Действие романа Йозефа Рота «Поверитель мер и весов»[208] разворачивается в 1857 году в Галиции, провинции Австрийской империи, расположенной на границе современных Польши и Украины. Вена управляла Галицией, где проживали поляки, евреи, украинцы, русины и немногочисленные австрийские чиновники, более двух столетий – вплоть до 1918 года. Созданная как буферная зона между Австрийской и Российской империями, пограничная Галиция привлекала мелких торговцев, уклонистов от армии и контрабандистов – не то место, где представителя государственной власти (особенно человека, которому по работе требовалось ставить под сомнение коммерческую честность местных жителей) ждали с распростертыми объятиями.
Анзельму Айбеншюцу, главному герою Рота, поручили наблюдать за переходом от имперских мер к десятичной системе, введенной австрийцами для стандартизации денежной системы и системы мер империи. Роль Айбеншюца заключалась в том, чтобы пресекать мошенничество при содействии вооруженных полицейских. Местные жители, которые годами торговали друг с другом, не испытывали необходимости в этом десятичном новшестве, не видя в нем ничего, кроме бюрократического вторжения. Автор писал:
Для всех тамошних жителей давным-давно существовал всего один-единственный способ измерения и взвешивания, хотя пожилые люди еще помнили, что вообще-то есть такие вещи, как измерительные ленты и гири. Любые ткани измерялись просто руками. Все на свете знали, что мужская рука от кулака до локтя – это мера в один локоть. Не больше и не меньше… Да, в тех краях было много людей, нисколько не ориентировавшихся в определении размера и веса. Они взвешивали руками, а измеряли на глазок[209],.
Как и в науке, в сфере денег и измерений мир XIX века переходил от предположений и авторитета к точности и объективности. Десятичная система, в итоге принятая Австрийской империей, во многом обязана своим появлением революционной Америке Гамильтона.
Доллар США стал первой в мире полностью десятичной валютой: в 1792 году это закрепил Монетный акт Гамильтона. Граждане новой страны стремились подчеркнуть свой разрыв с имперской Британией и стереть любые следы ее присутствия в новой республике. Кроны, фартинги и соверены звучали чересчур по-английски, поэтому американцы ввели десятичные деньги: доллар делился на 100 центов (от латинского centum «сто»)[210]. Монета в 10 центов получила название дайм – от старофранцузского слова disme, означавшего десятую часть и использовавшегося в обширных франкоязычных районах Северной Америки.
Использование десятичного разбиения – революционный шаг, и именно в таком качестве его рассматривали старые европейские режимы, не желавшие – по крайней мере, поначалу – склонять голову перед новичком, невзирая на логику этой системы. Сколь бы запутанной ни была денежная система страны, ни один монархист не помышлял об изменении номинала своей валюты[211].
Наполеоновские войны – это битва идей: с одной стороны республиканизм, олицетворявший современность, с другой – монархия, воплощавшая прошлое. В судорожно бурлящем котле XVIII и начала XIX века споры о номиналах денег отражали политическое, социальное и интеллектуальное противостояние между консерваторами и радикалами. Суть консерватизма заключается в сохранении, как заявлял ирландец Эдмунд Бёрк, придумавший этот термин[212]. Консерваторы ценят традиции, а прогресс для них – это постепенные небольшие достижения, сохранение того, что работает, и преклонение перед наследием. Приверженность к архаичным валютным номиналам входила в целый комплекс консервативных концепций, включая наследственное пэрство, традиционную церковь и, конечно же, монархию. Консерваторы по определению ориентированы на прошлое, их легитимность зиждется на былом, а не на грядущем. Однако в мире науки, движимом инновациями, тирания традиции может оказаться губительной для прогресса и открытий. В XIX веке радикалы ратовали за новое и возможное, а консерваторы ностальгировали по проверенному и испытанному. Битва за деньги в этом смысле не являлась исключением.
Если революционная Америка приняла десятичное деление в сфере денег, то революционная Франция обратилась к нему с фанатичным рвением. Французы перевели в десятичную систему вообще все и с помощью революционной армии Наполеона распространили эту логичную и простую для понимания систему по всей Европе – от Италии до Германии. Для Франции десятичная система олицетворяла демократию и свободу, она сокрушала неудобное наследие старой монархической системы. И она не ограничила эту десятичную революцию одними лишь деньгами и единицами массы. Неделя французского революционного календаря состояла не из семи, а из десяти дней (и называлась словом «декада», восходящим к греческому корню, означающему «десять»), а день состоял из десяти часов. Революционный час делился на 100 минут, а минута – на 100 секунд. Год по-прежнему насчитывал двенадцать месяцев, но начинался в сентябре[213]. Все отсылки к религиозным праздникам, римским императорам или божествам убрали, заменив отсылками к погоде, преобладающей в соответствующее время года. Например, французы переименовали август в термидор (от греческих слов θέρμη «тепло» и δῶρον «дар»), убрав упоминание римского императора Августа[214]. Всеобъемлющее внедрение десятичной системы во Франции продолжалось более десяти лет, и, хотя некоторые более радикальные эксперименты позже отменили, десятичные монеты и единицы измерения сохранились.
Удобство и простота расчетов в десятичной системе оказались убедительным аргументом в равной степени для ученых и для революционеров. Прелесть метрической системы, основанной на десятках и сотнях, заключается в том, что она облегчает стандартизацию и сравнение. Кроме того, она выдвигает на первый план эмпиризм. Особенно по душе метрическая система пришлась механикам, техникам и предпринимателям, поскольку позволяла добиться точности, а в итоге повысить эффективность производства. Со временем на нее переходила одна страна за другой. В XIX веке, когда наука и исследования обрели популярность, метрическая система стала международной грамматикой, понятной всем. Пока британцы упорствовали (в конце концов, это монархия), в сфере денежных номиналов большинство других стран последовали примеру Америки и Франции. Несмотря на поражения Франции на полях сражений и изолированность Америки за океаном, их революции занимали умы XIX века. Десятичная система мер повлияла не только на то, как мы торгуем, но и на то, как мы мыслим.
Торговая революция XVIII века уступила место промышленной революции XIX века, которая сама зависела от эпохи научных открытий, развивавшейся параллельно. Деньги сыграли существенную роль в этом сдвиге, причем их влияние не ограничивалось функцией посредника экономической экспансии: они меняли человеческую психологию. Деньги и умение распоряжаться ими играли все более важную роль в повседневной жизни. Развитие промышленности и сопутствующий рост числа рабочих мест в этом секторе привели к тому, что все большее число людей пользовались деньгами, и все большее количество вещей в обычной жизни теперь связывалось с деньгами и определялось ими: например, рабочий фабрики мог прикинуть, что денег, которые он может заработать за восемь часов работы, хватает на арендную плату за пять дней или покупку приглянувшегося ему пальто.
Десятичная структура денежных номиналов способствовала умению людей считать, а чем лучше население умеет считать, тем больше вероятность того, что оно примет научные открытия, подкрепленные измерениями. Шел процесс, схожий с тем, что мы наблюдали при введении нуля, но в гораздо более широком масштабе. Каждому человеку с монеткой в кармане было проще делить и умножать на десять и на сто. Сегодня, возможно, трудно осознать, насколько сильно это изменило образ мышления людей. Задействовались новые зоны нашего мозга: до перехода на десятичную систему средний человек «считал» в фартингах или гинеях, заучивая соотношения между различными монетами без особого понимания лежащих в их основе расчетов. Все изменилось с введением десятичной системы счисления, которое совпало с развитием научных открытий в XIX веке, основанных на индуктивных рассуждениях и сборе эмпирических данных. Одним из тех, кто собирал данные и наблюдал всевозможные взаимосвязи в природе, был Чарльз Дарвин. Его открытие потрясло мир.
Летом 1848 года Чарльз Дарвин следил за новостями о вспышке тифа среди ирландских иммигрантов в доках Бостона (Массачусетс). Разворачивающаяся человеческая трагедия отвлекла внимание ученого от фондового рынка, где он терпел убытки. Предметом диких спекуляций стали акции железнодорожных компаний – передовой технологии Викторианской эпохи. Его собственная эволюционная теория возникновения и развития жизни на Земле с ее диктатом естественного отбора должна была предостеречь натуралиста, что не каждая компания, занимающаяся железнодорожным бизнесом, добьется успеха. Фактически большинство таких компаний, спешно созданных в погоне за прибылью, потерпели сокрушительный крах. К середине 1848 года ставка натуралиста на железнодорожные акции обернулась провалом. Он разорился, как ранее Исаак Ньютон, который совершил ошибку, применив предсказуемые законы физики к хаотичному миру денег и потеряв состояние в 1720 году во время пузыря Южных морей. Пусть Дарвин и гений, изменивший наше представление о мире, но в вопросах, как работают деньги и как они влияют на настроение среднего человека, Дарвин проявлял такую же наивность, как и обычные люди. Как учили нас римляне, деньги непредсказуемы – вам кажется, что они под контролем, но они ускользают сквозь пальцы.
Дарвин интересовался деньгами не только ради спекуляций. Десятилетием раньше именно экономика подсказала ему идею естественного отбора, которую он развил дальше[215]. Теория жизни на Земле открылась Дарвину не в каком-нибудь биологическом трактате, а в книге по экономике. Он писал в своем дневнике:
В октябре 1838 года, то есть спустя пятнадцать месяцев после того, как я приступил к своему систематическому исследованию, я случайно, ради развлечения прочитал книгу Мальтуса «О народонаселении», и, так как благодаря продолжительным наблюдениям над образом жизни животных и растений я был хорошо подготовлен к тому, чтобы оценить [значение] повсеместно происходящей борьбы за существование, меня сразу поразила мысль, что при таких условиях благоприятные изменения должны иметь тенденцию сохраняться, а неблагоприятные – уничтожаться. Результатом этого и должно быть образование новых видов. Теперь наконец я обладал теорией, при помощи которой можно было работать[216].
Полное название книги экономиста и англиканского священника Томаса Мальтуса – «Опыт закона о народонаселении в связи с будущим совершенствованием общества». В 1838 году Дарвин отчаянно искал теорию, которая объясняла бы его наблюдения за миром природы. Во время своих знаменитых путешествий он подробно фиксировал, какие животные и растения преуспевали, а какие вымерли. На Галапагосских островах он обнаружил, что некоторые животные тут процветают, хотя в других местах они вымерли. Он изучал цветковые и другие растения, их конкуренцию друг с другом за свет и питательные вещества. Он заметил, что выжившие особи словно приспосабливаются к окружающей среде, и назвал эти постоянные усилия борьбой видов. Дарвин пришел к выводу, что одни растения в изменившейся среде пытаются выживать, тогда как другие процветают, и что тот же принцип можно применить и к человеку. У него имелись данные, но отсутствовал базис – до тех пор, пока он не прочитал Мальтуса. После знакомства с «Опытом закона о народонаселении» у натуралиста появилась теория, и в течение 1840-х годов он примерял свои наблюдения к новой концепции жизни на Земле, в основе которой лежала ключевая идея Мальтуса о «позитивных сдержках» (или «позитивных ограничениях»); эту концепцию Дарвин назвал естественным отбором.
Мальтус предположил, что по мере развития промышленности увеличиваются доходы и люди рожают больше детей. По его мнению, такой демографический бум, вызванный промышленным подъемом, неизбежно столкнется с проблемой получения достаточного количества пищи от земли. Мир окажется в так называемой «мальтузианской ловушке». До того времени крестьяне предпочитали выращивать одну культуру или узкий набор культур, которые могли бы прокормить растущее население, а значит, все больше людей попадали в зависимость от ограниченного количества культур, что увеличивало уязвимость жизни. (Именно это произошло в охваченной голодом Ирландии в 1840-х годах.) Согласно Мальтусу, увеличение численности населения неизбежно приведет к лишениям, будь то нехватка продовольствия, неурожай или инфекционные болезни, поскольку рост численности населения будет оказывать давление на природные ресурсы Земли. Менее приспособленные популяции погибнут, что приведет к катастрофическому демографическому коллапсу.
Важнее всего для Дарвина была идея Мальтуса, что, когда люди столкнутся с ограниченными возможностями Земли по поддержанию постоянно растущего населения, они начнут приспосабливаться, адаптировать свое поведение. Это так называемые позитивные сдержки. Дарвин сразу же понял, насколько важны эти поведенческие адаптации для его собственной теории жизни на Земле. Те виды, которые использовали позитивные сдержки, приспосабливаясь к окружающей среде, выживали, а те, которые не приспосабливались, вымирали. Например, после Великого голода в Ирландии резко упал коэффициент брачности, продолжилась эмиграция, а травма, вызванная наблюдением за страданиями соседей, изменила поведение последующих поколений. Население острова сократилось с 8 миллионов человек в 1841 году до менее чем 4 миллиона к 1941 году, поскольку сработали мальтузианские позитивные сдержки. Ключом к выживанию стала адаптация поведения. В 1850-х годах в Соединенные Штаты эмигрировало около 990 тысяч ирландцев – это 83 % всех мигрантов, прибывших в США в то десятилетие. Мои предки приспособились. Это было не столько выживание сильнейших, сколько выживание наиболее приспособившихся. Когда Дарвин наблюдал за ирландскими беженцами в 1848 году, их опыт послужил для натуралиста дополнительным доказательством теорий Мальтуса и применимости этих экономических наблюдений к биологии.
Дарвин пришел к выводу, что позитивные сдержки – это социологический эквивалент естественного отбора в природе. В каком-то смысле Мальтус со своим утверждением, что отношения между людьми и планетой регулируются некой формой естественного отбора и что эти отношения никогда не бывают статичными, стал первым экономистом-эволюционистом. Его идеи не ограничивались вопросами обеспечения продовольствием. Мальтус предположил, что в больших городах чаще будут происходить эпидемии чумы и других болезней, уносящие большое количество жизней, чтобы сдержать рост численности населения, и в то же время поведение людей будет меняться: социальная дистанция, карантин и другие меры будут держать людей на расстоянии друг от друга. Однако Мальтус не предвидел, что человеческая изобретательность приведет к тому, что наши позитивные сдержки повлекут потрясающие улучшения в области санитарии и общественного здравоохранения, а научные и технологические достижения увеличат производительность сельского хозяйства, так что идея мальтузианской ловушки для растущего населения теперь кажется эксцентричной и устаревшей. Мальтус недооценил человечество, однако нынешний кризис, связанный с изменением климата, показывает нам, что природа продолжает диктовать условия. Мир по-прежнему находится в состоянии эволюционного брожения.
По мере того как экономика в Британии и Америке развивалась, начала развиваться и наука, получившая название экономика. Мыслители стали рассматривать ее как самостоятельную дисциплину, начиная с Адама Смита в конце XVIII века. До промышленной революции понятие экономики (как хозяйственной деятельности) было абстрактным, но с появлением эмпирического общества, индустриализации, заработной платы и прибыли мыслители и ученые начали исследовать концепцию этой «экономики» – системы, состоящей из сложной паутины важных отношений. Люди начали задаваться вопросами, как работает экономика, откуда берутся инновации и какую роль в этой системе играют деньги.
Викторианская экономика обеспечила величайший прорыв викторианской биологии: теорию естественного отбора. Трудно переоценить влияние теории эволюции на образ мышления викторианцев. Перевернулись все их прежние представления об их в мире, включая собственное происхождение. Эволюция поколебала не только религию, но и социальную иерархию: если природа развивается, то почему общество должно оставаться статичным? Там, где раньше царила уверенность, возникли сомнения – а вместе с ними и несогласие. Это смятение нашло отражение в искусстве и литературе Викторианской эпохи, когда люди пытались свыкнуться с новыми взглядами на мир. Наука бросала вызов суевериям, а догмы и расхожие представления подвергались сомнению. Современность обрушилась на традиции, что привело к взрыву научных исследований и технологических инноваций. Теория микробов, возникшая как прямое следствие возросшего интереса к биологии, инициированного Дарвином, коренным образом изменила медицину. Появление анестезии, рентгеновских лучей и микроскопов совпало по времени с изобретением лампочки и телефона. Эти изобретения требовали денег, и воодушевленное отношение к науке помогло привлечь колоссальные инвестиции.
Дарвин позаимствовал модель из экономики, а его модель, в свою очередь, предложила новый подход к пониманию экономических процессов. Как заметил Альфред Маршалл, которого многие считают отцом современной экономики, «Меккой экономиста является скорее экономическая биология, нежели экономическая динамика»[217],. Это означает, что экономика подвержена влиянию тех же изменчивых эволюционных сил, что обнаружены в природе, поскольку она тоже представляет собой сложную и взаимосвязанную систему. А источником изменчивости экономики выступает удивительно непредсказуемое животное, находящееся в ее центре, – человек. Описанное ниже политическое событие в Индии подтверждает эту сложность, подчеркивая, насколько трудно предсказать движение постоянно адаптирующейся экономики.
Пока Дарвин корпел над последними гранками «Происхождения видов», Вестминстер потрясли шокирующие новости из колоний – на этот раз не из Ирландии, а из Индии. В 1857 году оккупированная Индия восстала. Британские учебники до сих пор называют это восстание «мятежом», словно индийцы, боровшиеся за свободу, проявили какую-то нелояльность. Столкнувшиеся с таким масштабным восстанием британцы рисковали потерять колонию. Индия была раем для грабителей – слишком ценным активом, чтобы от него отказаться. Когда британцы появились в стране, ВВП Индии составлял около 30 % от общего мирового дохода, а к моменту их ухода сократился до менее чем 3 %.
После восстания 1857 года Британия сменила курс и стала подкупать население страны, чтобы убедить индийцев, будто оккупация – это благо для них. Британия продолжала грабить и выкачивать ресурсы, проводя одновременно официальную политику «убийства самоуправления добротой». Под этим подразумевались благотворительные проекты общественных работ, такие как строительство железнодорожных путей за счет индийских налогов, создание парочки библиотек и возведение совершенно нового торгового города, космополитического Бомбея, через который можно было вывозить богатства внутренних районов Индии. Любое ничтожное усилие преподносилось как проявление просвещенного иностранного управления или, как они сами говорили, «принесения цивилизации» – в страну, где цивилизация существовала за 4000 лет до возникновения Британского государства.
Англичане полагали, что управление разросшимся городом Дели принесет им несколько лишних пропагандистских очков. Спустя несколько лет после восстания 1857 года такая возможность представилась. Британская верховная комиссия получила сообщения о нашествии кобр в лабиринтах улочек Старого Дели. После укуса кобры человек может прожить всего тридцать минут, так что неудивительно, что город охватила паника. Англичанам представился шанс показать индийцам, как им повезло, что ими управляют из компетентного Лондона. Колонизаторы очистят город от змей.
Министерство по делам Индии в Уайтхолле задумалось, как привлечь местное население к борьбе со смертоносными кобрами. Они предложили денежное вознаграждение за каждую мертвую змею, принесенную в определенное место старого города. Предполагалось, что за деньги местные жители возьмут дело в свои руки и быстро избавят Дели от кобр.
Бесстрашные укротители змей в Дели принялись за работу. В пункты сбора начали приносить множество мертвых кобр – их популяция сокращалась. Жители получали вознаграждение, англичане были довольны. Однако через несколько месяцев в Лондон стали поступать сообщения, что на фронте борьбы с кобрами не все ладно. Количество сдаваемых мертвых кобр увеличивалось. Что происходило? Сработал закон непреднамеренных последствий. Назначив цену за голову кобры, британцы превратили ее из ядовитой угрозы в ценный товар и, как следствие, в источник дохода. Деньги решают все. Предприимчивые жители Старого Дели решили не убивать диких кобр, а разводить их! Домашнюю кобру убить проще, чем дикую, так что индийцы наладили своеобразный конвейер по получению прибыли.
Один росчерк пера в Уайтхолле обернул угрозу в процветающий бизнес. Британцы были озадачены: число диких кобр на улицах уменьшилось, а количество мертвых змей, за которые приходилось платить из государственной казны, увеличилось. В конце концов англичане сообразили, что происходит, и устроили рейд на процветающие фермы по разведению кобр. Разозлившись, они свернули программу вознаграждений. Индийские предприниматели немедленно отреагировали на падение ценности кобр, выпустив оставшиеся запасы на волю. Зачем держать змей у себя, если они ничего не стоят? Город снова кишел кобрами, причем ситуация стала еще хуже, чем до начала программы.
История с кобрами показывает, что деньги толкают экономику, которая функционирует как гигантский и непредсказуемый эволюционный организм. Товары в экономике появляются и исчезают; иногда выдающиеся идеи не обретают популярность, а менее значимые – приживаются. Никто толком не знает почему. Когда денег в экономике становится все больше, все больше идей воплощаются в продуктах и услугах. Каждая из них вступает в жизнь с помпой, но выживают лишь единицы. Приходилось ли вам когда-нибудь присутствовать на презентации продукта, где царят сомнения в его будущем? Каждый новый проект стремится изменить мир, но потом что-то не получается. Даже самые продуманные маркетинговые планы редко выдерживают столкновение с реальностью рынка. Рынок непредсказуем – как это было в случае с делийскими заклинателями кобр.
В то время как генетическая эволюция происходит постепенно, экономическая эволюция, опосредованная и стимулируемая деньгами, идет невероятно быстро. Чем больше денег, тем больше товаров, тем больше энергии и тем быстрее протекает такой эволюционный процесс. Подобно тому, как в мире природы разнообразие экосистемы является признаком ее здоровья, в экономике происходит то же самое: чем она диверсифицированней, чем больше взаимодействий, людей, сетей и капитала – тем больше производится идей, продуктов и услуг. Здоровая экономика динамична; чем активнее, тем лучше. По мере того как экономика развивается и приспосабливается к обстоятельствам, преуспевает самый диверсифицированный регион, не зависящий от какого-то одного фактора.
Монокультура в мире природы чрезвычайно уязвима. Вспомните размышления Дарвина о моих ирландских предках, зависевших от одной культуры – картофеля. Монокультура в эволюционной экономике ведет себя так же, как и в животном мире. Это путь к бедности, если не считать нефтяные государства. Путь к богатству – это экономическое разнообразие. Разнообразие предлагает больше вариантов, комбинаций и новых возможностей для коммерческого взаимного обогащения. Возьмем Гутенберга: он изобрел печатный станок в процветающей экосистеме Майнца XV века благодаря разнообразию. Он объединил свое ноу-хау в технологии печати, восходящей к его опыту работы ювелиром, с технологией давления винограда, традиционно использовавшейся в Майнце на протяжении веков. Объединение этих возможностей стало ключом к инновации.
Новые продукты обычно создаются из того, что находится под рукой. Предприниматель – это человек, который объединяет эти вещи вместе, и делает он это с помощью денег. Чем больше денег, тем выше риск, тем больше разнообразие и тем быстрее развивается экономика. Новые продукты вытесняют старые, и невозможно предугадать, что получится. Как в примере с коброй, инициатива, от которой ожидается один результат, может привести к чему-то совершенно другому, а зачастую даже к противоположному. Мы не в состоянии достоверно предсказать последствия инноваций[218]. Однажды запущенный печатный станок породил неожиданные масштабные изменения во многих сферах жизни, от образования и промышленности до финансов и религии, что в конечном счете привело к Реформации.
Во времена Дарвина мировая экономика бурлила идеями, открытиями и новыми продуктами. Она не столько росла количественно, сколько эволюционировала. Выживали те продукты, которые приспосабливались. Никакой великий творец не возводил на трон тот или иной продукт: экономика представляла собой проект без проектировщика. Спекулятивный ажиотаж вокруг акций железных дорог, куда был вовлечен Дарвин, – лишь один из многих бумов того периода. Открытия нефти и электричества вызвали активные споры на тему, какой именно ресурс окажется победителем в великой эволюционной битве.
Деньги были и топливом, и арбитром этого нового мира. Если продукт или компания приносили прибыль, они выживали. Если нет – исчезали. По сути, деньги в виде прибыли – это своего рода сигнал эволюционной экономики, является ли новый продукт успешным. Великий экономический взлет XIX века был вызван «штормом созидательного разрушения» (хотя политолог и экономист XX века Йозеф Шумпетер ввел этот термин позже) или тем, что Кейнс назвал «животным духом». Экономика не статична, не механична и не поддается моделированию. Она живая и эволюционирует.
К середине XIX века деньги уменьшили мир. Новые потребительские товары повысили спрос на сырье, которое прибывало в порты Европы и Америки и шло на новые фабрики, производившие поразительное разнообразие товаров. Заработная плата и прибыль этих фабрик обеспечивали доход рабочим, в то время как самим фабрикам требовались клерки, юристы, бухгалтеры и менеджеры – представители нового среднего класса, позже названного белыми воротничками. Банки, созданные для приема сбережений этого класса, искали способы получить доходы от этих средств. Они выдавали кредиты предпринимателям, формируя коммерческий класс инвесторов, которые постоянно искали очередной перспективный проект. В эту эпоху произошел взрыв кредитных и финансовых инноваций, что привело к эволюции того, что мы сегодня называем банковской индустрией; она охватила весь мир, протягиваясь повсюду, где существовал спрос на деньги. Движимая инновациями, эта динамичная банковская система направляла деньги и кредиты в руки промышленников и в конечном счете буржуазии с ее ненасытным спросом на товары.
Одним из таких товаров стал велосипед – изобретение настолько революционное, что его влияние ощущалось по всему миру. Особенно сильно и трагично это проявилось в Африке.