Надо думать, вы отъявленный негодяй, если Наполеон назвал вас «дерьмом в шелковых чулках»[180]. Трудно даже представить себе, сколько людей стояло на пути у Бонапарта. Подумайте обо всех шарлатанах, подхалимах, заносчивых аристократах, терявших влияние, и беспощадных якобинцах, поднимавшихся к власти. Для оскорбления это весьма выразительно. Таким можно почти гордиться. Какой человек мог заслужить столь яркую характеристику?
Шарль Морис де Талейран-Перигор – епископ, политик, финансист, министр иностранных дел, революционный агитатор, неисправимый ловелас, загадочный дипломат и политический долгожитель[181]. Ловкач, наделенный в равной степени талантом и лицемерием, не позволил хромоте помешать своей карьере. Он пережил нескольких начальников и занимал влиятельные посты при дворе короля. Когда по всей Франции падали лезвия гильотин, Талейран пережил обезглавленного монарха и переродился в радикала. Целую книгу могла занять история, как он стал министром иностранных дел Наполеона. Затем он бросил Бонапарта, в последнюю минуту спрыгнув с корабля, обратив катастрофу страны в личную победу, и всплыл в качестве главного переговорщика от побежденной Франции на Венском конгрессе в 1814 году. Обладая поразительным политическим чутьем, Талейран менял стороны, переходя от церкви к парламенту, от парламента к королю, от короля к революционерам-якобинцам, от революционеров к изгнанникам, от изгнанников к Наполеону и от Наполеона обратно к королю. Проделать все это, не потеряв голову, – достаточно впечатляющее достижение. Но чтобы проделать это, сколотив личное состояние, обзаведясь множеством любовниц, обширными поместьями, роскошными коллекциями произведений искусства, и при этом оказываться на стороне победителей в течение, возможно, самых судорожных революционных трех десятилетий в истории Франции и Европы, требуется необычайная ловкость и безжалостность. Стоит ли удивляться, что епископы, его бывшие церковные союзники, которых он обманул, прозвали его le diable boiteux – «хромым дьяволом»?
После краха финансовой системы Джона Ло в 1720 году любые денежные новации во Франции стали табу. Британия, заклятый враг Франции, продолжала внедрять финансовые инновации, несмотря на катастрофу пузыря Южных морей; она извлекла уроки из спекулятивных ошибок 1720 года и создавала более глубокие рынки с большим количеством вариантов финансирования, что привело к росту экономической активности. Британское мастерство управления деньгами – один из важнейших факторов, давших толчок промышленной революции; она не обрела бы столь впечатляющий размах, если бы не наличие инвесторов и рынков капитала для финансирования технологических новшеств. Индустриализация – заводы и машины, прокладка каналов, глубокие шахты, не говоря уже о строительстве новых городов, – требовала денег. Промышленная революция была в равной степени инженерным и финансовым подвигом.
Британские рынки облигаций позволяли оценивать риски, в то время как сектор страхования уменьшал их. Разнообразие финансовых продуктов давало инвесторам возможность участвовать в масштабном промышленном подъеме, а денежная мощь нации вывела ее на новый путь развития. Грамотное управление рисками увеличивает доступность капитала, а перспектива прироста капитализации вытягивает деньги из-под матрасов, направляя их в инвестиции. При правильном управлении каждый финансовый продукт порождает другие финансовые продукты, а капитал просачивается дальше в экономику, снижая стоимость ведения бизнеса и повышая доходность. Британцы переняли голландское отношение к деньгам, доработав и усовершенствовав голландские методы, и Лондон XVIII века стал для финансов тем же, чем был Амстердам в XVII столетии: главным центром мировых денег. Вероятно, англичанам помогла и победа в трех морских войнах с голландцами.
Пока Британия внедряла инновации, Франция отказалась от монетарной креативности. После Ло в стране с глубоким недоверием относились ко всем людям, имевшим отношение к финансам. Репутация банковского дела была настолько запятнана, что новые банки даже не называли себя банками и вместо этого использовали слово caisses, что значит «кассы». В результате денежная система Франции оставалась на примитивном уровне. Корона занимала под высокие проценты у местных жителей и иностранцев, в частности у кальвинистских банков в Женеве. Дефицит покрывался за счет непомерных налогов. Суть финансовых проблем Франции XVIII века кратко изложил Жан Кольбер, министр финансов Людовика XIV, который утверждал, что искусство собирания налогов подобно ощипыванию гуся: нужно собрать максимум перьев при минимуме шипения.
Для глобальной торговли требуются полные карманы, и страна, которая отворачивается от денег и денежных новаций, рискует превратиться в неуклюжего гиганта, которого перехитрят более смекалистые конкуренты. Прошло уже полтора столетия после того, как изворотливые голландцы стали выпускать бессрочные облигации, создавать акционерные компании и разделять риски, а Франция – самая могущественная страна Европы с самым многочисленным населением на континенте – оставалась в тисках примитивной налоговой системы, недалеко ушедшей от вавилонской. Французская экономика отличалась финансовой нестабильностью, а при нехватке денег неизбежна и политическая нестабильность. Постоянное давление на государственные финансы усугублялось пристрастием сменявших друг друга королей к войнам и развлечениям. В то время, когда некоторые европейские страны начали отделять церковь от государства, во Франции духовенство и монархия оставались тесно переплетенными между собой. Кардиналы миропомазывали королей, а высшее духовенство играло определенную роль в монархии. В аристократических семьях старший сын наследовал семейное поместье, а второй сын, как правило, становился священником. Один из таких кандидатов в священники стал денежным мозгом Французской революции.
Французская революция была связана с деньгами, в частности с налогами. Из-за отсутствия финансовых новаций финансовая система страны выглядела крайне примитивно: когда королю требовались деньги, он облагал бедных налогами. В конце концов терпение бедняков иссякло.
Но революционерам тоже нужны деньги. Возможно, краткий курс банковского дела и денежной экономики будет полезнее для начинающего революционера, нежели марксизм, ленинизм и агитпроп. Нет денег – нет переворота. За всей возвышенной риторикой в большинстве революций стоят деньги, которые революционеры обычно обещают вернуть народу. Революции используют несправедливость налогообложения при нынешнем-прогнившем-мы-скоро-его-свергнем-режиме, когда маленьких людей обдирают, чтобы обеспечить образ жизни богатых. С уст бунтарей никогда не сходят слова о равенстве – будь то американцы, французы или русские. В центре революций обычно стоят вопросы: у кого находятся деньги, почему они не у нас и как нам заполучить их?
После воодушевленного штурма баррикад революционерам приходится сосредоточиться на прозаических делах, в частности, на том, как за все заплатить. Взяв власть, но испытывая острую нехватку денег, новые кадры не могут опираться на старую налоговую систему – ведь именно против нее они и восставали в первую очередь. 17 июня 1789 года новообразованное Национальное собрание Франции первым делом объявило все существующие налоги незаконными. Но откуда возьмутся средства у государства без налогов? Революционное Французское государство не могло брать кредиты, потому что капитал удрал из страны быстрее, чем вы успели бы сказать «Свобода, равенство, братство». Правительство могло напечатать деньги, но это не так просто, как поменять национальный гимн; базовая логика денег остается прежней: напечатайте слишком много, и вы получите инфляцию. А если вы напечатаете слишком много, когда ваши ресурсы связаны войной, то получите гиперинфляцию.
Деньги всегда представляли собой общественный договор между правительством и гражданами. Мы, граждане, готовы пользоваться новой валютой до тех пор, пока вы, правительство, поддерживаете ее ценность и обязуетесь предоставить по нашему требованию все базовые активы, обеспечивающие эту валюту. Обычно, когда люди пользуются бумажными деньгами, они забывают, что эти деньги обеспечены каким-либо активом. Они начинают воспринимать бумажные деньги как средство сбережения – никто всерьез не задумывается о том, что обещано на долларовой купюре. Сегодня купюра сама по себе является достаточным заменителем этого обещания. Все бумажные валюты проходят один и тот же путь: от недоверия к доверию, затем к привычке, а потом к ощущению «а-разве-когда-нибудь-было-иначе»?
Французские революционеры осознавали, что им нужна алхимия бумажных денег Ло, но им требовалось гораздо больше, нежели просто обещания, основанные на спекулятивной компании с землями на далеком континенте. Для обеспечения новой революционной валюты им требовались базовые активы, находящиеся поближе к дому и понятные людям. И тут на сцену выходит хромой дьявол.
Хотя Талейран был старшим сыном, родился в аристократической семье и получил хорошее образование, он не мог сделать военную карьеру из-за проблем с левой ногой. Он с неохотой подчинился решению родителей и стал священником. Честолюбивый Талейран быстро захотел стать епископом, заставив умирающего отца уговорить Людовика XVI сделать его епископом Отёна, хотя его собственная мать умоляла церковь не допустить такого повышения. Нужны ли враги, когда есть такие матери? Король решил поддержать кандидатуру Талейрана, заверив вероломную мать, что у ее сына достаточно времени для исправления поведения. Людовик XVI плохо разбирался в людях.
К революции 1789 года Талейран успел стать не только епископом, но и Генеральным агентом Галликанской церкви при дворе. В этой должности он провел тщательную проверку имущества и деятельности церкви. Благодаря такому глубокому знанию церковного баланса и вниманию к деталям бухгалтерии Талейран подсчитал чистую стоимость французской католической церкви – чрезвычайно ценная информация в нужных руках и в нужное время. Можно сказать, что Талейран был Епископом Денег.
Представляя церковь в денежных делах, он тесно сотрудничал с генеральным контролером финансов Шарлем Александром де Калонном, который многому научил Талейрана в области банковского дела, финансов, фискальной политики и управления долгом. Он также познакомил Талейрана с искусством использовать высокую кухню для убеждения людей в своей правоте. Главный повар Калонна Оливье работал с группой изготовителей соусов, кондитеров и других кулинаров; они готовили грандиозные обеды, во время которых влиятельные лица обсуждали новые подходы Калонна к фискальной политике. Талейран усвоил, что помпезные обеды, приготовленные лучшими поварами, помогают достучаться до правителей, дипломатов, денежных воротил и людей, стоящих у власти. Какой корпоративный делец не использует тот же трюк в XXI веке? Годы спустя, будучи министром иностранных дел Наполеона, Талейран заметил, что «повара были ему нужнее, чем дипломаты».
В перерывах между банкетами Епископ Денег приобретал знания о внутреннем устройстве французской экономики. Из экономических рассуждений таких мыслителей, как Венсан де Гурнэ и Франсуа Кенэ, возникла новая идеология – «laissez-faire, laissez-passer» («свобода производства и свобода торговли»). Эти экономисты участвовали в более широком философском движении, провозглашавшем права на политическую свободу и свободу научных исследований, и занимали центральное место в том, что получило название Просвещение. Экономика и свобода были революционными соратниками и явными врагами консервативной церкви. Как вы думаете, где наш номенклатурный епископ мог тесно общаться с людьми столь опасных революционных взглядов? Он встречался с экономистами в масонской ложе. Да, Талейран, епископ и гурмэ, никогда не упускавший ни одной возможности, был также – тайно – одним из масонских лидеров. Ложи того времени представляли собой рассадники революционных идей. Кондорсе, Рёдерер и Тюрго – выдающееся трио экономистов, продвигавших либеральные идеи о будущем Франции, – входили в ложу под названием «Общество Тридцати»[182]. Общение с ними дало Талейрану знания экономики, не говоря уже о нужных контактах и связях.
В мае 1789 года, за два месяца до штурма Бастилии, Талейран занял место в парламенте, на которое имел право как епископ. Он предвидел свой отход от церковной карьеры, и революция предоставила ему такую возможность. К октябрю 1789 года, когда Францию охватил хаос, а в парламенте царил глубокий раскол, крайне уверенный в себе епископ Талейран предстал компромиссным кандидатом, надежным человеком для поста министра финансов. Талейран чувствовал, что власть ускользает из рук старого режима, где она принадлежала королю, епископам и аристократам. Требовалось спрыгнуть, но в какую сторону? Один неверный шаг – и ему конец. Он знал, что Франции нужно погасить государственный долг, а для этого требуется новая валюта. 35-летний епископ разработал разумный план. Его предложение оказалось весьма простым: принудительная конфискация всей церковной собственности во Франции. Коллеги-епископы не ожидали такого развития событий: они ощутили этот нож, когда он уже воткнулся им в спину.
Если не считать церкви, кому подобный план мог не понравиться? Король снимался с крючка, аристократы ощущали, что финансовая петля немного ослабела, а народ получал требуемого злодея – тучного кардинала, разжиревшего на хороших винах и нежном камамбере. Идея Талейрана, копировавшая действия Генриха VIII двумя веками ранее, в первую очередь предназначалась для управления долгом: доходы от принудительной продажи церковной собственности конвертировались в деньги для погашения государственного долга. Он ожидал, что после уменьшения государственного долга процентные ставки упадут, и, что еще более важно, рассчитывал привлечь новые средства и выпустить новые государственные облигации. Огромный объем государственного долга увеличивал риск дефолта, а средства, вырученные от продажи церковных земель, погашали долг, снижая тем самым этот риск.
Он поступил умно: атаковал церковь, но не священников, многие из которых по-прежнему обладали популярностью на местном уровне. Разбиравшийся в числах Талейран считал, что духовенство может прожить на 80–85 миллионов ливров, собираемых в виде воскресных пожертвований. Он предложил, чтобы каждый кюре (католический приходской священник) получал ежегодное государственное пособие в размере 1200 ливров и бесплатное жилье, а церковное имущество пошло на заполнение дыр в государственном бюджете. В выигрыше оказались все – кроме епископов, замкнутость и напыщенность которых делали их легкой мишенью.
В ноябре 1789 года предложение Талейрана о возвращении нации «национальных благ» (les biens nationaux) было вынесено на рассмотрение Национального собрания. Его поддержал граф де Мирабо, один из лидеров первого этапа революции, друг Талейрана и прекрасный оратор. После его выступления собрание проголосовало за национализацию церковных земель. Талейран взялся за дело, и с этого момента события развивались с революционной скоростью.
Инструментом финансирования Французской революции стало денежное новшество под названием ассигнат. Как показывает все наше повествование, критические моменты часто запускают финансовые инновации. Рука денег редко оказывается в стороне от судьбоносных событий. К декабрю 1789 года принудительная национализация церковных земель принесла революции достаточное обеспечение, чтобы можно было выпустить бумажные ассигнаты на сумму 400 миллионов ливров. Приобретение ассигната давало владельцу право на покупку церковных земель, когда они выставлялись на продажу. Желающие купить церковные земли приобретали ассигнаты за золото и серебро; поэтому драгоценные металлы пускались в оборот, тем самым высвобождая капитал жителей, припрятанный на черный день.
Церковных земель во Франции было много; ясно, что их продажа в масштабах страны требовала времени. Однако у революционеров его не было: деньги требовались им немедленно. Поэтому, чтобы стимулировать покупку ассигнатов, государство выплачивало 5 % по каждому ассигнату, чтобы инвесторы получали прибыль, пока ждали оформления сделки. Золото и серебро не приносили прибыли, тогда как ассигнат означал, что инвестор будет получать ежегодный доход в размере 5 % от вложенного капитала. Такой ассигнат, по сути являвшийся долговым обязательством государства, обеспеченным присвоенными церковными богатствами, функционировал как облигация, позволяя казначейству Талейрана управлять огромным долгом страны. Ассигнаты имели только крупные номиналы – чтобы их нельзя было использовать для повседневных расчетов. Предполагалось, что после того, как инвестор покупает соответствующую церковную собственность и оформляет договор передачи, ассигнат – лист бумаги, фиксирующий первую часть такого договора, – сжигается.
В частных руках оказались огромные территории, прежде принадлежавшие церкви. Новые владельцы земли неизбежно становились сторонниками революции. Талейран, теперь присматривавшийся к серьезной власти, формировал круг сторонников, поддерживавших как его самого, так и дальнейшие революционные шаги. Он создал новый класс землевладельцев-бунтарей. Политик умел заигрывать с массами. В сельскохозяйственной Франции крестьяне со средним достатком стали серьезной опорой для революции, которая до этого была уделом горожан и интеллектуалов. Объединение обеих сил оказалось гениальным ходом.
Первые революционеры – это буржуазные бунтари, которые подчеркивали необходимость благоразумия, утверждая, что продажу церковной собственности можно использовать только для сокращения государственного долга. На этом раннем этапе революцию можно было трактовать практически как реформаторское движение среднего класса, инициированное ответственными либеральными гражданами, проявлявшими в целом осторожное отношение к деньгам. Этими вольнодумцами были торговцы из нескольких последних глав этой книги, которые стремились к политическому представительству, но не хотели финансовой анархии, которая традиционно следует за восстанием. В финансовом отношении революция пока что напоминала скорее смену караула, дворцовый переворот, нежели восстание черни. В эти первые месяцы финансовая стратегия Талейрана приносила выгоду тем, кого можно было назвать «своими людьми», – лицам с общественным положением, далеким от санкюлотов – революционных низов. Пока ситуация оставалась под контролем.
Однако по мере радикализации революции из-за разгорающейся гражданской войны и угрозы вторжения со стороны монархий Европы, отношение этих расчетливых революционеров к деньгам менялось. Как они собирались платить своим солдатам? На этом этапе роль ассигната, который до сих пор функционировал в качестве того, что в современной терминологии именуется ценной бумагой, обеспеченной активами, сместилась с управления долгом на создание денежной массы. Без введения новых налогов французскому революционному государству отчаянно не хватало денег. Неудивительно, что дефицит бюджета стремительно рос. Казалось, что выход – печатание новых ассигнатов. При доле везения революционные власти могли бы дурачить людей, пока те продолжали верить, что ассигнаты обеспечены церковной землей.
Талейран противился использованию ассигнатов в качестве денег для оплаты повседневных расходов, но к этому моменту революция оказалась в руках радикалов, которых интересовало не погашение долгов короля, а финансирование и ведение идеологической войны. Люди, подобные Робеспьеру, не думали о процентной ставке. План Талейрана был пересмотрен, и революционеры отказались от обслуживания долга, сосредоточившись на использовании новых бумажных денег для финансирования текущих нужд. Инструмент, который изначально финансировал революцию, превратился в бумажки, печатаемые по желанию – просто чтобы уберечь самих революционеров от гильотины. Печатные станки загудели.
Война – плохое время для денег. К концу 1792 года революционная Франция стояла на пороге гиперинфляции. Чувствуя, что революция обостряется и становится опасно радикальной, Талейран ускользнул в Лондон как раз перед гильотинированием короля в январе 1793 года. По мере погружения страны в ожесточенную гражданскую войну инфляция достигала 12 % в месяц, а к 1795 году поднялась до 80 % в месяц[183].
Якобинское правительство попыталось обуздать эти инфляционные силы, введя контроль над ценами и доходами. На первый взгляд, в этом есть смысл. Если цены растут, вы пытаетесь контролировать их, установив верхний предел. Но зачем крестьянину, чьи издержки растут из-за инфляции, продавать товары по ограниченным ценам? Он явно потеряет деньги. Очевидно, что он предпочтет продавать товары на черном рынке, где получит справедливую – на его взгляд – цену. Вскоре поставки большинства товаров государству и на регламентированный рынок сошли на нет, а черный рынок расцвел. Ценовые потолки, введенные для сдерживания инфляции, привели к дефициту продовольствия, что еще сильнее подстегнуло инфляцию. Нет ничего более разрушительного для революции, нежели голод.
Не предвидя такую экономическую динамику, революционное правительство в сентябре 1793 года ввело Loi du Maximum général (Закон об общем максимуме), установив предельные цены на тридцать девять основных товаров, включая мясо, масло, соленую рыбу, пиво, сидр, уголь, дрова, свечи, масло, соль и мыло. Цены на эти товары не могли превышать цены 1790 года более чем на треть, а заработная плата устанавливалась на уровне 1790 года плюс 50 процентов. Закон встретили открытым мятежом, поскольку фиксированные цены не могли в достаточной степени компенсировать людям потери в условиях безудержной инфляции. Деньги снова разделили страну, а инфляция вела Францию к Террору.
Потолки цен вынуждали крестьян прятать урожай и стада, чтобы не продавать продукты себе в убыток. Предложение сократилось, что еще сильнее подстегнуло цены. Спекулянты придерживали запасы, и возник дефицит продовольствия. Чтобы искоренить накопительство, правительство начало поощрять доносы, а затем гильотинировало тех, кого признавало виновным. Робеспьер запустил машину Террора на полную мощность. Можно сказать, что в условиях нехватки продовольствия, доносов и обесцененной валюты гильотину смазывали подозрительные деньги, а не подозрительная политика. Власти публично казнили тысячи людей, подавив восстания в Бретани и Вандее в начальной стадии.
Самого Робеспьера гильотинировали в июле 1794 года, и эпоха Террора закончилась; однако печатные станки продолжали работать сверхурочно, чтобы платить солдатам и шпионам: к концу 1794 года общий объем выпущенных ассигнатов составлял 6 миллиардов ливров, к июлю 1795 года – 13,5 миллиарда, к декабрю 1795 года – 23,5 миллиарда, а к февралю 1796 года эта сумма выросла до 40 миллиардов ливров. Для сравнения: в 1789 году, когда Талейран предложил свою схему, общий ВВП Франции оценивался в 6,5 миллиарда ливров; иными словами, объем ничем не обеспеченных бумажных денег, напечатанных революционерами, в несколько раз превысил годовой доход страны. В действительности официальные данные занижали количество обращающихся бумажных денег из-за массовых подделок – даже французские тюремщики по сговору тайно передавали в камеры оборудование для печати фальшивых денег[184].
Бумажные деньги утратили всякое значение – точно так, как это произойдет в веймарской Германии много лет спустя. Когда деньги умирают, доверие и стабильность в обществе рушатся. Одно из многих психологических качеств денег заключается в том, что они упрощают наш сложный мир. Это организационная технология, которая навязывает дисциплину. Если деньги функционируют как следует, это значит, что ценам можно доверять. Цены содержат массу информации о ценности, дефиците и относительной стоимости. Помимо экономической функции, цены служат психологическими ориентирами. Деньги позволяют нам воспринимать эту информацию в виде достоверных чисел. Если у общества отобрать костыль в виде надежных денег, оно потеряет опору, и это осознавали враги Франции в Британии. Британские власти, напуганные идеями Французской революции, согласились бы на любые средства для ее уничтожения. Почему бы не деньги?
В 1793 году шотландскому писателю и инженеру с прекрасным именем Уильям Плейфэр[185] (который, кстати, создал первую в мире экономическую графику, используя линейные, столбчатые и круговые диаграммы для анализа экономических данных) пришла в голову идея организовать крупную фальшивомонетническую операцию. Плейфэр представил свой план министру внутренних дел Великобритании Генри Дандасу и с молчаливого согласия премьер-министра Уильяма Питта – младшего начал печатать французские деньги. (Как мы увидим в следующей главе, это не первый случай, когда Британия прибегала к грязным трюкам, чтобы подорвать иностранную валюту: в 1776–1780 годах она наводнила Америку поддельными континентальными долларами, временной валютой американских революционеров.) Как писал Плейфэр Дандасу, существует два способа бороться с революцией – военным путем или с помощью денег, и Плейфэр утверждал, что лучше уничтожать ассигнаты, чем проливать кровь людей[186].
За разворачивающейся во Франции денежной катастрофой Талейран наблюдал из Лондона. Но он не стал здесь задерживаться. Британские покровители, обеспокоенные местными антифранцузскими настроениями, убедили его покинуть Англию, и в 1794 году политик приехал в Соединенные Штаты с рекомендательным письмом от Анжелики Чёрч, свояченицы[187] революционера Александра Гамильтона. Гамильтон и Талейран стали верными друзьями. Гамильтон, как и Талейран, воспользовался валютной реформой для ускорения своей карьеры. Тесное общение с лидерами Американской революции нисколько не помешало Талейрану сделать следующий шаг: с триумфом возвратиться во Францию в 1797 году и занять пост при послереволюционном режиме Наполеона Бонапарта. Франция нуждалась в восстановлении отношений, и здесь британские и американские контакты дипломата были весьма полезны.
Удивительно, но в течение всего этого времени он оставался епископом, по крайней мере номинально[188]; однако многочисленные романы и дети поспособствовали тому, что по ходатайству Талейрана папа Пий VII вернул ему статус мирянина в 1802 году. Освободившись от связи с церковью, Талейран получил возможность служить светскому Бонапарту в качестве министра иностранных дел. Позже он покинет Бонапарта, вовремя переметнувшись на другую сторону и вернувшись к поддержке монархии. В течение бурного периода от революции 1789 года до 1830-х годов «хромой дьявол» служил Людовику XVI, различным режимам Французской революции, Наполеону, монарху восстановленной династии Бурбонов Людовику XVIII и Луи-Филиппу I Орлеанскому. В конце жизни в 1830–1834 годах Талейран занимал пост посла Франции в Соединенном Королевстве и сыграл большую роль в создании нового государства Бельгии – буферной зоны между Францией и ее континентальными врагами.
Его ассигнаты, хотя в конечном счете и обесценившиеся из-за чрезмерной эмиссии, дали финансовый толчок Французской революции. Если бы Талейран не конфисковал церковные земли и не распродал их, якобинцы вряд ли заручились бы критической массой народной поддержки. План Талейрана (как и план Ло ранее) преследовал цель освобождения Франции и ее гигантской экономики от тирании золота и серебра. Если бы революционеры позднее не испортили ассигнат, его можно было бы считать чудо-инструментом, который не только профинансировал революцию, но и обеспечил достаточно плавную передачу активов от одной политической силы к другой.
За последнее десятилетие XX века революции или массовые трансформации произошли во многих странах Центральной и Восточной Европы. Все они столкнулись с той же проблемой, которая некогда стояла перед Талейраном: как защитить деньги народа при смене режима? В 1990-х годах создание надежной валюты стало важнейшим элементом перехода от социализма к рынку в бывшей коммунистической Европе. Центральные банки получили от Международного валютного фонда крупные займы в долларах или другой твердой валюте, чтобы укрепить и поддержать курсы новых валют. Эти кредиты служили обеспечением для новых валют, еще не имевших собственной биографии, в странах, которые на практике использовали в качестве параллельных валют немецкую марку и доллар. Хотя США и их союзники поддерживали эту систему, даже при наличии такой глобальной финансовой архитектуры многие страны в переходный период пережили гиперинфляцию.
Подумайте о Талейране, который пытался осуществить нечто подобное во Франции. У него не было поддержки извне; более того, старые режимы Европы строили козни против его страны. С учетом этого нельзя недооценивать ранние достижения Епископа Денег. И одним из тех, кто оценил их, был коллега Талейрана в революционной Америке – Александр Гамильтон. Та же самая проблема – колоссальная экономика, связанная нехваткой денег, – мешала и американским революционерам. По крайней мере, так было до тех пор, пока Александр Гамильтон не разработал проект новой валюты, которая навсегда изменит наш мир: доллара США.