного поражения.
Репарации требовалось выплачивать золотом, и последовавшая продажа марок постоянно давила на валюту вниз. Правительство, которое атаковали со всех сторон, не решалось повысить налоги, поэтому Берлин занимал деньги у собственного центрального банка, чтобы платить своим производителям за продукцию, которая не попадает на немецкий рынок. В результате Германия столкнулась с нехваткой товаров в магазинах, а поскольку правительство субсидировало немецких производителей за вещи, за которые французы не платили, страна столкнулась с ростом государственного долга; он сопровождался дефицитом текущих операций и постоянным ослаблением валюты, что подталкивало вверх цены на импортные товары, еще сильнее подпитывая инфляцию.
Такой финансовый коктейль достаточно взрывоопасен и сам по себе, однако еще больше усугубляла ситуацию внутренняя политика. Хрупкое веймарское правительство, пытавшееся придерживаться либерального центра, постоянно конфликтовало как с левыми коммунистами (вдохновляемыми Советами), которые считали, что правительство работает на союзников против рабочего человека, так и правыми националистами старой закалки, которые полагали, что правительство работает на союзников против немецкого народа. Обе фракции требовали от слабой власти республики дорогостоящих обязательств: с одной стороны, образование для рабочих, с другой – военные пенсии для демобилизованных солдат. В соответствии со своей социал-демократической ДНК либеральное веймарское правительство также взяло на себя обязательства по проведению социальных реформ, увеличив расходы на здравоохранение и государственное жилье. Все это оказывало серьезное давление на финансы страны. Нестабильное и испытывающее хроническую нехватку средств правительство не могло отказаться ни от своих международных обязательств, ни от внутриполитических обещаний, и начало печатать все больше и больше денег для покрытия расходов, пытаясь при этом зарезервировать достаточно золота, чтобы рассчитаться с союзниками. Хрупкая Веймарская республика крутилась, как могла.
Чем сильнее прыгала валюта, тем больше нервничало население. В обычные времена центральный банк, столкнувшись с подобной нестабильностью, старается сгладить колебания, используя собственные резервы для управления валютой, – либо продает золото, чтобы купить валюту предсказуемым и стабильным образом, если она падает, либо покупает золото, чтобы продать валюту, если она растет слишком быстро. На профессиональном жаргоне это называется операциями на открытом рынке. Говоря простым языком, речь идет о добавлении умеренности своенравному валютному рынку. Однако Германия не могла позволить себе тратить свои золотые запасы: они требовались стране для выплаты репараций. Деньги то текли в Германию, то уходили из нее – в зависимости от слухов и контрслухов. Плохие новости заставляли валюту скакать то вверх, то вниз; большей частью вниз.
Ситуация еще больше ухудшилась в июне 1922 года, когда правые убили Вальтера Ратенау, известного еврейского промышленника и министра иностранных дел. Это вызвало панику. Ратенау пользовался уважением в Берлине, Париже и Лондоне. Кто теперь будет вести переговоры от имени Германии? Внутри страны государство тоже столкнулось с проблемами. Если правительство начнет преследовать различные теневые группы правых сил, то не последует ли за этим гражданская война – ведь на улицах хватало вооруженного ополчения? Марка стремительно падала. Коммунисты проповедовали революцию и стояли над душой правительства. Не имея никакой реальной альтернативы, оно продолжало печатать деньги, чтобы платить рабочим и не раздражать пролетариат. Трудно представить, но за один только 1922 год курс марки по отношению к доллару упал со 190 до 7600, а цены выросли в сорок раз. Для спекулянтов – раздолье и благодать. Для местных жителей все стало недоступным. Для иностранцев, как заметил Хемингуэй, Германия превратилась в отдел продаж по низким ценам.
В начале 1923 года Германия не отправила во Францию 100 тысяч телеграфных столбов, которые немецкие рабочие унизительно выкапывали в немецких городах. Для Франции это стало последней каплей. Она воспользовалась нежеланием Германии выплачивать репарации как поводом реализовать план, над которым Париж работал с 1918 года. Французские и бельгийские войска заняли Рур – промышленный центр Германии. Если немцы не везут положенное в Париж и Брюссель, то Франция и Бельгия сами заберут все, до чего дотянутся их руки. В результате возникшей паники марка просела еще больше. 11 января 1923 года, когда французы и бельгийцы вторглись, придравшись к несвоевременным поставкам телеграфных столбов, доллар, который на Рождество стоил 27 000 марок, стоил уже 50 000 марок, и курс немецкой валюты продолжал снижаться.
В ответ на оккупацию немецкие рабочие Рура объявили всеобщую забастовку, а некоторые крупные немецкие компании, например, «Крупп» – производитель стали, который во время войны выпустил больше снарядов, чем другие корпорации, призвали к массовой кампании гражданского неповиновения[278]. Появились тайные группы бывших военных, которые выводили из строя железнодорожные пути и убили нескольких солдат оккупационных войск. Французы отреагировали. 13 февраля несколько французских моряков устроили групповое изнасилование молодой немки Йозефины Малакерт, а в течение весны 1923 года случаи изнасилования немецких женщин участились. Местные жители кипели от ярости: подобные случаи наглядно свидетельствовали о жестокости оккупантов. Германия объединилась против захватчиков, используя факты насилия, чтобы попытаться оказать давление на международное сообщество (по сути, на американцев) и убедить Францию покинуть страну[279].
Веймарское правительство, предчувствуя столь необходимую национальную победу (требовалось только продержаться до тех пор, пока французов не заставят уйти), тянуло время. В знак солидарности оно печатало деньги для выплат бастующим рабочим Рурской области. Чем активнее центральный банк печатал деньги, тем сильнее росла инфляция, втягивая Германию в борьбу между готовностью собственного народа выдержать денежный хаос и способностью союзников сохранять единство в вопросе французской оккупации. По сути это была крайне разрушительная психологическая проверка на прочность: немцы ставили на то, что американцы (и британцы) надавят на французов раньше, чем безумная гиперинфляция доведет немецкое общество до краха. Судьба Германии зависела от того, кто дрогнет первым[280].
К августу 1923 года один доллар стоил 620 тысяч марок, а к ноябрю – уже 630 миллиардов марок. Ни одна из сторон не дрогнула. Для Франции оккупация была частью компенсации, которую страна требовала от Германии, даже если в действительности за десять месяцев присутствия войск Франция получила из этого региона меньше угля и кокса, чем получала за десять дней до вторжения. Для Веймарской республики финансирование пассивного сопротивления захватчикам было той ценой, которую требовалось заплатить, чтобы одержать победу над французами и показать простому немецкому народу, что страна не покорится врагу. Ценой такого противостояния стала гиперинфляция и разрушение денежной системы Германии.
В то неспокойное лето, когда инфляция взлетела до небес, толпы немцев спешили в кинотеатры, чтобы посмотреть блокбастер сезона – фильм Фрица Ланга «Доктор Мабузе, игрок». Видя, как тают их сбережения, простые люди стремились как можно быстрее избавиться от наличности. Они тратили деньги на бары, клубы, рестораны и кинотеатры. Знаменитая ночная жизнь Берлина переживала расцвет, поскольку деньги переходили из рук в руки так же быстро, как и печатались. Будешь копить деньги – потеряешь все. Потратишь их – по крайней мере хорошо проведешь время. Появился новый класс спекулянтов, которые покупали и продавали валюту, богатея на фоне массового обнищания. Как писала одна берлинская газета, «экстравагантность новоиспеченных богачей, безудержные игры на бирже, клубы, жажда удовольствий, спекуляции, огромное количество контрабанды, фальшивомонетничество – вот портрет нашей эпохи»[281].
Эпический двухсерийный триллер Ланга продолжительностью 4,5 часа запечатлел безумие в стране, погрузившейся в гиперинфляционный хаос. Главный герой фильма, злодей доктор Мабузе – гипнотизер, обладающий магической способностью взвинчивать и обрушивать цены на акции и манипулировать фондовым рынком, эксплуатируя умы людей и их карманы. Простые обыватели в веймарской Германии не разбирались в движениях акций и курсах валют. Мабузе, сверхъестественный архизаговорщик, стоящий за всем происходящим, нашел отклик в душах пострадавших и сбитых с толку людей. Не могли же деньги просто исчезнуть? И все же миллионы немцев считали именно так. Тем временем богатые спекулянты обращали ситуацию себе на пользу. Чем сильнее обесценивалась марка, тем больше зарабатывали эти люди, а средняя немецкая семья все глубже погружалась в нищету.
Кто-то выигрывал, но большинство теряло все. Разбогатевший спекулянт-хапуга, которого стали называть сленговым словом Раффке, превратился в одновременно презираемую и восхищающую фигуру. Как такие люди управляют валютным рынком? Почему они всегда на шаг впереди обывателя и верховодят всем? Раффке был повсюду, он плевал на общественное мнение и красовался на страницах Berliner Illustrirte Zeitung[282], первой в Германии массовой газеты, еженедельный тираж которой в 1920-е годы составлял 1,8 миллиона экземпляров. В песне Карла Рёсслера «Wir stehen verkehrt» («Все вверх тормашками») из кабаре того времени говорилось о Раффке, который «может позволить себе шампанское, омаров и женщин, так же как может заказать картины для своей ванной – даже если не знает, является ли Боттичелли коньяком или сыром»[283].
В мире, где цены стремительно росли, а спекулянты наживали состояния, рядовые граждане пребывали в смятении, воспринимая Мабузе как олицетворение жадности и злобы. На самом деле спекуляции никем не режиссировались, они представляли собой механизм выживания для людей, пытавшихся найти способ справиться с гиперинфляцией. И занималась этим отнюдь не какая-то небольшая хорошо информированная группа людей; оценивается, что спекуляция валютой вовлекла миллион немцев.
Гиперинфляция уничтожила общественный договор, но слои общества пострадали по-разному. Миллионы трудолюбивых представителей среднего класса, плативших налоги и доверявших правительству, обнаружили, что их сбережения пропали. Учителя, государственные служащие, полицейские, врачи, клерки, «белые воротнички», юристы, ученые, журналисты – все эти специалисты, заключившие договор с государством и купившие, казалось, надежнейшие военные облигации, оказались брошены на произвол судьбы. Эти респектабельные представители среднего класса и ниже, естественно, почувствовали, что новая Веймарская республика предала их.
Напротив, люди, владевшие материальными активами, – домовладельцы, фермеры и промышленники – пострадали не так сильно, поскольку вместе с инфляцией росла и стоимость их имущества. Аналогично ваше положение не слишком менялось, если вы – рабочий с самого низа, не имеющий сбережений: терять вам нечего, а страх перед коммунизмом заставлял власть поддерживать зарплату рабочих примерно на уровне инфляции. (Заработная плата индексировалась, то есть чем выше поднимался уровень инфляции, тем больше платили работникам. В результате рост зарплат разгонял инфляцию, а растущая инфляция толкала зарплаты вверх.)
Таким образом, меньше всего от хаоса страдали верхи и низы, а наибольшие потери понесла середина общества – там самая сила, что обеспечивала его стабильность. После гиперинфляции людям захотелось кого-нибудь обвинить – а это желание всегда становится мощным политическим фактором. Нашелся человек, который решил извлечь выгоду из этой социальной катастрофы. В ноябре 1923 года, как раз на пике гиперинфляции, Адольф Гитлер возглавил неудачный Пивной путч. Несмотря на провал, это почти комичное публичное выступление против Веймарской республики позволило Гитлеру заявить о себе как о героической фигуре, вдохновенном лидере, который готов попасть в тюрьму за свои убеждения. Пережив хаос 1923 года, когда договор между государством и народом был фактически расторгнут, Гитлер понял, какие возможности открываются в момент смерти денег. И он не забудет этот урок.
Августовским вечером 1943 года Соломон Смолянов, некогда прекрасный портретист, а также управляющий ночным клубом в Берлине времен Веймарской республики, оказался в аду концентрационного лагеря Заксенхаузен. За несколько лет до этого Смолянов – беженец из Одессы – нашел свое настоящее призвание: он делал фальшивые деньги, отмывая их через ночные клубы. Руки художника и внимательность к деталям оказались весьма полезны в изготовлении подделок. В 1920-х годах его арестовали в Амстердаме за распространение фальшивых английских пятидесятифунтовых банкнот. Отсидев небольшой срок, он вернулся в Берлин в середине 1930-х годов – как раз тогда, когда бизнес подделок процветал. Когда люди осознали чудовищную сущность нацистского режима, тысячи жителей поспешили уехать. После погромов Хрустальной ночи в ноябре 1938 года этот непрекращающийся поток усилился. Евреи, стремившиеся покинуть страну, щедро платили ему, и Соломон (сам еврей) стал видной фигурой на черном рынке поддельных паспортов и выездных виз.
Поскольку каждое новое антисемитское ограничение сужало возможности для легальной работы, он оттачивал свое мастерство подлога. Фальшивки должны быть эстетически идеальными копиями: подделка документов, как и печатание денег, – это игра в кошки-мышки между законными печатниками и предприимчивыми фальсификаторами. Официальные разработчики встраивали в документы средства защиты от мошенников. Для искусных подделок Смолянову требовались мастерство, ловкость и воображение. Одного художественного мастерства было недостаточно: чтобы воспроизводить сложные узоры, пришлось осваивать инженерное дело, гравировку, металлообработку, литье и пантографию. Специалист по подделкам высокого уровня – это отчасти Леонардо, отчасти Гутенберг – наполовину художник, наполовину печатник.
В конце концов закон снова настиг Смолянова, и он провел четыре года, добывая камень в трудовом лагере Маутхаузен; его спасали идеальные (и приукрашенные) портреты нацистских охранников. Шансы выжить у Соломона – еврея и преступника – были невелики, однако в 1943 году он получил странную отсрочку. Его перевели из этого австрийского лагеря в Заксенхаузен, недалеко от Берлина. Какую задачу перед ним поставили? Разорить Банк Англии.
Вообразите, как при закатном солнце (в июне на плоской равнине Северной Германии оно видно и после 10 часов вечера) фальсификатор пробует пальцами смесь льна и тряпок, отчаянно пытаясь – ведь от этого зависела его жизнь – определить компоненты, используемые в английской пятифунтовой купюре. Возможно, заходящее солнце напоминало Смолянову, что где-то за пределами ада Заксенхаузена существует другой мир.
В пятистах милях южнее, в немецком лагере для военнопленных Шталаг VII-A, Ричард Рэдфорд наблюдал, как то же самое солнце скрывается за баварскими холмами. Он пересчитывал оставшиеся сигареты и ждал посылку от Красного Креста, благодаря удачу за то, что воевал в канадском полку. Канадский Красный Крест был самым щедрым у союзников, и Рэдфорд представлял себе, как добропорядочные домохозяйки из Онтарио набивают посылки консервами, печеньем и джемом. Им так и не довелось узнать, насколько значимой была их помощь для заключенных.
Рэдфорда и Смолянова объединяли деньги. Рэдфорд пытался их создать, Смолянов – уничтожить.
Рэдфорд, молодой экономист, учившийся в Кембридже, попал в плен в 1941 году в Ливии и провел остаток войны в лагере для военнопленных. В Шталаге VII-A Рэдфорд заметил нечто необычное. Здесь его сокамерники в тяжелейших условиях изобрели своеобразную форму денег.
Красный Крест снабжал заключенных пайками, которые дополняли обычное лагерное питание. Все заключенные обязательно получали сигареты, а также джем, масло, чай, патоку, мед, мясо, солонину, лосось, мясные консервы, шоколад, соль, перец, мыло, картофельные оладьи, порошковое молоко и овощные консервы. Не имея реальных денег, заключенные использовали сигареты в качестве средства обмена и источника богатства, которым можно было торговать. Цена сигарет стала мерилом стоимости в среде военнопленных: чем больше сигарет находится в обращении, тем ниже их стоимость и тем выше цена на другие предметы.
Британцы, канадцы, югославы, поляки, французы и русские без слов понимали общий язык денег. Сама собой, без чьих-либо указаний сверху установилась рыночная экономика, независимая от формальной иерархии воинских званий. Предприимчивый рядовой мог обладать большим влиянием, нежели трехзвездный генерал. Деньги обеспечивали статус и преодолевали культурные барьеры. Они объединяли советских коммунистов, индийских сикхов, британских аристократов и французских фермеров. В то же время на личностном уровне деньги давали пленным хоть какой-то контроль над собственной жизнью, возможность сохранить каплю собственного суверенитета и независимости, несмотря на заключение.
Освободившись из плена в конце войны, Рэдфорд написал захватывающую статью о становлении экономики заключенных, рассказав о том, как органично возникает денежная экономика, как работают валюты и что происходит с торговой системой по мере ее эволюции и усложнения. Его заинтересовала та «социальная организация», которая столь легко возникла, когда заключенные стали торговать пайками друг с другом. Он писал о своем опыте: «Наибольший интерес представляет универсальность и спонтанность этой экономической жизни; она возникла не в результате сознательного подражания, а как ответ на насущные потребности и обстоятельства»[284].
Как и реальная экономика, экономика лагеря переживала экономические и кредитные циклы – с подъемами, спадами, периодами дефляции и инфляции. Красный Крест выступал в роли своеобразного центрального банка для солдат: он выдавал ежемесячно от 25 до 50 пачек сигарет, регулируя тем самым «денежную» массу. Ценность этой валюты определялась тем, сколько денег требовалось экономике в какой-нибудь конкретный момент, а это, как и в реальном мире, напрямую вытекало из особенностей человеческого поведения. Когда люди настроены оптимистично и готовы тратить, спрос на деньги поднимется, и деньги, активно переходя из рук в руки, поспособствуют росту коммерческой активности. Наоборот, если игроки беспокоятся о будущем, многие предпочтут приберечь свои деньги, ожидая возможности потратить их попозже.
Без внешних стимулов и в сложнейших обстоятельствах тысячи людей из разных культур, говоривших на разных языках, придерживавшихся разных религиозных и моральных кодексов, сумели создать универсальный кодекс денег и следовать ему. То, что происходило в лагере для военнопленных, происходит и в обществе: деньги нужны людям, чтобы организовать свой мир. Именно поэтому Гитлер, переживший хаос в Германии в 1923 году, приказал провести самую масштабную операцию по подделке валюты в истории, и именно поэтому еврей-фальсификатор Соломон Смолянов наблюдал за заходом солнца в Заксенхаузене.
Репутация заключенного № 93594 Соломона Смолянова опережала его[285]. Ему спасла жизнь странная причуда судьбы: во главе гитлеровской операции по производству массовых подделок поставили офицера СС Бернхарда Крюгера, который когда-то арестовал Смолянова в рамках борьбы с преступностью в Берлине. Нацист Крюгер понял, что ему нужен еврей Смолянов. Он нашел его в Маутхаузене и перевез в Заксенхаузен. Смолянов оказался фактическим руководителем разношерстной команды из 142 еврейских специалистов, собранных по концентрационным лагерям Третьего рейха. Эти люди из разных регионов Центральной Европы работали когда-то печатниками, красильщиками, художниками, инженерами, граверами, слесарями, математиками и фотографами. Они составили первоклассную команду фальсификаторов, которой поручили взломать Банк Англии. Типографии в блоках 18 и 19 изолировали от остальной части лагеря, запретив контакты между этими заключенными и всеми остальными.
Жизнь Смолянова и остальных членов команды зависела от того, удастся ли выяснить, какой материал англичане используют для своих банкнот. Гиперинфляция в Германии начала 1920-х годов привела к тому, что немецкую валюту печатали на любой бумаге, которую могли достать. Если на выходе миллиарды ничего не стоящих марок, кого волнует качество бумаги? Однако Банк Англии – совсем другая история. Фунт стерлингов, мировая резервная валюта на протяжении почти ста лет, печатался не на какой-нибудь обычной дрянной бумаге. Когда-то фальшивомонетчики предполагали, что его печатали на материале, изготовленном из особого вида тростника, который растет исключительно в британской колонии Малайя. В текстуре английских банкнот ощущалось что-то необычное.
После упорных испытаний и разрывания настоящих английских купюр фальсификаторы догадались, что англичане используют тряпки из старой одежды, переработанные в пульпу. Теперь операцию можно было начинать. Сначала секретная мастерская изготовила ограниченное количество пятифунтовых банкнот. Их требовалось протестировать, а где лучше всего проверить фальшивки, как не в самом Банке Англии?
Некий немецкий «промышленник» явился в швейцарский банк в Цюрихе, сообщил, что получил на черном рынке несколько английских банкнот, и попросил банк подтвердить их подлинность. Швейцарские клерки, вооружившись увеличительными стеклами и мощными лампами, принялись за работу. После тщательного осмотра они признали купюры настоящими. «Промышленник» повысил степень блефа и – для полной уверенности – попросил служащих отправить телеграмму в Банк Англии, чтобы перепроверить серийные номера и даты выпуска. Банк Англии подтвердил, что банкноты подлинные. И Крюгер, и его начальник, глава СС Генрих Гиммлер, пришли в восторг. Печатные станки фальшивомонетчиков заработали на полную мощность. До осуществления плана Гитлера – наводнить Британию фальшивыми купюрами, настолько совершенными, что даже Банк Англии не мог отличить их от настоящих, – оставались считаные месяцы.
Фальшивомонетчики из концлагеря напечатали в общей сложности 134 610 810 фунтов стерлингов: это четыре из каждых десяти фунтов, находившихся тогда в обращении. Как говорилось во введении к этой книге, немецкие бомбардировщики должны были разбросать эти банкноты над Британией, но к 1943 году военная ситуация для Германии ухудшилась, и люфтваффе больше не могли выделить самолеты.
Эсэсовцы, не отказавшись от своего замысла, перешли к другим планам. На этой стадии войны Германия испытывала дефицит твердой валюты. Рейхсмарку не принимали для расчетов на международном рынке: официально за фунт стерлингов давали 40 марок, а на черном рынке курс был гораздо ниже. Другое дело фунт – мировая резервная валюта. Эсэсовцы могли расплачиваться фальшивками за столь необходимые военные товары и при этом набивать собственные карманы. Искусные подделки Заксенхаузена проникали в мировое денежное обращение через сеть посредников, которые отмывали деньги для Берлина. В последние месяцы существования нацистского режима возник черный рынок паспортов, виз и новых удостоверений личности, а также процветающий рынок краденых товаров. Как и различные криптовалюты сегодня, фальшивые деньги использовались на черном рынке. Банкноты Заксенхаузена шли на подкуп чиновников, снабжавших фальшивыми документами нацистов, бежавших из Европы в Аргентину.
В Банк Англии стали поступать тревожные сообщения, что нацисты активно пользуются британскими купюрами; например, фальшивыми фунтами оплачивалась информация, необходимая для освобождения Муссолини. В конце войны Банк Англии проследил за уничтожением этих банкнот, но Старая леди с Треднидл-стрит[286] была настолько обеспокоена качеством подделок, что изъяла из обращения все старые пятифунтовые банкноты и выпустила абсолютно новые.
Только представьте, что могло бы произойти, если бы в 1943 году гитлеровские деньги все же посыпались с небес.