– Ты убийца, Уиллард?
– Я солдат.
– Ты ни тот ни другой; ты рассыльный, которого бакалейщики послали получить плату.
Из всех колких реплик эта фраза полковника Курца (Марлон Брандо), брошенная в адрес капитана Уилларда (Мартин Шин), – самая сокрушительная. Сцена, где лысый Курц поливает голову водой, одновременно выводя из себя молодого Уилларда, сама по себе достойна «Оскара». В фильме Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня», действие которого происходит во время войны во Вьетнаме, молодой спецназовец Уиллард отправляется вверх по реке Меконг в поисках сумасшедшего Курца, который отсиживается в своей крепости в джунглях за жуткой оградой из отрубленных голов, насаженных на колья. Сюжетная линия фильма Копполы заимствована из повести польского писателя о реальных событиях в Бельгийском Конго. Этот писатель – Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, более известный в мире как Джозеф Конрад. Его повесть «Сердце тьмы», опубликованная в 1899 году, раскрыла литературной аудитории истинную природу так называемой зоны свободной торговли короля Леопольда, которая простиралась вдоль реки Конго в Центральной Африке (тот самый торговый путь, где была найдена кость Ишанго).
В 1890 году 32-летний поляк работал на корабле, доставлявшем железнодорожные шпалы в Конго. Молодого писателя взял под свое крыло Роджер Кейсмент, ветеран Африки, работавший геодезистом железных дорог, картографом и вербовщиком рабочей силы. Ночами Кейсмент рассказывал Конраду о масштабных нарушениях прав человека на реке Конго. В 1889 году, за два года до встречи с Конрадом, Кейсмент столкнулся с бельгийским офицером-садистом по имени Гийом Ван Керкховен, который украсил свои казармы отрубленными головами на кольях; в точности то же сделал Курц в повести Конрада и его однофамилец в фильме Копполы. Позже Кейсмент напишет сообщение о Ван Керкховене, которое в Лондоне вежливо примут к сведению и положат под сукно. Власти не особо приветствовали критику положения в Конго, потому что там делались слишком большие деньги.
Если бы дублинец Роджер Кейсмент не прожил необыкновенную жизнь (а до сорока лет мало что предвещало подобное), его, скорее всего, похоронили бы на нашем местном кладбище, недалеко от могил моих бабушки и дедушки. Там же похоронен его брат – по странному стечению обстоятельств, всего в нескольких участках от места упокоения Джона Бойда Данлопа, человека, который изобрел пневматическую резиновую шину. Изобретение Данлопа изменило глобальную экономику и сыграло важнейшую роль в истории денег, каучука и Конго. Если бы не изобретение Данлопа, вряд ли Кейсмент вообще оказался бы в Конго.
В 1880 году предприимчивый ветеринар из Даунпатрика (графство Даун) прислушался к жалобам своего пятилетнего сына на то, что на его велосипеде неудобно ездить по ухабистым мощеным улицам. Данлопу пришла в голову блестящая идея – накачивать воздух в резиновые шины и надевать их на колеса, чтобы смягчить ход.
Каучук попал в Европу в 1526 году: испанские завоеватели привезли в Кадис странный материал вместе с захваченными в плен индейцами. Небольшая, но активная группа противников рабства из испанской церкви, надеясь продемонстрировать двору в Кадисе ум и уровень развития этих людей, предложила им сыграть в их собственную игру улламалицтли – предшественницу футбола. Команды должны были попасть мячом в кольцо на краю поля, касаясь мяча только бедрами и грудью. Но испанцев покорила не столько физическая ловкость игроков, сколько сам мяч. Сделанный из невиданного ранее материала, он двигался так странно, что в испанском языке даже не нашлось слова для описания его отскока[219]. Европейцы не могли понять, как вещество может быть таким тяжелым при броске, но в то же время легко как перышко отскакивать от препятствия. Это вещество, собранное с деревьев в джунглях Амазонии, могло гнуться и растягиваться. Лишь в начале XIX века европейские химики обнаружили, что каучук тянется при нагревании (и из него можно сделать сапоги, которые мгновенно обрели популярность); однако в Амазонии люди использовали каучук на протяжении столетий. Единственным регионом, напоминающим по климату Амазонию, была экосистема вокруг великой реки Конго в Западной Африке.
Данлоп прославился благодаря пневматическим шинам, продав свой патент транснациональной корпорации, которая впоследствии носила его имя – Dunlop Industries. Пневматические шины изменили мир. Колеса катились более плавно, а езда на велосипеде стала гораздо приятнее. Увлечение велосипедами в 1880-х годах переросло в глобальный бум 1890-х. По сути, Данлоп повторно изобрел колесо. Его изобретение изменило не только историю Африки, но и мировые финансовые и экономические потоки.
Во многих отношениях ботаника уже давно была одним из главных инструментов империи. Растения (первоначально в форме потребительских товаров вроде чая, сахара и кофе) в XVII и XVIII веках во многом стали движущей силой мировой торговли, обогащая европейских купцов. К XIX веку глобализацию стали активно подпитывать лекарственные и промышленные свойства растений, хотя потребительские аспекты по-прежнему играли важную роль. Ботаник, которого обычно изображали добродушным бесстрашным ученым, чаще всего оказывался проводником имперской политики, а безобидные на первый взгляд ботанические сады представляли собой исследовательские центры колониализма. Термохимические достижения промышленной революции еще сильнее изменили место ботаники в экономической системе: например, вулканизация – процесс, при котором в каучук добавляют серу, превращая его в резину, – значительно увеличила значимость каучука для мировой экономики, в частности, его стали использовать в качестве водонепроницаемой изоляции для электрических проводов. Каучук и районы его добычи начали играть ключевую роль в мировом промышленном производстве, а к концу XIX века он превратился в важнейший компонент целого ряда новых промышленных и потребительских товаров, вовлекая в обширный колониальный проект западных потребителей, рабочих, производителей и финансистов.
После изобретения Данлопа средний класс Европы и Америки с энтузиазмом оседлал велосипед. Велосипеды обходились дешевле лошадей и стали альтернативой поездам, которые связывали не все города и деревни. С велосипедом вы могли ехать куда угодно. Приходские записи Англии свидетельствуют, что велосипедная мания 1890-х годов совпала со значительным увеличением числа междеревенских браков, расширявших генофонд. Люди знакомились друг с другом благодаря велосипеду; без него они могли просто не встретить друг друга.
Когда 21 мая 1897 года сенат Кембриджского университета голосовал по вопросу о предоставлении студенткам права на степень, группа разъяренных студентов, размахивая плакатами «Университет для мужчин», набросилась на чучело женщины на велосипеде. Они разделали манекен, оторвали ему голову и швырнули остатки – вместе с велосипедом – сквозь ворота женского Ньюнэм-колледжа. Женщина на велосипеде олицетворяла собой всю скандальность этого изобретения. Для традиционалистов велосипед представлялся греховной машиной, механизмом, с помощью которого женщины утверждали свою независимость.
В 1896 году 16-летняя Кристабель Панкхёрст, дочь лидера суфражисток Эммелин Панкхёрст, обратилась к отцу с просьбой купить ей велосипед. Вместе с сестрой Сильвией они вступили в Манчестерский велосипедный клуб «Кларион», связанный с газетой социалистов The Clarion. К 1900 году в Британии насчитывалось семьдесят клубов «Кларион», открытых для женщин, и они разъезжали по городам и деревням, чтобы донести идеи суфражизма до новых уголков страны. Пуританский консервативный истеблишмент читал женщинам нравоучения на различные темы – от утверждений, что седло может лишить их формальной девственности, а «велосипедное лицо» влияет на природную красоту девушки, до скандальности ношения женщинами-велосипедистками спортивных штанов. И все же рынок велосипедов бурно развивался.
В 1890 году в США насчитывалось 27 фабрик, производивших 40 тысяч велосипедов в год. К 1896 году уже 250 фабрик выпускали 12 миллионов велосипедов в год. В середине десятилетия компания Pope, крупнейший производитель велосипедов в США, собирала по одному велосипеду в минуту. В Великобритании, мировом центре производства велосипедов, работало 700 фабрик. Ажиотажу сопутствовал приток денег, поскольку в отрасль слетались инвесторы, стремившиеся ухватить свою часть прибыли. По мере роста производства цены падали. В США с 1890 по 1896 год стоимость велосипеда снизилась почти вдвое – со 150 до 80 долларов. Изобретатели стремились добиться такого же успеха, что и Данлоп: треть всех патентов, поданных в патентное бюро США в 1890-х годах, имели отношение к велосипедам[220].
В конце XIX века сформировавшийся средний класс не только покупал велосипеды на свободные средства, но и делал сбережения – раньше подобная практика была уделом очень богатых людей. Большинство этих людей действовали консервативно: они клали свои деньги в банк на «хранение», довольствуясь ежегодными процентами и не вникая в происхождение этого дохода. Банки искали возможность заработать на этих сбережениях и вкладывали средства в более рискованные проекты, чтобы доходности хватало и для выплат процентов, причитающихся вкладчикам, и банковской прибыли. Что может быть выгоднее, нежели вложение денег в колонии?
Там, где есть сбережения, всегда найдутся финансовые продукты для привлечения этих сбережений. Конец Викторианской эпохи – это эра империализма, и сбережения направлялись в компании всего мира. Предпочтительным средством инвестирования стали публичные акционерные компании, которые предлагали коммерческие возможности для вложений во множество новых секторов и регионов. Мы видели, что взрывной рост производства потребительских товаров привел к увеличению спроса на сырье со всего мира, и это усиливало глобальную интеграцию. Мы переживали первую эпоху глобализации. Новая общемировая цепочка поставок, инициированная изобретением Данлопа, связала суфражисток Манчестера с производителями велосипедов в Ковентри, а производителей стали из Шеффилда – с поставщиками каучука из Бельгийского Конго. В центре этой паутины находилась публичная компания – связующее звено между вкладчиками из среднего класса и всем коммерческим предприятием. Их сбережения финансировали, казалось бы, безобидную велосипедную промышленность, однако, как мы увидим, эта промышленность опиралась на грабеж колоний и все ужасы, которые он влек за собой. Каучук связывал Конго с улицами Манчестера, а финансы – с лондонским Сити.
Европейские деньги рыскали по миру в поисках прибыли. С 1855 по 1900 год иностранные инвестиции из Европы утроились – с 4,6 до 13,8 миллиарда долларов. Если в 1870 году на иностранные инвестиции приходилось 7 % всех европейских доходов, то к 1914 году они выросли до 20 %. Если взять последние сорок лет XIX века, то больше всех на финансирование эксплуататорских предприятий по всему миру тратили британцы – в среднем 4 % своего годового ВВП[221]. Около трети всех британских сбережений направлялось за пределы страны на финансирование заграничных компаний и проектов; это означало, что огромный пласт британского высшего и среднего класса был вовлечен в колониальный проект и получал от него прибыль. Активные инвесторы закрывали глаза на этическую сторону вопроса, поскольку вложения в империю, как правило, приносили более высокую прибыль, чем внутренние инвестиции. Обычные вкладчики, скорее всего, не ведали, что их деньги используются в мировой экономике и колониальных схемах. Британская империя была денежной машиной. И не только Британия.
Бельгия XIX века тоже хотела обзавестись какой-нибудь колонией, и на Берлинской конференции 1884–1885 годов, где обсуждался раздел Африки, король Леопольд II убедил других европейских монархов, что его цели в Конго носят филантропический характер, и он добьется прекращения работорговли. В результате в ноябре 1889 года ведущие державы провели в Брюсселе конференцию по борьбе с работорговлей[222]. Британское, французское и немецкое правительства согласились с притязаниями Леопольда на далекое Конго, чтобы избежать конфликта между собой, поскольку они занимались дележом других регионов Африки. Бельгия – буферное государство в Европе – стала также и своеобразным буферным государством между французскими, британскими и новыми немецкими колониями в Африке. Вот так Свободное государство Конго оказалось личной собственностью короля Леопольда II. Когда его агенты в Конго сообщили об изобилии диких каучуковых деревьев, растущих по берегам рек, Леопольд быстро понял, какое богатство сулит изобретение Данлопа. Однако для того, чтобы заработать деньги, ему требовались деньги. Внутренний бельгийский рынок капитала был невелик по сравнению с коммерчески амбициозным Лондоном – штаб-квартирой венчурного капитала Викторианской эпохи. Британские финансисты, поднаторевшие в разграблении Индии, куда охотнее вкладывались в рискованные заморские авантюры, нежели их чинные и степенные бельгийские коллеги. Британцы видели общую картину, потому что сами растягивали холст для нее.
Чтобы решить свою финансовую проблему, Леопольд обратился к Лондону. Он убедил английского полковника Джона Томаса Норта, с которым познакомился на скачках в Остенде, вложить 40 тысяч фунтов стерлингов в новую компанию, которая займется систематической добычей каучука в бассейне Маринга-Лопори в Конго. В результате 6 августа 1892 года появилась компания Anglo-Belgian India Rubber and Exploration Company (ABIR), впоследствии ставшая одной из самых прибыльных в мире.
Структура компании, придуманная еще римлянами, возрожденная торговцами Флоренции и усовершенствованная голландскими и британскими финансистами, была идеальным механизмом для перевода денег из одной юрисдикции в другую. Викторианская публичная компания – с ее юридическими гарантиями для инвесторов и акциями, обращающимися на рынке ликвидного капитала, – отчасти несла ответственность за впечатляющий успех колониализма XIX века, позволив сплавить финансовые интересы немногих с эксплуатацией многих.
В учредительном договоре и уставе ABIR подробно описывались меры защиты для акционеров, но мало что говорилось об условиях жизни рабочих в Конго. За одно мгновение финансового волшебства компания, жестоко эксплуатировавшая сотни тысяч местных жителей в адском ландшафте крови, дерьма и смерти, превращалась в чистый балансовый отчет, аккуратный биржевой документ, стерильный курс акций, который покачивался вверх-вниз в свежих газетных отчетах, отражая рост богатства вкладчиков. Прелесть этой публичной акционерной компании заключалась в том, что она (в сознании большинства инвесторов) разрывала связь между стоимостью их портфеля акций и отвратительным происхождением этого богатства.
ABIR продавала лицензии на управление торговлей каучуком на участках огромной территории, называемой Свободным государством Конго. Лицензиаты получали права на эксплуатацию всей продукции лесов в бассейне Маринга-Лопори в течение тридцати лет. Бельгийское государство поставляло оружие, боеприпасы и солдат для защиты колонистов от местных жителей, чьи земли они присвоили. На этих территориях рос второй по величине каучуковый лес в мире (после Амазонии): каучук здесь добывали четырнадцать лет, с 1892 по 1906 год[223]. С сертификатом на акции в одной руке и пулеметом в другой бельгийцы вели транснациональную торговлю на захваченных землях, опираясь на частную армию – модель, прибыльность которой ранее неопровержимо продемонстрировали Британская Ост-Индская компания и Голландская VOC.
Хотя сбор каучука был трудоемким и физически тяжелым занятием, он – в отличие от многих других природных ресурсов, таких как алмазы или минералы, – не требовал особых капиталовложений и не нуждался в квалифицированной рабочей силе. Чистая прибыль. Если бы Леопольд смог организовать систему, при которой покоренные местные жители платят «налоги» Бельгии, работая на каучуковую компанию, он нажил бы состояние.
Вдали от заводов Манчестера и заполненных велосипедами улиц великих городов мира Роджер Кейсмент наблюдал, как Свободное государство Конго постепенно становится миром каучуковых плантаций, спекулянтов и агентов. Местное население ожидали ужасные страдания. С помощью бельгийской милиции каучуковые компании превратили колонию в поля смерти. По оценкам, с 1885 по 1908 год в Свободном государстве Конго погибло до половины населения – 5–10 миллионов человек. С 1894 по 1905 год цена на каучук удвоилась, и большая его часть поступала из Бельгийского Конго. Каждый подъем цен на это вещество означал все большие страдания. Мир, пересевший на два пневматических колеса, требовал все больше каучука из Конго: 77 тонн в 1895 году, 452 тонны в 1898 году, 1048 тонн в 1903 году. ABIR получала астрономические прибыли[224].
Местных жителей загнали в трудовые лагеря; они работали день и ночь, чтобы выполнить нормы. Тех, кто не справлялся, подвергали физическому насилию, включая порку чикотте (хлыстом из шкуры гиппопотама), ожоги смолой или просто выстрел в голову. Чтобы усмирять непокорных, в распоряжении каждого агента ABIR находился отряд из 25–80 солдат, вооруженных винтовками бельгийского производства. Эта милиция получила довольно благозвучное название Force Publique (Общественные силы), хотя по сути это были карательные отряды. В 1903 году один форпост ввез 17 600 патронов, 22 755 зарядов для капсюльных ружей, 29 255 капсюлей, 33 винтовки и 126 капсюльных ружей – и все это не для зоны боевых действий, а для безоружного беззащитного региона[225]. Поскольку рабочая сила ничего не стоила, основные расходы бельгийцев приходились как раз на боеприпасы, и это породило самую немыслимую стратегию сокращения расходов.
Большую часть отрядов Force Publique составляли местные пьяные садисты, которыми командовали мелкие бельгийские чины. Брюссель решил, что войска используют слишком много боеприпасов, и потребовал усилить контроль. Европейцы подозревали, что местная милиция ворует патроны и продает их. Чтобы ограничить траты и предотвратить воровство, от солдат потребовали предоставлять доказательства, что каждая пуля израсходована на убийство опасного туземца. В качестве доказательства требовалась отрубленная рука. Представьте себе чиновников, которым пришла в голову эта идея. Для консервации эти руки коптили, а агенты европейцев собирали их в корзины, сопоставляя число потраченных пуль с количеством отрубленных рук.
Клерк ливерпульской судоходной компании Эдмунд Дене Морель наблюдал на причалах Антверпена за разгрузкой товаров из Конго. Король Леопольд заявлял всему миру, что Свободное государство Конго – это процветающее место, где местные жители обменивают каучук и слоновую кость на лучшие бельгийские товары. Однако из Бельгии в Конго отправлялись только боеприпасы и оружие. Морель начал подозревать, что Леопольд рассказывает не всю правду о Конго. И такие подозрения возникли не только у него.
На протяжении большей части 1890-х годов Роджер Кейсмент занимался в Африке сбором оперативной информации для Британского министерства торговли. К 1898 году он в своей роли британского консула сообщал в Лондон о росте зверств в Конго. В апреле 1903 года, уже нажив немало врагов среди богатых и влиятельных британских каучуковых баронов, он получил из Парижа встревожившие его новости другого рода. Английский генерал-майор Гектор Макдональд застрелился после того, как раскрылись его связи с юношами на Цейлоне. Проведя бессонную ночь, Кейсмент писал в своем дневнике: «Не сомкнул глаз. Смерть Гектора Макдональда очень печальна»[226]. Кейсмент понимал, что, если станет известно о его собственной сексуальной ориентации, ему конец.
После дебатов в палате общин в мае 1903 года Министерство иностранных дел поручило Кейсменту отправиться вглубь страны, чтобы собрать «достоверную информацию» о предполагаемом недобросовестном управлении в Конго. Его миру предстояло измениться навсегда. Когда в июне Кейсмент отправился в это историческое путешествие, ему было почти 39 лет, из которых почти двадцать он провел в Африке. Его друг Герберт Уорд, с которым он путешествовал по Конго в 1880-х годах, писал накануне появления Кейсмента на общественной сцене: «Сейчас на земле нет человека более доброго, честного и благородного, чем Роджер Кейсмент»[227]. Со временем общественное мнение изменится.
Кейсмент направился вверх по реке, используя собственный транспорт, поскольку зависимость от официального транспорта означала, что он увидит только то, что захотят показать бельгийцы. По мере того как он продвигался вглубь каучуковой территории, подтверждались его худшие подозрения. Почти в каждой деревне он наблюдал сцены увечий, кастраций и других зверств. Население массово уничтожалось, а выжившие, охваченные ужасом, рассказывали Кейсменту о пережитом насилии. Информация, которую король Леопольд хотел скрыть, вот-вот должна была стать достоянием общественности.
В октябре 1903 года Кейсмент вернулся в Лондон со взрывоопасным материалом. С неистовой энергией он за две недели написал 60-страничный отчет о своем путешествии, дополненный показаниями очевидцев. По словам Мореля (к тому времени уже ушедшего с работы ради того, чтобы разоблачать Свободное государство Конго в статьях и памфлетах), этот документ должен был «заклеймить правящего суверена, связанного родственными узами с половиной европейских дворов, несмываемым позором… документ, который окончательно и навсегда должен был сорвать покров с самого масштабного мошенничества и злодеяния, которое знало наше поколение»[228].
Кейсмент впервые встретился с Морелем в конце декабря 1903 года в Лондоне. Публикации Мореля привлекали внимание церковных лидеров, аболиционистов и миссионеров, а также реформистских либеральных политиков. Благодаря доказательствам и авторитету Кейсмента эти два человека – настоящие нравственные динамо-машины – превратились в непреодолимую силу перемен. Они приехали в Ирландию через Дун-Лэаре (где сегодня гордо возвышается статуя Кейсмента), направились в спокойный отель Slieve Donard в Ньюкасле, викторианском приморском городке у подножия горной гряды Морн – всего в нескольких милях от того места, где Данлоп изобрел пневматическую шину. Артур Конан Дойль назвал их встречу «самой драматичной сценой в современной истории»[229]. Опираясь исключительно на свои личные ресурсы, эти два человека основали Общество по проведению реформ в Конго. Как сказал Кейсмент, «именно уникальный характер злодеяний Конго… потребовал создания особой организации, сформулировавшей совершенно особый призыв к гуманизму Англии»[230]. Кейсмент и потрясающий Морель превратились в машины по сбору доказательств, документируя одно злодеяние за другим и накапливая огромный массив обличительных фактов, ясно показывавших, что Конго – это арена международного преступления.
Здесь ярко проявились двойные стандарты: крестовый поход против империалистической Бельгии возглавила Великобритания – самый хищный империалист мира, страна, которая за предыдущие 300 лет выкачала из своих колоний больше денег, чем любая другая. Во главе этого крестового похода стояло Общество по проведению реформ в Конго, а Кейсмент выступил главным советником Мореля. Официальные разоблачения Кейсмента, получившие широкую огласку, покрыли позором короля Леопольда и его рабовладельческую колонию.
Если учесть статус главного мирового колонизатора, то мотивы Великобритании в этой атаке на Бельгию диктовались не обращением к гуманности и порядочности в духе прозрения апостола Павла. На рубеже веков каучук по-прежнему имел важнейшее значение для мировой экономики, однако отрасль переходила от «дикого» сбора к гораздо менее трудозатратным методам – каучуковым плантациям. Первый способ требовал огромного количества рабочей силы и был сопряжен со значительными тропическими опасностями: каучуковые леса оставались недоступными. Напротив, выращивание нужных деревьев на плантациях – куда более простой и удобный бизнес. Все, что требовалось, – тропический климат, ровная местность и рабочие руки. Неудивительно, что идеальным местом стала Юго-Восточная Азия – в частности, британская колония Малайя. Прикрытие каучуковой индустрии в Конго означало, что миру придется искать новый источник сырья, и Малайя оказалась идеальным кандидатом. Кроме того, Англо-бурская война 1899–1902 годов, запугивание и жестокость британских войск в Южной Африке выставляли Лондон в весьма неприглядном свете. Старейший PR-трюк – отвлечение внимания от собственных грехов, и британское правительство использовало сообщения Кейсмента о Конго для этой цели.
За службу Кейсмента возвели в рыцари, и его собственный народ, ирландцы, узнали его как сэра Роджера Кейсмента. Будучи сторонником ирландских националистов, он в 1911 году начал публиковать антибританские эссе, в 1913 году ушел с консульской службы и стал полноценным революционером. В 1916 году Кейсмент находился в Берлине, пытаясь найти оружие для будущего восстания в Ирландии. Возвращаясь в Ирландию с небольшим количеством боеприпасов на подводной лодке, он высадился в Керри за неделю до восстания 1916 года. Полиция задержала его: среди улик был билет на берлинское метро в нагрудном кармане.
Кейсмента обвинили в государственной измене и под усиленной охраной доставили в Лондон через Дун-Лэаре, всего в миле от крошечной приморской деревушки Сандиков, где он вырос. Текст для его защиты предложил написать Джордж Бернард Шоу, в то время один из самых известных в мире полемистов; к его горячим сторонникам относился и Артур Конан Дойль. Отказавшись от предложения Шоу, Кейсмент сам сочинил текст защиты. Судебный процесс привлек огромное внимание: Кейсмент – фигура мирового масштаба, человек, разоблачивший позорные деяния Бельгии в Конго, символ разгоравшейся антиколониальной борьбы. Его признали виновным и приговорили к смертной казни. Однако перед британским кабинетом встала проблема: мертвый Кейсмент превратится в мученика, в то время как живого человека можно впоследствии использовать в качестве аргумента при переговорах с ирландскими повстанцами. Различные силы как внутри страны, так и за рубежом продавливали идею смягчения приговора. Активные дискуссии развернулись в начале лета 1916 года, причем не менее пяти раз вопрос о Кейсменте обсуждался на уровне кабинета министров.
Кабинет продолжал уклоняться от решения до тех пор, пока в руки влиятельных людей (включая посла Соединенных Штатов в Лондоне, высокопоставленных церковников, редакторов газет и лиц, имевших авторитет в ирландско-американских кругах) не попали выдержки из дневников Кейсмента, которые якобы свидетельствовали о его ориентации. Споры, не являются ли эти дневники ловко состряпанной фальшивкой, не утихают до сих пор. Так называемые «Черные дневники» – поддельные или нет – решили судьбу Кейсмента: консервативная пресса развернулась вовсю. Предательство – уже плохо, но связи с мужчинами для среднего англичанина находились совсем за гранью. Одно дело – отменить смертный приговор революционеру, когда Британия находится в состоянии войны; другое – отменить смертный приговор ирландскому гомо-предателю. На это не могли пойти даже самые либеральные члены кабинета. 3 августа 1916 года Кейсмента повесили в тюрьме Пентонвиль.
В мире, который формировали и контролировали те, кто сколотил огромное состояние в первую эпоху глобализации, активист Кейсмент говорил, что диктовать результаты может не только право денег. За судебным процессом пристально следил молодой индиец Джавахарлал Неру: он познакомился с ирландским национализмом раньше, будучи в гостях у своего двоюродного брата, изучавшего медицину в Дублине, и революционные идеи ирландских повстанцев повлияли на него. По словам Неру, речь Кейсмента в суде «кажется, точно указывает на то, что должна чувствовать зависимая нация»[231]. Колониализм достиг своего пика и в последующие десятилетия начал сталкиваться с новыми вызовами. В 1947 году Неру приведет Индию к независимости и станет ее первым премьер-министром.
Ленин отмечал, что колониализм – это пик капитализма[232]. Маятник слишком сильно качнулся в сторону тех, кто экспроприировал и накапливал деньги. XIX век – это столетие неумолимого шествия денег, диктовавших, кому что достанется, кто кем правит, какие народы порабощены, а какие побеждают. Это также столетие финансовых инноваций, фондовых рынков и международных потоков капитала, вовлекших огромные территории земного шара во всемирную монетарную систему. И этот период глобализации закончился, когда имперские страны Европы набросились друг на друга в 1914 году. Эпоха, начавшаяся с невероятной экспансии торговой Голландии, движимой мастерством голландских финансов, достигла своего зенита в первые годы XX века в форме безудержного хищнического колониализма и двинулась к закату, столкнувшись с интернационалистами и национально-освободительной борьбой.
В последующие годы маятник качнулся в сторону различных «измов»: коммунизма, социализма, марксизма, фабианизма и того, на чем мы сфокусированы сейчас, – антиколониализма. Каждая эпоха или идеология сеет семена собственного разрушения, и гиперкапитализм конца XIX века, хотя и был чрезвычайно успешным для очень богатых белых европейцев, выглядел совершенно иначе для людей из колоний, униженных и запуганных. Сам Кейсмент не относился к марксистам, он был скорее либералом и сторонником справедливой торговли. Считал, что с людьми, добывающими такие товары, как каучук, – будь то конголезцы или индейские племена Перу, – нужно обращаться гуманно. Выступал против сырьевого капитализма и экстремальной эксплуатации. Будучи частью реформаторской традиции, активно действовавшей в то время на низовом уровне как в Ирландии, так и в Великобритании, Кейсмент увлекся возможностью построить более справедливый в социальном плане мир. Антиколониальное движение, которое он поддерживал, развилось в одну из самых значительных политических сил XX века, а его истоки лежали в зверствах предыдущих трех столетий, большинство из которых совершалось в погоне за деньгами.
В 1921 году, в год обретения Ирландией независимости, на кладбище Динсгрейндж в Дублине похоронили Джона Данлопа – изобретателя, вызвавшего каучуковый бум. Если бы не новшество Данлопа, то, возможно, не случилось бы бельгийских зверств в Конго, Кейсмент не стал бы революционером, не был бы повешен в тюрьме Пентонвиля, а мирно умер бы и упокоился на семейном участке всего в нескольких ярдах от могилы Данлопа.