В 1697 году российский царь Петр I под видом обычного унтер-офицера прибыл в самый богатый город мира – Амстердам. Выстроенный на низменной местности город мог похвастаться элегантными зданиями, торговыми набережными и сетью оживленных каналов; этому частично способствовала процветающая биржа. Жизнь торгового города протекала под знаменем двух религий – протестантизма и коммерции. Амстердам охотно принимал инакомыслящих и религиозных беженцев, располагал крупнейшим торговым флотом в мире и превратился в сердце торговой империи, простиравшейся от Голландии до Кейптауна, Занзибара и Малакки. Цитаделью города, источником голландского могущества был порт с сотнями мачт, пронзавших небо.
Русские, особенно окруженные сушей московиты, мало что знали о море, однако Петр понимал, что мир меняется. Люди, которые хорошо знали море, разбирались и в торговле, и поэтому отрывались от других стран в коммерческих аспектах – сначала, в XVI веке, это была Португалия, а затем, к концу XVII века, – Нидерланды. Обе морские державы перекроили карту мира, прокладывая торговые маршруты, обе создавали торговые форпосты в важнейших точках Атлантического побережья Африки, вокруг мыса Доброй Надежды, в Индийском океане и восточнее, в Азии. Они обогнули земной шар, минуя османскую блокаду сухопутного Шелкового пути. Возвысившиеся к этому времени голландцы втянулись в глобальную посредническую игру: покупали дешево восточные товары – например, перец, корицу и другие специи – и продавали их дорого на Западе, складывая разницу в карман.
Россия отставала, и это не устраивало молодого царя Романова. Решив разгадать секреты успеха Голландии, Петр четыре месяца отработал на знаменитых верфях, где наблюдал и учился, впитывая все, что мог предложить Амстердам. Крупнейший в мире землевладелец приехал к крупнейшему в мире кораблестроителю, чтобы постичь азы ремесла. Он жил в крошечном деревянном домике ремесленника, где сам стелил себе постель, носил одежду голландского плотника и вел себя как местный житель. После окончания стажировки его начальник-кальвинист отметил, что он «хороший и искусный плотник»[161].
Пребывание в Амстердаме изменило не только жизнь правителя, но и ход истории России и всей Европы. При строительстве своей новой столицы царь взял за образец голландский город и даже использовал голландское название «Сант-Питер-Бурх»[162], а не русский эквивалент. Величайший город России подражал величайшему городу Европы: он возводился на болотах и формировался вокруг каналов. Пораженный коммерческим и культурным динамизмом космополитичного Амстердама, Петр пригласил иностранцев открывать лавки в Санкт-Петербурге.
Самодержавный владыка крупнейшей сухопутной империи в мире не ограничивался рамками условностей. По словам одного из его биографов[163], царь был человеком гигантского роста, много пил, беззастенчиво развратничал, а в свободное время, по слухам, любил производить вскрытия. Петр, привыкший быть начеку из-за угрозы предательства в своем окружении, поражался отсутствию приватности и беспечному отношению к безопасности, которые обнаружил в Голландии. Богатые русские закрывались в милитаризованных домах-крепостях; напротив, богатые голландские банкиры, купцы и юристы жили в домах с огромными прозрачными окнами на виду у простых людей. Это казалось царю чрезвычайно современным. Должно быть, видимая социальная близость различных классов, общавшихся друг с другом, беспокоила человека, которому принадлежало больше рабов, чем любому другому человеку в мире.
Западноевропейская изощренность и технологическое мастерство одновременно и впечатляли, и нервировали Петра – как и многих русских. Этот конфликт между восприятием Запада как маяка и угрозы долгое время был загадкой для русских мыслителей. На протяжении многих лет амбициозные российские лидеры регулярно берут на вооружение внешние проявления западного образа жизни, но при этом всячески избегают серьезных неудобств, которые несет западная либеральная политика. Вернувшись в Россию, Петр настоял на том, чтобы русская аристократия сбрила длинные бороды, переняла западную моду и вела себя как скромные, трудолюбивые голландские мещане, а не как бояре-крепостники. Однако те элементы голландского устройства, которые его не устраивали, например подчинение короля парламенту, остались на берегах Амстела.
Петр хотел получить плоды голландских денег – инновации, богатство, мощный флот, но при этом ему не особо нравились демократические и институциональные компромиссы, на которые шли голландские правящие круги ради их достижения. Ему не по душе были поощрение споров и люди, которые могут быть не во всем согласны; однако иногда одно без другого невозможно. Именно инакомыслие и творческий подход нередко лежат в основе великих торговых начинаний. Казалось, что голландская терпимость, голландское богатство и голландский финансовый гений шли рука об руку. Если учесть коммерческую энергию и ловкость в обращении с деньгами в Амстердаме XVII века, стоит ли удивляться, что любопытный российский монарх-новатор прибыл в голландскую столицу инкогнито, желая раскрыть секреты такого богатства? Голландия озадачивала. Каким образом маленькая страна процветала и обладала могуществом, в то время как огромная Россия прозябала в бедности? В русском мире правила сила, а величие власти заключалось в масштабе. Каким образом эта крошечная страна оказалась в центре европейской торговли? Какая алхимия сработала? Что бы ни пили голландцы, Петр тоже хотел это отведать.
Печатный станок породил спрос на бумагу, которую до этого использовали лишь духовенство и двор; большинство простых людей в Европе редко сталкивалось в повседневной жизни с бумагой или пергаментом. После Гутенберга ситуация изменилась. Людям потребовались письменные тексты – объявления, памфлеты, книги и тетради. Возникла целая новая технологическая цепочка, включающая заготовку древесины, измельчение, промывку, отбеливание, получение пульпы, растягивание и сушку. Где стояли печатные станки, там строились и бумажные фабрики. В новую эпоху исследований и открытий взлетел уровень грамотности. Если можно поставить под сомнение церковь и заменить установленную религию, то что еще можно пересмотреть? Если можно использовать бумагу для разжигающих памфлетов Реформации, то для чего еще ее можно использовать?
Своеобразную Реформацию предстояло претерпеть и деньгам во всех их формах. Эта глубокая переоценка сущности денег потребовала серьезных прыжков веры, и, возможно, самым изощренным из этих интеллектуальных прыжков стала идея, что бумажка может представлять ценность, намного превышающую ее внутреннюю стоимость. Мы видели различные формы денег: лидийское золото, греческое серебро, римские медь, серебро и золото, немецкое серебро и золотой флорин. Затем деньги приняли облик аккредитивов и немецких аннуитетов, но они всегда имели привязку к конкретным торговцам, купеческим банкам, муниципалитетам или физическим участкам земли; в каком-то смысле аккредитивы и аннуитеты обладали «памятью» – их можно было соотнести с определенным источником.
Вообразите себе кусок бумаги, олицетворяющий деньги, не имеющие никакой памяти, никакого следа – ничего, кроме веры в сами деньги и в учреждение, которое их печатает. Следующей итерацией оказалось массовое принятие бумажных денег: клочков бумаги, выпущенных центральным банком, которые нельзя связать ни с кем и ни с чем, за исключением надежности этого центрального банка-эмитента. Подобная эволюция денег требовала эволюции общества. Она требовала глубокого доверия людей, которые не знали друг друга. И именно к этому шли голландцы. Бумажные деньги оказались революционной главой в истории денег. С помощью государственного штампа и замысловатого дизайна простой листок бумаги волшебным образом превращался в деньги, законное платежное средство для покупки и продажи реальных вещей.
Как и печатное дело, бумажные деньги появились несколькими столетиями ранее в Китае. Изначально они, по крайней мере на бытовом уровне, происходили от квитанций ломбардов. Ломбарды превращали имущество в деньги. Люди в Китае отдавали в залог одежду или драгоценности, а ломбард выдавал расписку на сумму, соответствующую стоимости заложенных вещей. Этой квитанцией можно было расплатиться за товары в пределах указанной стоимости. Люди понимали, что в ломбарде можно получить деньги – он платежеспособен.
Во времена династии Сун (960–1279) бумага стала основным инструментом государственных денег, обслуживая все расчеты между казной и бюрократическим аппаратом. Эти деньги печатались на бумаге из коры шелковицы с использованием четырехцветных медных пластин – первая вещь, изготовленная по такой технологии, – и переходили из рук в руки, не смазываясь и не повреждаясь.
В Европе первые бумажные деньги, выпущенные центральным банком, появились в Великобритании в 1695 году после создания Банка Англии, однако этого не случилось бы без фундамента, заложенного в Амстердаме десятилетиями ранее. В 1609 году голландцы основали Виссельбанк[164] – централизованный банк, принадлежавший богатым купцам и действовавший на основании королевского указа. Почему именно голландцы оказались первыми? Это интересовало и Петра I.
Существует несколько причин возникновения Виссельбанка именно в Нидерландах. Маленькие государства ограничены тиранией географии. Когда внутренний рынок мал, единственным способом быстрого роста для маленьких стран становится развитие торговли, завоевание доли рынка в более крупных регионах. Как только небольшая открытая экономика вырывается за пределы своей географии и начинает вести внешнюю торговлю, она сталкивается с проблемой денег. Что делать с этими новыми средствами, текущими из-за границы? Если торгующее государство не будет управлять новыми деньгами, его собственный обменный курс вырастет, подорвав ту самую конкурентоспособность, которая и привела эти деньги в страну. (Сегодня с подобной проблемой сталкиваются небольшие успешные торговые страны, такие как Сингапур, Ирландия и Швейцария.) Денежная экономика в торговых странах – это искусство баланса.
Чем больше голландские купцы торговали за границей, тем больше денег появлялось в Амстердаме. В начале XVII века эти деньги поступали в виде различных монет – испанское и британское серебро, флорентийские флорины и так далее. Кроме того, привозили и слитки. Чем шире торговля, тем больше разных валют. Для гладкого функционирования голландской экономики требовалась единая валюта, стандартизированная каким-либо учреждением, и перед Виссельбанком поставили задачу изымать все эти разнообразные монеты и обменивать их на голландскую валюту – гульден, обеспеченный золотом из резервов банка, чтобы эти деньги могли использоваться в Нидерландах.
Еще одна из причин организации Виссельбанка – финансирование военного флота. Пусть голландцы, в отличие от других европейских колонизаторов, предпочитали устраивать отдельные торговые форпосты, а не завоевывать значительные территории, оружие сыграло существенную роль в расширении голландской торговли. Хотя много сказано о терпимости голландцев у себя в стране, свое процветание Нидерланды обеспечивали грабительской деятельностью за рубежом – в Африке и Азии. Государство занимало у купцов средства для финансирования растущего военного флота. В свою очередь, флот защищал торговые суда, возвращавшиеся с добычей в Голландию из Восточной Азии и Америки. По мере развития торговли увеличивалось количество кораблей, рос военный флот, и на его содержание требовалось все больше денег – но, разумеется, все это способствовало дальнейшему притоку капитала в Амстердам.
Крошечная страна и огромная торговая империя, Голландия превращалась в республику денег.
В конце 1580-х годов Нидерланды экспериментировали с долгосрочными облигациями, производя займы далеко в будущем для финансирования инвестиций сегодня, что давало стране преимущество перед конкурентами. Новые компании, финансируемые за счет акций, которые могли приобретать граждане, опирались на развивающуюся правовую систему, устанавливавшую правила торговли по всей Нидерландской империи. Голландцы грабили за границей, а дома стремились объединять ресурсы и предоставлять гражданам возможность инвестировать в колониальный проект. Они решили создать широкую базу инвесторов и первое в мире акционерное общество, по крайней мере для мелких торговцев. В 1602 году появилась Голландская Ост-Индская компания (VOC) – финансовый левиафан, который финансировался частным образом за счет множества акционеров. Ее прибыли были настолько велики, что VOC можно считать крупнейшей компанией в истории: по стоимости (при пересчете на валюту того времени) она превосходила даже Apple.
VOC играла настолько важную роль в жизни Амстердама, что в 1602 году правительство решило предоставить ей монополию на торговлю в Ост-Индии. Главным мотивом такого решения было снижение рисков. Голландские инвесторы вкладывали деньги в рейсы по принципу «все или ничего». При потере корабля терялось все. Зато если судно доходило до причала, прибыль оказывалась настолько огромной, что приносила инвесторам целое состояние. Но как оптимизировать этот риск? Предоставить компании монополию. Это означает, что риски делятся на всех акционеров; такой прием обеспечивает более устойчивый поток прибыли от опасного, но выгодного бизнеса.
Правительство фактически связало судьбу компании с государством, поощряя владение акциями и привлекая людей, которые в противном случае никогда не стали бы их покупать. Авантюрное предприятие давало возможность инвестировать; эти инвестиции приносили доход широким слоям населения, глубоко внедряя принципы финансового капитализма в национальную ментальность. Голландия двигалась к культуре акционерного капитала, где связующим звеном выступали деньги. Впервые в истории.
Архитектурный ландшафт Амстердама развивался совсем не так, как можно было бы ожидать от самого богатого города в мире. Никаких широких проспектов, помпезных площадей для имперских шествий и огромных аристократических вилл – столица, несмотря на благосостояние, отличалась общественной скромностью. Вдоль берегов каналов голландцы строили примыкающие друг к другу здания, к которым причаливали суда, выгружавшие товары со всего мира. Эти узкие купеческие дома устраивались следующим образом: внизу склады, на первом этаже лавки, наверху контора и жилые помещения. Амстердамские бюргеры позаимствовали эту модель у флорентийских предпринимателей-демократов.
Амстердам превратился в то, чем некогда была Флоренция. Флоренция XV века – магнит для любознательных, которых привлекал город, где правила не жесткая феодальная сословная система, а более уравнительный и доступный механизм – деньги. В начале XVII века амбициозные люди со всей Европы стремились в Амстердам, чтобы сколотить состояние. В нетерпимом и жестоком мире Амстердам радушно принимал изгнанных из Испании и Португалии евреев-сефардов, которые принесли с собой коммерческие умения, финансовую смекалку и знание торговых маршрутов Средиземноморья и Северной Африки. Позже в Нидерландах нашли себе прибежище французские протестанты-гугеноты, поделившиеся с голландцами своим опытом банковского дела. На протяжении многих лет эти кальвинисты выполняли функции банкиров французской короны, они обучались банковскому делу на ярмарках Лиона и Авиньона, заимствуя ноу-хау у своих духовных кузенов – женевских кальвинистов. Гугенотом был первый управляющий Банком Англии Джон Хублон, а в некоторых банках, например аристократическом Cazenove, их наследие заметно в лондонском Сити даже сегодня[165]. Кстати, именно тогда, в конце XVII века, в английский язык вошло слово refuge, «беженец», которое восходит к французскому слову réfugié, которым именовали гугенотов, бежавших из Франции.
О голландском экономическом чуде говорила вся Европа. Страна торговала древесиной из Скандинавии, сахаром из Вест-Индии, мехами из французской Канады, табаком из британских колоний в Северной Америке, а также корицей, перцем, имбирем и шелком с Калимантана. К концу XVI века, через сто лет после появления Колумба в Америке, болезни и насилие колонизаторов настолько сократили коренное население Латинской Америки, что испанцам стало некого порабощать. Голландия, активно участвовавшая в трансатлантической работорговле, продавала африканцев испанцам. Проявляя толерантность у себя дома, голландцы предпочитали закрывать глаза на то, что творилось в океане. Они успевали везде. Дух коммерции ощущался повсюду, и в каком-то смысле Голландия – это не страна, в которой действовала транснациональная компания (Ост-Индская), а наоборот, транснациональная компания, к которой прилагалась страна. Представьте себе корпорацию с частной армией, и вы поймете суть.
Но существовало еще кое-что – то, что Петр I пытался понять. Но это ускользало от него, потому что суть была не физической, а социологической. Фактически это была идея. Эта идея отражала взгляды голландцев и иммигрантов на себя и на свои перспективы. По мере того как деньги проникали в голландское общество, они меняли представление голландцев о будущем. Например, в Нидерландах придумали концепцию бессрочной облигации. Это заем, по которому капитал никогда не возвращается. Покупая бессрочные облигации, кредитор теряет право единовременно вернуть когда-то вложенные деньги, зато получает пожизненно стабильный доход. Можете ли вы представить, насколько сильным должно быть доверие к деньгам в обществе, чтобы люди соглашались на кредит, который, как они знают, никогда не будет возвращен, и при этом считали такую схему разумной формой сбережений? Это немыслимая абстракция. В этом и заключается магия денег: понятия, которые кажутся фантастическими, становятся обыденными.
Чтобы общество с готовностью финансировало проекты за счет денег, которые никогда не возвратятся, в его системе убеждений должно что-то измениться. Во Флоренции эпохи Возрождения согласиться на заем с условием, что капитал никогда не возвратят, могли только опытные купцы, имевшие сложную сеть коллег-торговцев. А вот в Нидерландах начала XVII века самые обычные муниципалитеты возводили дамбы и морские укрепления, финансируя строительство за счет бессрочных займов у населения, которое использовало эти облигации в качестве инструмента сбережений. Уровень финансового доверия, что установился в голландском обществе, заставляет предположить, что те коммерческие черты, о которых мы говорили в предыдущих главах, – вера в торговые инновации, готовность к риску, понимание финансов, – проникли в самые глубины общества.
Такие коммерческие или буржуазные ценности отражают переход общества от командно-административной экономики «сверху вниз» к горизонтальной сетевой экономике. У голландцев не было никаких материальных преимуществ: ни месторождений угля или железа (в отличие от Британии); ни лесов в промышленных масштабах (в отличие от Скандинавии); ни выгодного положения (в отличие от средневековой Италии); ни обширных заморских территорий (в отличие от имперской Испании). Голландия не располагала многочисленным населением, как Франция, или огромной территорией, как Россия. По сути, ее территория была самой маленькой в Европе, причем большая ее часть затапливалась. Однако у голландцев имелась идея: массовое участие в коммерческой деятельности, поддерживаемое гибкой финансовой системой, которая позволяла извлекать из денег максимум.
Люди не стали бы покупать бессрочные облигации, если бы не верили в успешное будущее. Благодаря вере в будущее люди полагали, что могут изменить собственную судьбу. Чтобы обеспечить вертикальную социальную мобильность, общество должно было облагородить коммерческие усилия, обеспечивая маленькому человеку определенное достоинство и поощряя мечты о большем. Зачем идти на коммерческий риск, если в обществе превалирует уничижительное и насмешливое отношение к таким начинаниям? Такое презрительное отношение – обычная позиция аристократии. Однако под влиянием денежной культуры голландский менталитет изменился.
Петр I не смог уловить эту важнейшую связь между личной свободой, достоинством торговли и динамичной инновационной сетевой экономикой. У голландцев не было природных ресурсов, кроме самого мощного, находящегося у нас между ушами: свободного и пытливого ума. Без этой человеческой энергии невозможен устойчивый экономический рост, потому что не будет постоянных инноваций.
Эксперименты в коммерции нередко идут рука об руку с экспериментами в искусстве. Пока голландские купцы расширяли торговые горизонты, художники закладывали основы золотого века голландской живописи. Портреты Рембрандта и других мастеров, в отличие от более ранних пышных итальянских портретов, отличались строгостью и отсутствием роскоши, отражая предпочтение голландцев не выставлять благосостояние напоказ. Но это не значит, что голландцы не демонстрировали свой статус. Например, многие заказчики на картинах облачены в черные одежды; это выглядит скромно, пока вы не узнаете, что в то время черный краситель был самым дорогим. Голландский ум раздвигал границы, отвергая старое и принимая новое во всех его проявлениях. Бессрочная облигация и картина Вермеера родом из одного источника – человеческого воображения.
Голландцы дали новый импульс денежной системе, создав в 1610 году свой фондовый рынок, Новую биржу. К 1620-м годам в стране уже постоянно использовались многие современные финансовые инструменты, в том числе фьючерсные рынки для ставок на возможные результаты далекого будущего, маржинальное финансирование с использованием интуиции, а также покупка и продажа опционов, позволяющих играть на успех или катастрофу. В Амстердаме начала 1600-х годов можно было оценить в деньгах почти любую возможную комбинацию будущих событий. Стоит ли удивляться, что голландцы потеряли голову?
По мере того как все больше капитала искало в Нидерландах надежную гавань и источник возможностей, процентные ставки падали, цены на жилье повышались, а акции компаний (даже не приносящих прибыли) стремительно дорожали. Голландцы начала XVII века называли это явление windhandel, что буквально означает «торговля ветром». Деньги были невидимы. Спекуляция-windhandel приносила бумажную прибыль, богатство росло, а с ним росло и стремление людей к риску. За период с 1630 по 1639 год акции Голландской Ост-Индской компании поднялись в цене более чем в два раза, а фондовый индекс в Амстердаме взлетел с 229 в 1630 году до 500 к 1640 году. Все рынки росли. Торговцы и инвесторы, обогатившиеся на недвижимости, вкладывали гульдены в акции, в том числе в акции VOC. Порой именно в лучшие времена принимаются худшие инвестиционные решения. Царили эйфория и легкомыслие. Каждый новый успех порождал новые слухи, а истории о больших состояниях соблазняли людей вкладываться в растущий рынок. Разбогатеть никогда не было так просто, а когда люди богатеют, им хочется рассказать об этом другим.
С хорошими слухами трудно бороться. Они могут быть невинными и опасными – и большинство людей их любят. Как заметил Аристотель, человек – это социальное животное. Мы недооцениваем влияние слухов на экономику и финансы, особенно когда толпа разгорячена сплетнями и страхом упустить выгоду. Экономический цикл – не что иное, как коллективное выражение человеческой природы, мечущейся между оптимизмом и пессимизмом. Мы вместе радуемся и вместе впадаем в депрессию. Ключевым является слово «вместе».
Мне нравится использовать термин «экономика слухов», чтобы описать, как реагируют цены активов, когда мы, социальные животные, откликаемся на новую информацию и передаем ее дальше, заражая своим настроением других. Классическая экономика, которую преподают студентам по всему миру, предполагает, что люди рациональны и не подвержены эмоциям или слухам, когда дело доходит до принятия решений в денежных вопросах. Но вам когда-нибудь встречался такой человек? Глупо считать прекрасно несовершенные человеческие создания, которыми мы являемся, рациональными существами и игнорировать роль нашего настроения. Финансовые закономерности повторяются на протяжении всей истории в чередующихся циклах подъемов и спадов – в основном потому, что деньги социальны. Спекуляция – это наивысшее проявление социальной сущности денег: она объединяет людей, которые в противном случае, возможно, не знали бы друг друга или не имели ничего общего, кроме конкретного совместного проекта – проекта по зарабатыванию легких денег. Поддавшись азарту легких денег, мы склонны становиться «импульсными» инвесторами, плывущими по течению, а не «стоимостными» инвесторами, идущими против[166]. Большинство из нас ведет себя как стадо.
В толпе законы экономики начинают колебаться. Классическая экономика утверждает, что, когда цены растут, спрос падает. Так ли это? Точнее было бы сказать, что, когда растут некоторые цены (например, цены на определенные активы), люди, владеющие этими активами, ощущают себя богатыми и говорят об этом. Услышав подобные слухи, потенциальный покупатель начинает паниковать: он видит сигнал роста цен. Полагая, что сегодняшняя цена – это выгодно, а если он подождет, то завтра стоимость окажется выше, он покупает сегодня. Рост цен порождает дальнейший рост цен, стимулируя спрос. Так что один из фундаментальных законов экономики оказывается вовсе не законом.
Второй фундаментальный закон утверждает, что при росте цен увеличивается предложение. Но всегда ли это справедливо? На растущем рынке потенциальный продавец начинает сомневаться. Он считает, что из-за роста цен продавать сейчас – это безумие, ведь можно продать в следующем году и заработать больше. Он делится этим соображением со своими друзьями, и все они откладывают продажу в надежде на более высокую цену в будущем. Рост цен не всегда приводит к росту предложения; на самом деле он может привести даже к сокращению предложения, в результате чего цена взлетает до небес, после чего наступает крах. Классическая экономическая теория говорит нам, что цена – это некий механический инструмент, сигнализирующий о стерильном «равновесии» между спросом и предложением, при котором экономика стабильна. Так думать о ценах могут только экономисты-теоретики. В реальном мире растущие цены – это финансовые афродизиаки. Они обещают нам прибыль (по крайней мере, на бумаге) и затягивают на рынки, побуждая к азартным играм с завтрашним днем, что противоречит идее стабильности. Для экономистов цена – это всего лишь число; для обычных людей цена – это чувство.
В конце XVI века посол Османской империи привез в Амстердам тюльпаны (название связано со словом «тюрбан» из-за характерной формы цветка). Самый экзотический цветок той эпохи вызвал интерес у садоводов и ботаников. Каждую весну в окнах над каналом Херенграхт – своеобразных витринах тщеславия амстердамского высшего общества – появлялись прекрасные цветочные композиции.
Если общество активно занимается спекуляциями, «торгуя ветром», почему бы не рискнуть и не поставить на будущую цену луковиц тюльпанов? При постоянном росте цен луковицы, посаженные сегодня, принесут прибыль. Луковицы были дешевле акций и домов, что позволяло ввязаться в азартную игру даже мелким инвесторам. В течение примерно десяти лет цены на тюльпаны неуклонно росли. Благодаря глубине и развитости голландских рынков капитала тюльпановые контракты стали частью повседневных сделок. Торговец мог заплатить за товары тюльпановым контрактом, а затем, когда весной появлялись цветы, обналичить его и вернуть заем за счет вырученных средств – обычный современный способ использования залога. Нам это может казаться естественным делом, но космополитичные голландцы торговали долговыми обязательствами, обеспеченными тюльпанами, в те времена, когда большинство европейцев не выезжали за пределы своей деревни.
Поначалу этот рынок объединял голландских цветоводов или зажиточных любителей-коллекционеров луковиц. Однако к концу 1634 года харлемские торговцы цветами заметили новых участников, торгующих луковицами; некоторые из них приезжали даже из Парижа[167]. Рассказы о легком заработке на торговле тюльпанами привлекли внимание спекулянтов. Летом и осенью 1636 года началась «тюльпаномания» – Tulpenwoerde. По мере того как цены росли, профессионалы выходили из игры, оставляя рынок тюльпанов неопытным, но полным энтузиазма массам. Крупные амстердамские купцы, предпочитавшие иметь дело с векселями, шикарными домами в городе и банкнотами, обеспеченными центральным банком, наблюдали за разворачивающимся сумасшествием со стороны. В игру вовлекались все новые люди, и брокеры начали принимать в качестве залога натуральную оплату. Сохранились документы, указывающие, что в качестве обеспечения для определенного количества луковиц использовались коровы, участки земли, картины, дюжина овец, бочки вина, серебряный кубок и 1000 фунтов сыра[168]. Голландия закладывала свое реальное богатство под эфемерную перспективу заработать на горстке луковиц.
Зимой 1636 года, когда средняя годовая зарплата составляла от 200 до 400 гульденов, а средний городской дом стоил 300 гульденов, обычная второсортная луковица, до начала бума тянувшая всего на 25 гульденов, оценивалась уже в 220. Более редкий тюльпан Generalissimo («Генералиссимус»), который в начале 1636 года обходился в 95 гульденов, через год продавался по цене 900 гульденов. Самый же редкий тюльпан Semper Augustus («Август навсегда») стоил 6000 гульденов – в двадцать с лишним раз больше средней годовой зарплаты[169].
В процессе завязли тысячи спекулянтов; таверны были переполнены людьми, объединявшими свои средства и закладывавшими имущество ради новых вложений. Лихорадочное возбуждение толпы, подстегиваемое рассказами о нажитых состояниях, подпитывало безумие вплоть до 3 февраля 1637 года, когда жажда покупать сменилась паническим настроением продавать. Последовали массовые банкротства. Стадо перешло от жадности к страху, от эйфории к панике, и цена – тот сигнал, который вел людей вверх, – теперь разрушала их мечты при падении.
Тюльпаномания – поистине народное явление в том смысле, что она затронула обычных людей и мелких торговцев. Финансовая элита – амстердамские банкиры и крупные международные купцы – на этот раз осталась в стороне, не испачкав свои руки, – в отличие от многих будущих финансовых бумов и крахов. Важно отметить, что, поскольку все залоги были реальными, а не покрывались долгами, голландская экономика испытала разовый кратковременный шок, избежав затяжного кризиса. Как мы увидим позже, иначе обстоит дело, когда бум финансируется за счет кредитов. После потрясения, вызванного обрушением цен на тюльпаны, голландская экономика быстро восстановилась.
Голландия продолжала торговать и лидировать в мире в области финансов. Петру I, приехавшему под чужим именем, многому предстояло научиться. После того как голландская армия вторглась в Англию в 1688 году, многие финансовые хитрости Амстердама перекочевали через Северное море в Лондон. Голландские банкиры и финансисты последовали за королем Вильгельмом Оранским в Англию, оплодотворив Лондон амстердамской денежной ДНК. Голландия стала первой страной, где повсеместно наблюдалось явление, которое сегодня мы бы назвали возвышением финансовой буржуазии – класса, умение которого обращаться с деньгами позволило этой крошечной республике мобилизовать собственные ресурсы и ресурсы всего мира до такой степени, что Амстердам превратился в богатейший город в мире, а Голландия сумела организовать государственный переворот в гораздо более крупном соседнем государстве[170].
Одним из новшеств, попавших тогда из Амстердама в Лондон, стал централизованный торговый банк, напоминающий Виссельбанк. С учреждением Банка Англии с 1694 года начался выпуск бумажных денег, что привело к формированию развитых рынков капитала, бессрочных облигаций, зарегистрированных на бирже компаний, которые могли привлекать акционерный капитал от инвесторов, и компаний с ограниченной ответственностью, позволявших объединять риски, необходимые для финансирования зарубежной торговой экспансии Великобритании.
Постоянные денежные инновации двигали Нидерланды вперед – начиная с создания Голландской Ост-Индской компании в 1602 году и заканчивая переворотом в Великобритании, известным как Славная революция. Голландцы XVII века умели обращаться с деньгами и изобрели многие финансовые инструменты, которыми мы пользуемся и сегодня. Страна, которая с таким воодушевлением приняла протестантское учение Лютера, столь же быстро поверила, что листок бумаги с указанием цены акции обладает реальной ценностью; но для закрепления этой идеи требовался сдвиг в мышлении.
В то время как денежный век Нидерландов показал, чего можно достичь с помощью денег и торговли, тюльпаномания продемонстрировала безумие толпы, подхлестываемой деньгами. И хотя масштабная арбитражная торговля – покупка товаров по всему миру дешево и продажа их в Европе дорого – обогатила амстердамских купцов, она дорого обошлась колонизированным народам всего мира. Это сохранялось на протяжении следующих веков. Погоня за деньгами, ставшая освобождением для одних, обернулась порабощением, насилием и унижением для миллионов других. Технология, обеспечившая путь человеческому прогрессу и инновациям, одновременно способствовала террору и страданиям. И снова история денег – это история нас самих, хорошо это или плохо.