В октябре 1913 года Джеймс Джойс наблюдал, как на площади Сан-Джованни в Триесте, расположенной всего в нескольких улочках от оживленной городской биржи, открывают статую Джузеппе Верди[243]. Джойс, страстный любитель оперы и талантливый тенор, провел предыдущий вечер на спектакле «Аида», посвященном столетию со дня рождения композитора. Изначально хедив (правитель) Египта Исмаил-паша заказал «Аиду» для празднования открытия Суэцкого канала[244]. Премьера оперы в Каире на фоне Древнего Египта – пирамиды, храмы, сфинксы и величие эпохи фараонов – прошла с огромным успехом в 1871 году.
Султан назначил Исмаил-пашу хедивом Египта в 1858 году, через несколько лет после того, как Дарвин потерял состояние в результате краха железнодорожных акций. Решив модернизировать страну, Исмаил обратился к рынкам капитала, чтобы профинансировать инфраструктуру, призванную вытащить страну из древности в XIX век. Выдающимся успехом стала прокладка Суэцкого канала, начавшаяся в 1863 году. Проход, дерзко прорезавший континент, соединил Средиземное море с Красным морем и тем самым Европу с Азией, значительно сократив время в пути до Индии, Китая и Индонезии. Суэцкий канал был в равной степени и финансовым, и инженерным достижением. Без инноваций в сфере денег, в частности без популярности фондовых рынков как способа финансирования мегапроектов, вряд ли кто-нибудь стал рассматривать идею подобного канала, не говоря уже о ее реализации[245]. Выпуск акций для тысяч инвесторов снижал риск для каждой отдельной компании, в то же время вовлекая новую базу вкладчиков – сначала в этот проект, а затем и в последующие. Финансовый инжиниринг открыл мир так же, как и инженерная механика.
Строительство финансировалось за счет частного капитала, привлеченного французской корпорацией Compagnie Universelle du Canal Maritime de Suez (Компанией Суэцкого канала). Финансовая структура канала по сути представляла собой своп: деньги инвесторов, полученные корпорацией за счет продажи акций, частично шли египетскому правительству в обмен за право эксплуатировать канал и получать доходы от его работы. Египет контролировал 44 % акций, а 56 % сохранялось за компанией. Корпорация взяла на себя риски и финансовые издержки этого предприятия, намереваясь вернуть вложения за счет взимания платы с проходящих по каналу судов. Хотя сооружение официально считалось собственностью Египта, компания подчинялась французскому законодательству и базировалась в Париже. Эмиссия акций канала вызвала широкий интерес, и в проекте участвовали инвесторы со всей Европы.
Центральную роль в финансировании строительства сыграл Триест – город, приютивший Джойса. Еще в 1858 году предприниматель из этого города Паскуале Револьтелла отправился в Париж с предложением финансирования от богатых горожан. В знак признания его вклада Револьтеллу назначили вице-президентом Compagnie Universelle du Canal Maritime de Suez, а в 1861 году он отправился в долгое путешествие по Египту, чтобы взглянуть на место строительства. Он продолжал поддерживать проект и в 1864 году опубликовал эссе под названием «Участие Австрии в мировой торговле», в котором описал ключевую роль Триеста в системе экономических взаимоотношений между Европой и остальным миром.
Револьтелла – типичный представитель энергичных торговцев, построивших этот процветающий новый город. Будучи сыном мясника, он поднялся по ступеням австрийского общества и в 1867 году получил титул барона. Триест был торговым городом, единственным портом Австро-Венгерской империи и одним из самых быстрорастущих, космополитичных и оживленных торговых центров Европы. Если в конце XIX века и существовал европейский город денег, то это Триест – довольно смелое заявление, если учесть масштабные финансовые инновации, которые появлялись повсюду. За тридцать лет – с 1880 по 1910 год – появилась половина мировых фондовых бирж. Города спешили обзавестись собственными биржами, зачастую выполненными в неоклассическом стиле, с колоннами, фронтонами и парадными лестницами, ведущими в эти современные храмы финансов. В Триесте Джойса здание биржи (построенное в 1804 году, хотя биржа как самостоятельная организация появилась только в 1894 году) украшали дорические колонны, а венчала статуя Меркурия, римского бога торговли.
Вокруг биржи нередко вырастали новые районы с прекрасными проспектами и площадями, где зачастую находилась самая дорогая недвижимость в городе. В самих биржах завелся новый персонаж – биржевой маклер, который покупал и продавал разнообразные акции и облигации от имени и в интересах представителей расширяющегося торгового класса. По всему миру объектом инвестиций для новых средних классов становились инженерные проекты – железные дороги, плотины, мосты и каналы. Рынки акций и облигаций радикально изменили ситуацию с проектами, требовавшими инвестиций, потому что те деньги, которые не могли или не хотели вкладывать отдельные люди или компании, теперь предлагались нескольким инвесторам, что снижало риски.
В эти годы мы наблюдаем появление нового типа прессы – деловых изданий. Мировые финансовые рынки генерировали огромное количество новостей, данных и аналитики. Журнал The Economist, основанный в 1840-х годах, публиковал списки котировок акций и облигаций, которые занимали до пятидесяти страниц мелким шрифтом[246]. Журналистика становилась все более качественной по мере того, как вкладчики пытались разобраться в силах, определяющих движение цен акций, и расшифровать математические обозначения, чтобы понять смысл цифр. Увлечение финансами распространялось как зараза. Карл Маркс, бич международного капитализма, много лет работал в финансовой газете New-York Daily Tribune, набивая карманы доходами от коммерции, хотя поносил финансы в «Капитале»[247],.
Открытие Суэцкого канала перекроило торговую и морскую карту мира и привело к ряду событий, изменивших регион. Например, путь из Европы в Индию сократился на 8000 километров и примерно на 10 дней. Суэц коренным образом изменил традиционные навигационные маршруты Европы. Адриатика стала новой Атлантикой – предпочтительным маршрутом для товаров и людей, путешествующих из Европы в Азию и далее. Среди победителей оказался Триест, расположенный на излучине Адриатического побережья и превратившийся в один из самых динамичных портов Европы. После открытия канала грузооборот порта резко возрос – с 960 103 тонн в 1870 году до 2 158 524 тонн в 1890 году и свыше 5 миллионов тонн к 1913 году. Он стал окном в мир для Миттельевропы[248].
Этот шумный пестрый город был порождением денег. Некогда провинциальное захолустье, затмеваемое своей прославленной соседкой Венецией, превратилось в центр континентальной торговли. Знаменитая австрийская железная дорога Südbahn (Южная железная дорога) соединила Триест с Веной и глубинкой империи. Католическая австрийская монархия осознавала, что национализм представляет собой угрозу для многонациональной империи, и в XVIII веке приняла эдикты о терпимости, которые разрешили православным христианам и евреям исповедовать свои религии и открыто торговать по всей империи, тем самым открыв путь для амбициозных мигрантов, желавших попытать счастья в Триесте. К концу XIX века подобное отношение к религиозной свободе означало, что Триест стал настоящим плавильным котлом для итальянцев, австрийцев, словенцев, чехов, хорватов, поляков, армян и сербов. К началу XX века здесь уже действовали церкви лютеран, методистов, швейцарских протестантов, вальденсов[249], англикан и армянских мхитаристов[250], имелись также крупные католические, еврейские, греческие и сербские православные общины. Местный диалект триестино вобрал в себя элементы идиша, армянского, английского, испанского, сицилийского, турецкого, мальтийского, немецкого, венгерского, хорватского, чешского и греческого языков[251]. Маркс приписывал успех Триеста на фоне упадка Венеции его новому космополитизму:
Как же случилось, что колыбелью возродившегося в Адриатике мореплавания стал Триест, а не Венеция? Венеция была городом воспоминаний; Триест, подобно Соединенным Штатам, имел то преимущество, что у него вообще не было никакого прошлого. Созданный пестрой ватагой итальянских, немецких, английских, французских, греческих, армянских и еврейских купцов-авантюристов, он не был скован традициями, подобно городу лагун[252].
Этот космополитизм обеспечивали деньги, и в центре этого буржуазного торгового города стояла фигура портового торговца – аналога средневекового Датини. Торговые города привлекают не только торговцев и брокеров, но и художников, писателей и мыслителей. Именно сюда из унылого Дублина в 1905 году[253] приехал Джеймс Джойс. (Здесь он перепробовал множество занятий; в частности, преподавал английский язык и деловую переписку в Торговой школе Револьтеллы, основанной тем же самым Паскуале Револьтеллой; Джойс называл ее «револьверным университетом».)
Той осенью 1913 года, когда он слушал оперу Верди, он думал о публикации своих книг. Он заканчивал «Портрет художника в юности» и сборник рассказов «Дублинцы»; в следующем году он приступит к своему шедевру – «Улиссу». Дела у ирландца налаживались. Ему только что предложили прочитать платную лекцию о Гамлете в престижной библиотеке Триеста Società di Minerva («Общество Минервы»), названной в честь римской богини, ведавшей среди прочего поэзией и торговлей. Кто сказал, что искусство и коммерция несовместимы?
15 декабря пришло письмо от Эзры Паунда. Паунд, неутомимый искатель талантов, сообщал Джойсу, что о нем помнят. Понимая, что литератор нуждается в ободрении на зачастую сложном пути к величию, Паунд сообщил нерешительному Джойсу, что у него состоялся разговор с другим ирландцем – литературным авторитетом Уильямом Батлером Йейтсом. Совместными усилиями Йейтс и Паунд убедили модернистский американский литературный журнал The Egoist опубликовать несколько работ Джойса и, более того, еще и заплатить за них. Игнорируемый литературной элитой, он провел в безвестности долгие годы, полные разочарований – как раз в то время, когда европейская художественная и культурная сцена переживала расцвет. Теперь Джеймсу Джойсу требовались перемены. Воодушевившись, он спешно переписал начальные главы «Портрета» и «Дублинцев» и отправил их поездом Паунду в Лондон. Через несколько месяцев обе книги вышли из печати. Звезда родилась, и все было готово для его великого труда – книги о Дублине, на которую сильно повлиял мультикультурный смекалистый Триест; главный герой книги вполне мог бы шагнуть с улиц этого плавильного котла на Адриатике.
Как и многие европейцы, Джойс закончил 1913 год в оптимистичном настроении, с уверенностью глядя в будущее. Европа переживала коммерческий бум. Промышленное производство удвоилось с начала века, а развитые рынки капитала предоставляли огромное количество инвестиций. Все больше и больше людей втягивалось в увлекательное дело торговли, а финансовая сеть, поддерживавшая международную торговлю, соединяла граждан и подданных разных стран прочнее, чем когда-либо. С точки зрения коммерции все обещало дальнейший рост.
Тем временем европейские писатели, художники и мыслители раздвигали границы, приветствуя новое движение – модернизм. Не желая довольствоваться подражанием старому, модернисты искали новые способы восприятия, действия и осмысления мира. После жестких нравственных норм XIX века новое столетие вспыхнуло живой энергией. Табу исчезли. По всему континенту мыслители и художники творили, воображали и испытывали новое. В математике Эйнштейн работал над своей теорией относительности, а Пикассо знакомил мир с кубизмом. Фрейд, мастер сновидений, стал ведущей фигурой в совершенно новой области психоанализа, при этом постоянно следя за своим соперником Юнгом в Цюрихе. Будущее манило.
Центром этого движения была столица Австрии. Вена сияла перспективами – уверенная в себе, богатая, быстро развивающаяся, притягивающая амбициозных иммигрантов. Родина Фрейда, Эгона Шиле, Густава Климта и Людвига Витгенштейна превратилась в центр культурной и интеллектуальной жизни. Если что-то и происходило, то это происходило в Вене – в политическом, социальном и финансовом аспекте. Подобное сочетание коммерческого и художественного самовыражения встречается везде, где есть динамичные города. В средневековой Флоренции мы видели торгово-банковское дело и искусство эпохи Возрождения; в Амстердаме XVII века творчество голландских мастеров неразрывно переплетено с золотым веком голландской торговли. Инновации в искусстве и инновации в торговле – это примеры знаменитых «штормов созидательного разрушения» Шумпетера: новые формы искусства сменяют старые точно так же, как новые коммерческие продукты вытесняют старые, прокладывая путь к тому, что мы называем прогрессом. Двигателем этого процесса выступает пытливый человеческий ум.
В начале XX века сочетание научных открытий, доступа к деньгам, массовой миграции и новых технологий, таких как электричество[254], породило творческое возбуждение – колоссальную силу, сравнимую с ядерной энергией, которую в то время исследовал Эйнштейн[255]. Появлялись самые разные товары – от танков до транзисторов[256]: в первые годы века мы видим, как изобретаются и выходят на рынок чайные пакетики, растворимый кофе, кондиционеры, кукурузные хлопья, бюстгальтеры, пылесосы и цветная фотография. Штормы созидательного разрушения ревели, и экономика шла в гору. Одна инновация влекла за собой другую и так далее. Электромагнитные волны, открытые Генрихом Герцем, стали основой для радаров, радиопередач и (позднее) телевидения. В сельском хозяйстве начали использоваться первые тракторы и синтетические удобрения, способствовавшие росту урожайности. Появились двигатели внутреннего сгорания, электродвигатели и современный эскалатор[257]. Братья Райт зарегистрировали патент на первую в мире серийно выпускаемую «летающую машину». Началась эра авиации.
Прекрасным показателем этого всплеска коммерческой энергии служит количество патентов – юридических защитников инноваций. Число новых патентов, выдаваемых в Германии за год, увеличилось с 8784 в 1900 году до 13 520 в 1913 году, то есть примерно на 50 %, а общее количество патентов, выдаваемых за год в Германии, Франции и Великобритании, выросло с 34 893 в 1905 году до 46 086 к 1913 году, то есть примерно на треть. Экономика Европы развивалась необычайно быстро. В Соединенных Штатах темпы изменений были еще выше: количество поданных патентов взлетело с 39 673 в 1900 году до 68 117 к 1913 году[258].
В предвоенные годы Триест наводняли идеи и деньги. Оптимизм, вызванный сорокалетним экономическим подъемом, вселял в инвесторов уверенность, и это привело к буму инноваций и рискованных предприятий. Модернизм в искусстве и модернизм в коммерции развивались одновременно. Кто мог соединить эти два импульса – художественный и предпринимательский – лучше Джеймса Джойса, ставшего главным светочем модернизма? И где лучше всего исследовать его предпринимательскую сторону, как не в новейшей – самой современной – форме искусства того времени: кинематографе?
Первый постоянный кинотеатр в Триесте открылся еще в 1905 году, в год приезда Джойса. К 1909 году насчитывался уже 21 кинотеатр, и портовый город стал крупным центром кинопроката Австро-Венгерской империи. Как и в наши дни, если в городе или регионе появляется какой-то новый технологический центр, то туда устремляются и спекулятивные финансы. Ева, сестра Джойса, приехавшая в тот год из Дублина, заметила: весьма странно, что в Триесте так много кинотеатров, тогда как в Дублине, который гораздо больше, нет ни одного[259]. Джойс, большой любитель кинематографа, увидел здесь свой шанс: он откроет первый кинотеатр в Ирландии и заработает себе состояние. Ему требовались инвесторы, и Триест – к счастью для нашего молодого предпринимателя – был идеальным местом для поиска денег. Джойс быстро нашел синдикат потенциальных кредиторов, которые уже добились успеха с кинотеатром Volta в Бухаресте.
Во время решающей презентации Джойс сразу же подогрел интерес инвесторов вступительным ходом: в Дублине, крупном европейском городе, нет кинотеатра, нет их и еще в двух городах страны – Корке и Белфасте. Ирландия с ее миллионным городским населением представляла собой целину для торговли, удобную для дальновидных предпринимателей. Хотя в жизни Джойс больше тратил, чем копил, при заключении договора он показал себя ловким дельцом: убедил своих партнеров отдать ему 10 % акций и прибыли, хотя сам не вложил ни пенни. Джеймс Джойс теперь вступил в мир бизнеса. Руки пожали, сделка состоялась, Джойс приступил к делу[260]. Портрет художника в предпринимательстве.
Почему нам все еще трудно признать, что эти две роли – художника и предпринимателя – вовсе не исключают друг друга? Коммерция и искусство всегда шли рука об руку, хотя даже спустя сто с лишним лет после того, как «Улисс» Джойса явил миру новый тип романа, продолжает жить идея противопоставления нищего творца и бездушного бизнесмена, остроумного представителя богемы и скучного буржуа. Однако один человек и написал «Улисса», и открыл первый в Ирландии кинотеатр. Пока Джойс торговался о цене проектора в Ирландии, он пытался пристроить в печать «Дублинцев», писал скандально откровенные письма к Норе и прогуливался по Мэри-стрит, обдумывая сюжет «Улисса» и представляя себе его героев, Буяна Бойлана, Быка Маллигана, Молли и Леопольда Блум[261].
Имея материальный стимул, Джойс лихорадочно взялся за дело: согласовывал условия с арендодателями, обсуждал дизайн с художниками и декораторами, выбирал фильмы с дистрибьюторами, обсуждал с газетчиками рекламу, платил журналистам за положительные отзывы. Он стал специалистом во многих областях – от кресел и обивки до освещения и управления проектором. Изучил систему ценообразования – утренние сеансы дешевле, вечерние популярные фильмы дороже. Вечный банкрот Джойс оказался мастером управления денежными потоками. У писателя проявился природный талант к рекламе, и он устроил такую шумиху перед премьерой, что пропустить торжественное открытие кинотеатра Volta 20 декабря 1909 года было просто невозможно.
Любое начинание в столице Ирландии может рассчитывать на то, что полгорода позлорадствует по поводу вашего грядущего провала, особенно если вы – это вернувшийся откуда-то дублинец и ваш успех выставил напоказ бездеятельность тех, кто оставался. Сколько ровесников, должно быть, плевалось от досады, когда читали о новом кинотеатре в Evening Telegraph?
Замечательно хорош… Великолепно оборудован… Множество гостей… Не жалея средств… Особенно удачно… Превосходный струнный оркестр… По-видимому, мистер Джойс работал неустанно и заслуживает поздравлений с этим успехом…[262]
Создав бренд, Джойс в январе 1910 года отправился обратно в Триест, поручив управление кинотеатром одному из менеджеров.
Нас не должно удивлять, что Джойс-художник оказался также Джойсом-предпринимателем. Деятели искусства и предприниматели обладают схожим мировоззрением; тот же самый тип ума, который создает искусство, создает и бизнес. Зачастую художники не видят этого сходства, поскольку воспитывались в заблуждении, что деньги – плохо, а бедность – благородно, художник эмоционален и свободен, а бизнесмен скучен и консервативен. На самом деле и художник, и предприниматель видят возможности там, где другие видят ограничения, и воплощают в жизнь то, что прежде казалось невообразимым. И художник, и предприниматель участвуют в игре, выступая на публичной сцене риска. Творческая личность – бизнесмен или художник – имеет твердое мнение и достаточно смел, чтобы высказать его публично – даже рискуя оказаться под насмешками толпы. Успех приходит только после приложенных усилий, а это делает все их существование принципиально нестабильным. И для предпринимателя, и для художника неудача может оказаться крушением, а успех зачастую является прелюдией к будущему разочарованию. Но ими движет самовыражение; это заложено в ДНК этих независимых, порой своенравных, нередко трудных натур. И художник, и предприниматель могут зачахнуть, когда их сковывает начальник, зарплата или страховые взносы.
С макроэкономической точки зрения и художники, и предприниматели создают спрос там, где его раньше не было. Новые продукты, которые они предлагают, формируют свой собственный спрос – и это ключ к любой экономической эволюции. В отличие от критика художник и предприниматель – вечные оптимисты. Они обязаны верить в будущее. Оптимизм их воли преодолевает пессимизм их интеллекта[263]. Художник и предприниматель, которых так часто противопоставляют друг другу, на самом деле находятся на одной стороне. В руках этих людей деньги обретают созидательную силу, двигая вперед экономику и культуру, генерируя идеи, богатство и возможности для других. Молодой ирландский предприниматель Джон Коллисон, основатель компании Stripe, занимающейся разработкой финансового программного обеспечения, писал в 2022 году в одном из постов в социальной сети:
По мере взросления начинаешь понимать, что вещи вокруг тебя существовали не всегда; их создали люди. Но лишь недавно я начал осознавать, сколько упорства требует это «все». Этот отель, этот парк, эта железная дорога. Мир – это музей страстных проектов[264].
Страстные проекты воплощаются страстными людьми. С точки зрения психологии, предпринимателями и художниками движут одни и те же импульсы – сотворение нового; с точки зрения социологии, процветать будет общество, которое вознаграждает таких людей – зачастую в той или иной степени инакомыслящих[265].
Инновации – коммерческие или культурные – имеют больше шансов прижиться там, где их поощряют, уважают и прославляют. Как мы неоднократно убеждались на примерах Флоренции и Майнца, Амстердама и Триеста, город или регион, который проявляет больше терпимости к независимости мышления, с большей вероятностью будет генерировать инновационную энергию, двигающую общество вперед. В противоположность этому мы видим, что феодальные, догматические или идеологические общества, насмехающиеся над понятиями индивидуального самосовершенствования, как правило, закосневают. Даже сегодняшний Китай, несмотря на то что по-прежнему является однопартийным государством, более открыт и терпим, нежели Китай времен Мао, и его экономика развивалась по мере того, как страна смягчала жесткие догмы. Мы замечаем, что закономерность повторяется снова и снова. Чем меньше догм, тем выше рост.
Важен не какой-то определенный процент новаторов, а отношение к ним остального общества[266]: если большинство людей поддерживает новаторов, это придает им уверенность. Общественное настроение имеет решающее значение[267]. Либеральные демократии, какими бы несовершенными они ни были, – это те общества, которые способствуют процветанию творческой экосистемы. Основанные преимущественно на заслугах, они предоставляют возможность социального продвижения за счет собственных способностей, а не наследственного титула. Толерантные общества, поощряющие разнообразие, позволяют инакомыслящим рисковать и, как правило, находятся в состоянии постоянной бурлящей динамики, поскольку ставят сомнения выше догм. В целом творчество, терпимость и коммерция идут рука об руку, и именно это Джойс видел вокруг себя во время написания «Улисса» в многонациональном Триесте, процветающем городе в центре Европы.
Леопольд Блум, герой «Улисса», вполне мог жить в джойсовском Триесте, но, поселив его в Дублине, Джойс создал образ абсолютного чужака. Блум, еврей по отцу, но трижды крещенный – один раз протестантом, один раз католиком и один раз ради забавы, – это архетипический инакомыслящий. Джойс через Блума восхваляет разнообразие – на улице, в баре, магазинах и парках, на похоронах, в Ночном городе и в «Приюте извозчика». Прогуливаясь по Дублину, Блум сталкивается с богатыми и бедными, горожанами и деревенщинами, молодыми и старыми, шулерами и гениями, националистами и сторонниками объединения, шлюхами и полисменами, христианами и грешниками, богемой и буржуазией, художниками и предпринимателями. Этот модернистский город изображен как место, где возможен подобный синтез, где можно найти общие взгляды.
Когда Джойс праздновал будущую публикацию своих первых произведений и предвкушал грядущие лучшие времена, ни он, ни кто-либо другой не ощущали хрупкости этой среды. Вскоре Европа погрузится во мрак, терпимость сменится фанатизмом, мир – войной, оптимизм – отчаянием, а тот свободный, слегка хаотичный дух, который порождал искусство и богатство в течение нескольких предыдущих десятилетий, угаснет.
В том самом 1913 году, когда Джойс слушал музыку Верди в Триесте, 23-летнему венскому художнику отказали в приеме в городскую Академию изобразительных искусств, и он ютился в ночлежке на Мелдеманштрассе, зарабатывая на жизнь продажей акварелей туристам. Всего в десятке километров от него, в квартире на верхнем этаже дома на Шёнбруннер-Шлоссштрассе, эссе на тему «Марксизм и национальный вопрос» писал грузинский революционер, путешествовавший под вымышленным именем Ставрос Пападопулос[268]. Эти два человека, Адольф Гитлер и Иосиф Сталин, были непримиримыми противниками толерантного космополитического торгового общества джойсовского Триеста. Со временем они подавят и художественное, и коммерческое самовыражение, искоренят инакомыслие и потащат Европу к апокалипсису. Для достижения своих дьявольских целей оба диктатора использовали деньги – самую мощную технологию человечества.