Несмотря на все свои маневры и манипуляции, Талейран мирно скончался в собственной постели. А вот его американскому коллеге, блестящему революционеру и финансовому волшебнику Александру Гамильтону такого счастья не выпало[189]. Возможно, Талейрана можно упрекать в отсутствии нравственных ориентиров: левые считали его предателем революции, а правые – отступником от Бога; однако он явно хорошо разбирался в людях, поскольку прошел через различные режимы, занимал ключевые должности и помог стабилизировать Францию в критические моменты послереволюционного периода. Талейран видел вблизи великих людей, и о Гамильтоне он выразился так: «Я считаю тремя величайшими людьми нашей эпохи Наполеона, Фокса[190] и Гамильтона, и, если бы мне пришлось выбирать между ними, я бы без колебаний отдал первое место Гамильтону»[191].
Когда мы думаем о революционерах, нам обычно представляется романтическая фигура дерзкого бунтаря. Но следом за потрясениями революции нужны стабилизаторы – в частности, бухгалтеры и финансисты, которые принесут и укрепят порядок. Таким человеком был Талейран. Таким был и Александр Гамильтон, один из отцов-основателей, сыгравший ключевую роль в поддержке Джорджа Вашингтона при создании Соединенных Штатов.
Дафф Купер, биограф Талейрана, отмечал, что и Талейран, и Гамильтон – это политики-реалисты, которые «презирали сентиментальный вздор, лившийся из уст Робеспьера или Джефферсона»[192]. Во время пребывания Талейрана в Америке в 1794–1796 годах эти два стабилизатора стали друзьями, и при создании доллара США и финансовой архитектуры нового Американского государства Гамильтон учитывал ошибки, допущенные Французской республикой.
Прохладным июльским утром 1804 года в местечке Уихокен (штат Нью-Джерси) у реки Гудзон Гамильтон стрелялся на дуэли с вице-президентом Аароном Бёрром. Можно сказать, что оба несколько поспешили. Они действительно терпеть не могли друг друга, но трудно представить, что бывший министр финансов и действующий вице-президент дошли до того, чтобы оказаться лицом к лицу с пистолетами в руках[193]. В итоге Гамильтон предпочел выстрелить мимо – или мы так считаем[194], – что позволило Бёрру свести счеты со своим более блестящим противником. Александр Гамильтон – человек, который ввел доллар и благодаря этому, возможно, сделал для создания федеративных Соединенных Штатов Америки больше других отцов-основателей, получил пулю в живот. Через несколько дней он скончался.
Во время последующего визита в наполеоновскую Францию Бёрр искал встречи с всемогущим на тот момент Талейраном, министром иностранных дел союзника Соединенных Штатов. Секретарь Талейрана передал ему убийственное послание: «Я буду рад видеть полковника Бёрра, но, пожалуйста, передайте ему, что в моем кабинете всегда висит портрет Александра Гамильтона, где его могут видеть все»[195]. Встреча так и не состоялась.
2 апреля 1792 года – за двенадцать лет до убийства Гамильтона, когда стоимость ассигнатов Талейрана падала, – американские революционеры приняли Монетный акт. Этот закон сделал доллар валютой США и привязал его к испанскому доллару, распространенной валюте того времени. Министр финансов Гамильтон извлек уроки из денежного хаоса, невольно спровоцированного его другом во Франции, и привязал доллар к признанной и надежной валюте – деньгам требуется якорь.
У американцев был свой собственный вариант ассигнатов, континентальный доллар (континенталь) – бумажная валюта, которую революционеры использовали для финансирования войны. Они не могли брать займы за границей, поскольку шансы на успех в борьбе с Британской империей считались ничтожно малыми, и вынужденно занимали у собственных сторонников. Но Война за независимость затягивалась, и американцы (как ранее французы) напечатали слишком много денег. Как иначе они могли платить солдатам и обеспечивать армию?
Континентальные доллары резко упали в цене, что привело к появлению выражения «не стоит и континенталя». Обесценивание бумажных денег, усугубленное массовыми фальшивками, выпущенными в Лондоне, практически уничтожило накопления американцев – именно они понесли финансовые издержки независимости. К 1792 году, когда страна уже получила независимость, но республика все еще оставалась хрупкой и жила в постоянном страхе перед британским вторжением, Гамильтон понял, что время денежных экспериментов прошло; теперь требуется консолидация и уверенность. Став первым министром финансов, он привязал американскую финансовую систему к твердой валюте посредством Монетного акта, и это изменило развитие денег – и всю американскую историю. Практически невозможно представить себе Соединенные Штаты Америки без доллара. Сейчас, глядя из XXI века, невозможно представить себе мир, в котором нет доллара. Человек, который ввел его в обращение, мог бы стать президентом, если бы не дуэль.
Как этот человек, родившийся на острове Невис в Карибском море, сумел проделать путь до одной из самых высоких должностей в США? Отец, шотландский торговец, бросил семью, когда мальчику было 11 лет, а после смерти матери-гугенотки франкоговорящий Гамильтон остался сиротой. Ему помогали деньгами местные жители и друзья, которые заметили его способности и оплатили его обучение в колледже в Нью-Йорке. В отличие от многих состоятельных федералистов Александр родился в бедности, однако его интеллект и храбрость на поле боя – он сражался рядом с генералом Вашингтоном и сыграл важную роль в битве при Йорктауне – позволили ему подняться к вершинам американской революционной власти.
В Ирландии говорят, что раскол – это первый пункт повестки дня для любого ирландского революционного движения. Той же склонностью к разобщенности, ревности и злопамятности отличались и американские отцы-основатели. Томас Джефферсон и Александр Гамильтон постоянно конфликтовали, поскольку придерживались противоположных взглядов на то, как следует обустраивать новую независимую Америку. Гамильтон – модернист, федералист и городской интеллектуал – хотел, чтобы Соединенные Штаты развивались как капиталистическое государство, конкурирующее с европейцами в промышленности, финансах и торговле. Джефферсон, республиканец-антифедералист, как и другие выдающиеся государственные деятели Джеймс Мэдисон и Сэмюэл Адамс, имел элегические, почти примитивные взгляды на финансы и торговлю, представляя себе идиллическую сельскую – и в значительной степени изолированную – Америку, не испорченную деньгами, рынками и торговлей.
Если Джефферсон – это кантри и вестерн, то Гамильтон – хип-хоп. Джефферсон придерживался традиционного патриархального взгляда на мир – не редкость для лидеров национальных революций. Напротив, Гамильтон представлял себе мускулистую американскую федерацию, активно вовлеченную в мировую экономику, с сильным центральным федеральным правительством, которое устанавливает налоги в собственной твердой валюте и опирается на федералистскую армию, защищающую Конституцию от внешних и внутренних врагов. Нетрудно увидеть, откуда взялись некоторые идеи сегодняшней Республиканской партии: республиканцы, выступающие за «небольшой государственный аппарат», добиваются снижения налогов и ограничения вмешательства федеральных властей в местные дела каждого штата. Виноват Джефферсон.
Эти разногласия появились, когда новая республика пыталась понять, что делать после изгнания британцев. Как правило, как только революция достигает своих целей, прежнее единство рушится, и при отсутствии врага революционная коалиция начинает распадаться. В данном случае произошел раскол между республиканцами и федералистами.
Раскол между федералистским и нефедералистским крылом американских революционеров обозначился почти сразу после победы в войне. Как тринадцать мятежных штатов могли поднять новую страну из пепла после поражения Великобритании? Их валюта ничего не стоила. Как и французские революционеры, они печатали бумажные деньги, чтобы финансировать войну. Обретя независимость, многие штаты боялись передать свои полномочия и суверенитет сильному федеральному правительству. Но без такой передачи правительство не могло бы ни защищать страну от врагов, ни пользоваться ее огромными ресурсами.
Здесь солдат Гамильтон превратился в писателя, мыслителя и оратора. Национальная конституция должна способствовать формированию единого взгляда на позицию Америки – нечто вроде кредо страны. Однако конституционные устремления легко провозгласить в виде общих целей, но сложнее воплотить в деталях. На Филадельфийском конвенте в мае 1787 года, где участвовали, в частности, Джордж Вашингтон и Бенджамин Франклин, обсуждались планы, представленные различными штатами. Некоторые штаты опасались усиления федеральной власти, в то время как сторонники федерального стиля правления боялись, что центральной власти достанется слишком мало полномочий. Это породило четкое разделение.
В итоге был принят план, получивший название Коннектикутский компромисс. Как следствие, в американском сенате, как это ни удивительно для нас, иностранцев, каждый штат независимо от размера имеет равное представительство – по два сенатора. В то же время палата представителей отражает численность населения штатов. Но как в 1787 году отцы-основатели определяли численность? Вы можете решить, что обычным способом – считая всех людей. Но нет. В одной из самых постыдных глав американской истории чернокожие рабы учитывались не как один человек, а как три пятых человека, а коренные американцы (поскольку не были «собственностью») вовсе не включались в подсчет и не получили права голосовать на выборах в палату представителей. Этот «компромисс трех пятых» позволил крупным рабовладельческим штатам значительно увеличить свое представительство в палате представителей. Рабы использовались для укрепления «демократической» легитимности тех самых людей, которые жестоко обращались с ними[196].
Конституция, подписанная в Филадельфии, требовала ратификации как минимум девятью штатами из тринадцати. И здесь на сцене появляется Гамильтон-писатель. Вместе с Джеймсом Мэдисоном и в меньшей степени с юристом Джоном Джеем он организовал кампанию по воздействию на общественное мнение. В качестве инструмента воздействия он выбрал прессу. 27 октября 1787 года он опубликовал первую из серии газетных публикаций в поддержку Конституции. Они получили название «Записки Федералиста» (или просто «Федералист»), а позже вышли в виде книги. Этот сборник включал в итоге 85 статей, из которых 51 приписывается Гамильтону, 29 – Мэдисону и 5 – Джею. Сила прессы в ту эпоху политических памфлетов была столь велика, что доводы Гамильтона одержали верх над общественным мнением. По сути, он выполнил задачу с таким блеском, что в июле 1788 года восторженные ньюйоркцы провезли по городу огромный корабль Federal Ship Hamilton, и даже предлагалось переименовать город в Гамильтониану[197].
Обеспечить поддержку Конституции – дело важное, но теперь политик обратил внимание на символ, которому предстоит постоянно напоминать американцам, что они живут в новой федеративной республике, – новый американский доллар. Никто не вспоминает о конституции своей страны каждый день, но что лучше напомнит о федерализме, чем деньги в вашем кармане?
Однако сначала ему пришлось усмирять оппозицию, используя более тупой инструмент.
Для нации, якобы основанной пуританами, американцы весьма любят выпить, и одно из первых испытаний послереволюционной гармонии оказалось связано именно с алкоголем. В революционные времена сельские районы Америки были усеяны вискокурнями, где фермеры изготавливали собственный виски разной степени качества и чистоты – по сути, самогон. Вискокурни продавали этот алкоголь в фермерских общинах, а также в местных городах и поселках. В 1791 году министру финансов Гамильтону не хватало денег, и он – как не раз поступали министры финансов – решил обложить налогом «старый добрый» виски[198]. Каждый казначей знает, что обложить налогом спиртное – дело нехитрое. Но обитатели американской глубинки не захотели с этим мириться. На западе Пенсильвании начались протесты: фермеры организовали ополчение, вооружились и напали на местных чиновников, пытавшихся взимать налог. Это представляло прямую угрозу для зарождающегося федерального правительства.
Столкнувшись с перспективой вооруженного восстания бывших патриотов, Джордж Вашингтон, оценив всю хрупкость ситуации, осознал, что новое государство оказалось в затруднительном положении. Война за независимость велась под лозунгами отказа платить налоги британской короне, и поэтому страна не могла просто развернуться и взимать налоги для финансирования такого же далекого центрального федерального правительства. Но, как и в случае с Французской революцией, когда энтузиазм баррикад прошел, правительству пришлось думать не о воодушевляющих лозунгах, а о пустой казне. Без налоговых поступлений правительство не могло функционировать. В столкновении с дерзкими ополченцами, подогреваемыми виски, федеральное правительство рисковало превратиться в посмешище. Вашингтон медлил. Эта вялая реакция на открытое восстание и массовый отказ платить федеральные налоги еще сильнее подмочила репутацию нового государства в глазах его непокорных граждан. Кто дрогнет первым?
Гамильтон убеждал Вашингтона выдвинуться против мятежников, и тот неохотно согласился. Гамильтон организовал снабжение войск, а Вашингтон в 1794 году ввел новую армию Соединенных Штатов в Пенсильванию – против собственного народа. Восстание быстро подавили, а зачинщиков бросили в тюрьму. Позднее Вашингтон помиловал большинство из них, однако быстрая победа федеральной армии над ополченцами дала всем понять, кто в доме хозяин. Федералы выступили против штатов и победили. Центральное правительство выстояло в своем первом испытании, в своем первом восстании. Америка – страна, которая позже введет сухой закон, – сформировалась в результате реакции на алкогольный бунт.
За этой демонстрацией федеральной силы стоял Гамильтон, понимавший, что создание федеративной республики – процесс постепенный. Сначала вы подавляете локальную оппозицию, а затем объединяете страну вокруг федеральной валюты. Если использовать деньги, верность граждан федерации будет добровольной. Показав силу с помощью армии, федеральное правительство представило вскоре более тонкий и убедительный аргумент – мощь денег. Если война была шпагой Гамильтона, то деньги стали болеутоляющим бальзамом.
Будучи самым грамотным экономистом среди отцов-основателей, Гамильтон понимал, что разговоры о правах человека и стремлении к счастью – это, безусловно, хорошо, однако для удержания Соединенных Штатов необходимо что-то осязаемое. Без связующего организационного инструмента республика и ее конкурирующие штаты могут распасться. Таким инструментом стали деньги. И центральное место в легитимности новой федеративной республики должна была занять новая валюта.
На протяжении всей истории, начиная с Александра Македонского, деньги олицетворяли нечто большее, нежели просто средство обмена. Деньги воплощают политическую власть, и все жители огромной империи Александра знали, кто является главным, когда видели его лицо на монетах. И по сей день деньги выступают символом нации, как в случае с фунтом стерлингов, или представляют собой более масштабный наднациональный политический проект, как в случае с евро.
Для основателей Американской республики валюта олицетворяла новую страну и новое начало. Поскольку деньги осязаемы и активно используются в повседневной жизни, они служат объединяющим элементом для других институтов, например, налоговой системы, что способствует укреплению государства. В таком крупном государстве, как Соединенные Штаты, деньги формировали ощущение принадлежности к стране более будничным и в то же время более действенным способом, нежели конституция. Если конституция могла считаться догматами веры, то деньги были таинством – или, как заметил несколько лет спустя великий французский хронист Соединенных Штатов Алексис де Токвиль, деньги стали религией новой республики[199].
Понимая, что новая валюта должна вызывать доверие, Гамильтон привязал доллар США к испанскому доллару, который в то время был одним из мировых стандартов. Важно помнить, что при англичанах тот регион, который мы сегодня называем северо-востоком Соединенных Штатов, постоянно страдал от нехватки монет: местная торговля сосредоточивалась вокруг какого-нибудь бакалейщика, содержателя таверны или другого торговца, который предоставлял кредит и брал процент, когда стороны рассчитывались по всем этим дебетам и кредитам каждые несколько месяцев. Будучи колониями, эти штаты пользовались британскими монетами, отчеканенными в Лондоне, – если удавалось их заполучить: ведь монеты попадали в США только через торговлю. Чтобы в колониях образовался излишек монет, они должны иметь большой и постоянный профицит торгового баланса с колонизаторами – однако колонизаторы, разумеется, стремились вытянуть ресурсы из колонии. Поскольку британцы пытались купить в Америке дешевые товары, а взамен продать колонистам дорогие, поток денег шел из Америки в Англию, в результате чего колонии испытывали недостаток в твердой валюте. В конце XVII века британцы пошли еще дальше и запретили вывоз золота и серебра из Британии, еще туже затянув денежную удавку вокруг своих американских колоний. И тут появляются испанцы.
В течение предыдущих двух столетий источником большей части монет на Американском континенте и большей части нового серебра в мире являлась Испанская Америка. Испания превратила Мексику и Перу с их серебряными месторождениями в гигантские монетные дворы, чеканившие монеты: место Потоси в Перу по-испански называли «горой денег»[200], и в период с 1556 по 1783 год в местных шахтах добыли почти 50 тысяч тонн чистого серебра. Эти монеты первоначально назывались реалами (от испанского слова, означающего «королевский») и расходились по всему миру. (Современные деньги Бразилии и некоторых арабских стран по-прежнему называются реалами или риалами – производное от этого старого испанского термина.) К XVIII веку именно эти испанские монеты получили наибольшее распространение в Америке; они именовались долларами – от немецкого слова «талер», восходящего к названию города Иоахимсталь, где находились самые продуктивные серебряные рудники Европы; с XVI по XVIII век здесь произвели миллионы талеров.
В XVIII веке северные штаты будущих США, продававшие в Вест-Индию пшеницу, свинину, доски для бочек и смолу, имели положительное сальдо в торговле с нею, а это означало наличие в обращении большого количества испанских серебряных долларов. Новое правительство США постановило приравнять новый американский доллар к испанскому серебряному доллару. При Гамильтоне учредили монетный двор, и, поскольку американские колонии не имели собственного серебра или золота, он переплавлял ходившие испанские монеты и перечеканивал их. В процессе чеканки Гамильтон обнаружил, что монеты содержат довольно необычное количество серебра – 371,5 грана, и с тех пор каждый американский серебряный доллар содержал столько же[201]. Американцы подошли к вопросу прагматично: они не стремились перечеканивать каждый испанский доллар, а вплоть до 1850 года разрешали свободное обращение испанских монет, поскольку все знали, что они эквивалентны доллару США. Серебряный доллар оставался основной американской монетой до окончания Гражданской войны.
Увидев гиперинфляцию континенталя, Гамильтон пришел к выводу, что бумажные деньги – рискованный вариант для нового государства, и от него следует отказаться, по крайней мере на начальном этапе. Граждане новой республики должны быть уверены в ценности своей новой валюты, даже если это означает, что США придется жить исключительно за счет торговли. Гамильтон понимал, что его соотечественники, не имеющие собственных источников серебра и золота, не смогут без торговли поддерживать ценность новых денег.
Денежная дисциплина вынудила американцев проявить необычайную изобретательность в области финансов, и Гамильтон оказался в авангарде этих инноваций. До него каждый штат вел собственную финансовую политику – выпускал долговые обязательства, использовал обесценившиеся континентальные доллары и тем самым полностью подрывал доверие граждан к денежной системе. Гамильтон хотел убедить тринадцать штатов объединиться вокруг общей идеи создания мощной экономической структуры на федеральном уровне. Между штатами существовали значительные разногласия по поводу того, как и когда следует распределять бремя общего долга, поскольку одни заняли больше, другие меньше. За этими разногласиями скрывался дополнительный вопрос о том, какой тип налогообложения можно применять для народа, который поднял оружие против британцев именно из-за налогов. В борьбе он использовал лозунг: «Нет налогам без представительства». С обретением представительства ему требовалось установить соответствующую структуру налогообложения для расчета по долгам, накопившимся во время войны.
Гамильтон, на которого большое влияние оказали тогдашние британские и голландские подходы к этому вопросу, считал, что финансирование государственного долга необходимо для стабильности любой страны: хорошее управление долгом страны и исключение возможности дефолта – краеугольный камень национальных финансов. Он подсчитал, что задолженность составляла 75 миллионов долларов, а ежегодные платежи по процентам – 4,6 миллиона долларов[202]. Чтобы повысить доверие к американским долговым рынкам, Гамильтон предпринял два дерзких шага. Во-первых, он решил, что долги тринадцати отдельных штатов следует объединить в единый федеральный долг. Во-вторых, предполагалось погасить федеральный долг целиком, хотя он не обязан был этого делать – по сути, это был подарок кредиторам, которые не рассчитывали получить обратно деньги полностью, особенно после войны. Объединив все долги, он избавил Америку от ситуации, когда долги отдельных штатов конкурировали бы с федеральными на международных рынках денег и облигаций. На символическом уровне это также подкрепляло главенство федерации над штатами. Все это ускорило процесс централизации, который Гамильтон считал решающим для политического и экономического становления Соединенных Штатов.
Учредив доллар и выстроив федеральную налоговую систему с централизованным рынком федеральных долговых обязательств, энергичный Гамильтон приступил к созданию центрального банка. Предполагалось, что он, как и Банк Англии, будет находиться в частной собственности, причем 80 % стартового капитала в размере 10 миллионов долларов принадлежали частным инвесторам. Гамильтон также учредил амортизационный фонд для помощи в обслуживании государственного долга. Формальная роль амортизационного фонда заключалась в том, чтобы накапливать деньги на погашение государственного долга с течением времени, однако он выполнял не только эту задачу. Гамильтон осознавал, что из-за дефицита золота и серебра в стране для требуемых темпов роста необходимо международное кредитование. Наличие фонда «на черный день», финансируемого из местных источников, повышало привлекательность государственных ценных бумаг Соединенных Штатов, поскольку инвесторы (как отечественные, так и иностранные) знали, что у них найдется покупатель последней инстанции – Банк Соединенных Штатов и его амортизационный фонд[203]. Централизованный амортизационный фонд играл роль «взрослого в комнате» – того, кто способен стабилизировать рынок, если тот начинает волноваться. Благодаря такому фонду Гамильтон получил возможность поручить Банку Соединенных Штатов роль кредитора последней инстанции в периоды, когда финансовым рынкам не хватало ликвидности – опасное явление, которое мы уже неоднократно наблюдали в нашем повествовании о деньгах.
После хаоса Войны за независимость и последовавшей гиперинфляции (не говоря уже о родовых муках новой республики) в последующие десятилетия экономика Соединенных Штатов продемонстрировали поразительные результаты. Всего через сорок лет доход на душу населения превысил британский. И нужно учесть, что речь идет не о сегодняшней Британии – это была Британия времен промышленной революции и империи, когда красный цвет на картах мира окрашивал огромные территории.
Исполненный уверенности в будущем экономическом величии Соединенных Штатов, Гамильтон сказал Талейрану, что предвидит «тот день (возможно, весьма отдаленный), когда в Америке появятся великие рынки, подобные тем, что существовали в Старом Свете»[204]. Можно без особого преувеличения сказать, что именно он создал финансовую архитектуру для осуществления этой мечты. Без фундамента, заложенного Александром Гамильтоном за пять лихорадочных лет работы в Государственном казначействе, экономика Соединенных Штатов вряд ли достигла бы столь впечатляющего успеха. Это не значит, что она не поднялась бы вообще, но возможно, это произошло бы не так быстро. В тот день, когда Гамильтон пришел в казначейство, страна была банкротом; к моменту ухода он разобрался с государственным долгом Соединенных Штатов, государственные финансы обрели стабильность, а страна получила новую сильную валюту, которая обеспечивала вкладчикам безопасность, а заемщикам – возможность финансировать свои инвестиции[205]. В Америке также появился полноценный рынок ценных бумаг, и страна могла продавать свои облигации иностранным инвесторам, которые верили, что новое государство выполнит свои обязательства. Этот приток капитала пошел на финансирование экспансии.
Американцы, демонстрируя ту любовь к деньгам и прибыли, о которой так часто упоминали европейские гости, проявляли удивительную способность создавать компании и рисковать. Это породило экономический ажиотаж, который манил европейцев покинуть Старый Свет и попробовать свои силы в Новом. Амортизационный фонд Гамильтона давал инвесторам уверенность в том, что США поддержат рынок государственных долговых обязательств, способствуя притоку капитала и талантов в Америку. Когда Европа погрузилась в идеологические войны начала XIX века, отлично изолированная Америка, имея функционирующую банковскую систему и де-факто центральный банк, занялась зарабатыванием денег.
Америка начала XIX века – агрессивная и безжалостная капиталистическая республика – представляла собой экономику на стероидах. Алексис де Токвиль заметил в 1831 году: «Если глубже закопаться в национальный характер американцев, то можно увидеть, что они ищут ценность всего на свете для ответа на один-единственный вопрос: сколько денег это принесет»[206]. Деньги обещали тогда (да и сейчас) возможность подняться по социальной лестнице. В Европе такой индивидуализм угрожал общественному договору – монархии, сословной системе и социальному потолку, пробить который умным мужчинам или женщинам было сложно. В Америке ситуация складывалась иначе: деньги позволяли человеку стереть свое происхождение и создать новую реальность. Для европейцев Америка представлялась страной людей, самостоятельно добившихся успеха. Как и миллионы моих соотечественников, покинувших Ирландию ради Америки, они, должно быть, очаровывались этим обещанием денег, и Гамильтон, сам когда-то бедный мигрант, осознавал это.
Однако политик понимал своих соотечественников лишь до определенной степени. Хотя их широкий взгляд на деньги отличался от взгляда осторожных европейцев, американцы – несмотря на то, что являлись нацией рабовладельцев, – придерживались необычайно пуританской этики в других областях, в чем Александру Гамильтону предстояло убедиться.
Как и многие талантливые политики, Гамильтон – человек, который вполне мог бы стать президентом, – имел не только поклонников, но и недоброжелателей. Гения денег считали естественным преемником Джорджа Вашингтона, но его обошел коллега-федералист Джон Адамс, который демонстративно не предложил ему участвовать в выборах 1796 года в качестве своего вице-президента. Разумеется, Гамильтон не нравился и Джефферсону – лидеру новой Демократическо-республиканской партии, более аграрной и менее ориентированной на коммерцию. Пока обыденная ситуация для политики.
Однако в 1797 году, после нескольких безупречных лет работы в казначействе, Гамильтон дал своим недоброжелателям то, что они хотели: повод для возмущения. Он оказался в центре первого в истории Америки публичного секс-скандала. Обнаружился роман с Марией Рейнольдс – замужней женщиной. При этом, как в классической интриге, муж Рейнольдс, зная о незаконной связи, шантажировал Гамильтона. Амбициям политика, стремившегося занять высший пост в стране, помешало неумение держать брюки застегнутыми[207]. Отношение к сексу в республиканской Америке XVIII века сильно отличалось от ситуации в республиканской Франции, и это различие сохраняется до сих пор. Друг Гамильтона Талейран выставлял свои похождения напоказ, словно парижский знак отличия. Более того, епископ-волокита, вероятно, извлекал выгоду из своих многочисленных интрижек, как и многие другие влиятельные французы.
В 1804 году Гамильтон, всегда обладавший язвительным пером, во время особенно жесткой избирательной кампании на пост губернатора Нью-Йорка написал серию памфлетов, обличавших одного из своих многочисленных соперников, вице-президента Аарона Бёрра. Бёрр обвинил Гамильтона в клевете и заявил, что дело может решить только дуэль. Многие ожидали, что она окажется формальной: дуэлянты просто отбудут номер. Однако у Бёрра были другие намерения. Он жаждал убийства, и 7 июля 1804 года вице-президент Соединенных Штатов застрелил бывшего министра финансов.
Такое возможно только в Америке.
Кость Ишанго, предположительно, древнейший счетный инструмент
Глиняная табличка с подписью «Кушим». Урук, Шумер, ок. 3400–3000 гг. до н. э.
Шумерская клинописная табличка с договором о продаже дома и поля. Ок. 2600 г. до н. э.
Уолтер Крейн. Царь Мидас, превративший дочь в золото. 1893 г.
Гаспар ван ден Хукке. Царь Крез показывает свои богатства Солону. 1630-е гг.
Джулио Романо. Триумф Тита и Веспасиана после победы в Первой иудейской войне. 1537 г.
Греческая серебряная тетрадрахма с головой Афины и совой. Афины, 454–404 гг. до н. э.
Сицилийская тетрадрахма с богиней Аретусой и квадригой. Сиракузы. Ок. 415–405 гг. до н. э.
Коринфский статер с головой Афины и пегасом. Ок. 345–307 гг. до н. э.
Сикль (шекель) времен Первой иудейской войны. 66–70 гг.
Монета Веспасиана, отчеканенная после победы в Первой иудейской войне. 71 г.
Сестерций императора Траяна. 116–117 гг.
Николаус Хабершрак. Изгнание Христом торгующих из храма. Ок. 1468 г.
Тициан. Денарий кесаря. 1516 г.
Янош Мольнар. Иуда получает тридцать сребреников. 1909 г.
Хендрик Тербрюгген. Призвание апостола Матвея. 1621 г.
Монета дукале Рожера II Сицилийского: на реверсе – Христос Вседержитель, на аверсе – сам король со старшим сыном Рожером Апулийским. XII в.
Христос коронует Рожера II Сицилийского. Мозаика церкви Марторана. Палермо. 1146–1151 гг.
Страница «Книги абака» Фибоначчи. 1228 г.
Неизвестный художник. Портрет Иоганна Гутенберга. 1440 г.
Йос ван Гент, Педро Берругете. Портрет папы Пия II. Ок. 1472–1476 гг.
Портрет Джованни ди Биччи де Медичи, основателя флорентийского банкирского дома Медичи. Копия Аньоло Бронзино с оригинала Кристофано дель Альтиссимо. Ок. 1559–1569 гг.
Якопо Понтормо. Портрет флорентийского банкира и правителя Козимо Медичи Старого. Ок. 1519–1520 гг.
Джироламо Мачиетти. Портрет Лоренцо Медичи Великолепного. XVI в.
Маринус ван Реймерсвале. Два сборщика податей. Ок. 1540 г.
Рейнский гульден. Майнц. Конец XIV – начало XV в.
Серебряный иоахимсталер. 1525 г.
Квентин Массейс. Меняла с женой. 1514 г.
Маринус ван Реймерсвале. Меняла с женой. 1539 г.
Алексис Симон Белль. Портрет Джона Ло, генерального контролера финансов Франции. Ок. 1715 г.
Жан Батист Сантерр. Портрет регента Филиппа II Орлеанского. Ок. 1715–1716 гг.
Пьер-Поль Прюдон. Портрет Шарля-Мориса Талейрана. 1817 г.
Королевский ассигнат на 500 ливров. 1790 г.
Джон Трамбулл. Портрет Александра Гамильтона, первого министра финансов США. 1806 г.
Лаймен Фрэнк Баум, автор «Удивительного волшебника из страны Оз». 1911 г. Фотограф Джордж Стэкел