Иоганн Гутенберг умел препираться. Многие его конфликты заканчивались в суде, и нам остались свидетельства о талантливом авантюристе, регулярно проходившем по краю. Гутенберг ссорился с кредиторами, партнерами, бывшими работниками и отцами потенциальных невест. Он вступал в конфликты из-за денег, паев, обещаний, патентов и женщин – точнее, из-за своих легкомысленных отношений с ними. Обычно нам не рассказывают о Гутенберге-прохвосте, но некоторые факты заставляют предположить, что он был тем еще проходимцем и негодяем. Яркий документальный след из исков и встречных исков рисует живой портрет предпринимателя-афериста, игравшего с судьбой в Европе XV века.
Гутенберг не вылезал из долгов, имея сомнительный кредитный рейтинг и постоянные проблемы с деньгами. Будучи амбициозным ювелиром, он нуждался в деньгах, но не сумел выплатить долги, запятнав свою репутацию на улицах, в тавернах и переулках Майнца. Тот факт, что он отказался от обещания жениться в Страсбурге (из-за чего его преследовал отец невесты), говорит, что наш герой не чурался сжигать за собой мосты – один или пять. Ординарным человеком Иоганн точно не был. С точки зрения оценки рисков Гутенберг, скажем так, не обладал рейтингом ААА, а скорее являлся ходячей мусорной облигацией[145]. Однако он понимал, что рядом с Богом можно заработать, и если найти способ пристроиться к церковной кормушке, то его дела наладятся.
В то время, когда итальянские банкиры-торговцы создавали свою денежную машину, в скучном немецком захолустье деньги все еще находились в руках тех, кто носил остроконечные капюшоны и воскурял благовония. Однако с церковными богатствами молодой Гутенберг мог соприкоснуться лишь на обочине религиозного рынка – при торговле дешевыми безделушками. Мы видим, что в начале 1430-х годов он пытался продавать паломникам «освященные» зеркала в городе Ахен. И сегодня существуют люди, зарабатывающие продажей мерча на общественных праздниках, и они могут подтвердить, что разница между прибыльным торговым днем и коммерческой катастрофой часто определяется погодой. К несчастью для Иоганна, в день праздника в 1432 году небеса разверзлись, праздник отменили, а Гутенберг остался с непроданным – и, что еще хуже, с неликвидным – товаром, а также с кучей счетов, не говоря уже о непогашенных кредитах.
Двадцативосьмилетний Иоганн не имел работы и по уши увяз в долгах. Ему требовалось нечто получше, нежели впаривать покупателям поддельные святые зеркала. Он уже знал, что такое розничная торговля, и в следующий раз собирался выйти на более высокий уровень. У Гутенберга имелась революционная идея: несмотря на плачевное состояние своих финансов, он работал над изобретением, которое должно было навсегда перевернуть бизнес писцов, нотариусов и монахов. Он полагал, что в ближайшей перспективе его приспособление принесет пользу доминирующему финансовому институту того времени – церкви. Он и представить себе не мог, насколько важным окажется его печатный станок. Однако в тот момент молодой Гутенберг нуждался в деньгах, чтобы осуществить свой план – стать главным печатником архиепископа Майнца.
К счастью для Гутенберга, в торговой Германии XV века хватало аннуитетов[146], посредников и ростовщиков. Финансовые инновации разожгли аппетит к риску, а денег было достаточно. Германия представляла собой лоскутное одеяло из королевств и торговых городов, и везде чеканились собственные монеты. Когда в обращении находится множество различных валют, а официальный обменный курс отсутствует, открываются возможности для арбитража[147]. Церковь запрещала ростовщичество, но на торговых ярмарках ушлые купцы использовали отсутствие точных курсов, чтобы брать проценты с займов без ведома церкви. Такие колебания курсов стимулировали торговлю по всей Германии.
Столетняя война между Францией и Англией (1337–1453) передвинула средиземноморскую торговлю восточнее. Проблемы Франции и Англии оказались благоприятной возможностью для Германии. Итальянская торговля переместилась с Роны, протекавшей через охваченную войной Францию, на Рейн, который проходил по мирной Германии. Крупные геостратегические потрясения привели к тому, что Италия утратила свое географическое преимущество. Приход османов к власти закрыл Шелковый путь, вынудив европейских христиан искать другой путь в Индию; торговый маршрут через Средиземноморье превратился в тупик. Колумб пересек Атлантический океан, открыв Новый Свет, а Васко да Гама достиг Индии, обогнув Африку; в результате фокус морской торговли Европы сместился со Средиземноморья в Атлантику.
В этом новом мире процветали такие страны, как Португалия, Испания, Нидерланды и, позднее, Британия. Доступ к рынкам золота в Западной Африке и расширение добычи на Балканах привели к увеличению количества драгоценных металлов в Европе; по оценкам, в середине XV века производство серебра в Саксонии, Богемии и Венгрии увеличилось в пять раз. Одновременно в чешских землях, Польше и Венгрии появились новые державы, и на всем протяжении от ганзейской Балтики до сельскохозяйственного Дуная финансовая ось Европы сместилась от Средиземноморья в сторону центральных земель и новой германской экономики.
В то время как эти события трансформировали экономическую географию Европы, инновации в области денег меняли восприятие времени у европейцев. Большинство людей в Средние века не имело потребностей в долгосрочном финансировании. Их волновали голод, погода, неурожай, чума и Бог; они не могли позволить себе роскошь смотреть дальше ближайшего урожая. Для них не существовало самого понятия долгосрочной перспективы. А вот для местного землевладельца долгосрочная перспектива была вполне реальной, и будущее стоило инвестиций. Даже сегодня одно из ключевых различий между богатыми и бедными – это временные горизонты: у богатых людей они дальше. Если вас не волнует вопрос, как оплатить сегодняшний счет, то у вас есть возможность планировать завтрашний день – скажем, поступление в университет или карьеру. Вы можете подождать, пока окупятся инвестиции. Богатство позволяет строить будущее, а бедность лишает такой возможности. Так было в конце XIV и начале XV веков, так происходит и сегодня.
Основным источником богатства преимущественно аграрной европейской экономики оставалось земледелие и налоги, взимаемые с него. Экономика Средневековья, несмотря на зарождающееся торговое сословие, все еще ориентировалась в основном на аристократов и церковников, выжимающих деньги из крестьян. Ежегодная десятина или арендная плата обеспечивала стабильный доход, который составлял основу большинства доиндустриальных финансов. Земля была основанием. Однако земля неликвидна, а алхимическая сила денег частично заключается в способности превращать инертное богатство в ликвидный доход. Римляне решали эту проблему, закладывая землю. Немцы собирались экспериментировать с продуктом, который до сих пор с нами, – ипотекой (кредитом под недвижимость); английское название ипотеки mortgage восходит к французскому слову mort – «мертвый».
Богатым землевладельцам средневековой Германии требовались деньги. Они закладывали свои участки ростовщику – как правило, монастырю; взяв такой залог, монахи (часть денег бравшие из ящика для пожертвований) выдавали аристократу нужную сумму. За удовольствие воспользоваться этими деньгами землевладелец платил монастырю процент. В монастырь шел доход с земли – та арендная плата, что взималась с крестьян. По истечении срока займа монастырь ожидал возврата долга. Поскольку аристократы печально известны неумением обращаться с чужими деньгами, регулярно случались неплатежи. В этом случае кредитор получал право собственности и таким образом приобретал землю. (Как вы думаете, почему католическая церковь стала одним из крупнейших землевладельцев в мире?) Таким образом, в договор закладывалась своеобразная «смерть» при неплатеже, отсюда и слово mortgage – «смертельный залог». Однако это не решало проблему с ликвидностью, она просто переходила к заимодавцу – монастырю. Хотя земля имела ценность, она не была ликвидной собственностью, да и зачем монастырю, которому нужны наличные деньги на свечи, соль и прочее, еще больше территории?
Но может быть, существует другой способ? Вместо того чтобы отдавать в залог монастырю все поместье целиком, аристократы могли бы закладывать небольшие участки своей земли другим людям, а монастырь выступал бы в роли посредника? Таким образом, монастырь не оставался с обременением, но все равно получал плату, а аристократ освобождался от церкви, занимая деньги у множества более мелких кредиторов. В каком-то смысле церковь и землевладелец освобождались друг от друга, находя альтернативных кредиторов в лице зажиточных крестьян, ремесленников или мастеров, у которых под матрасом скопилась небольшая сумма денег, которую можно было бы использовать для получения процентов по займу. Если аристократ распределяет риск между многими кредиторами, то общая процентная ставка может оказаться ниже, но мелкий кредитор все равно получает определенный доход в виде процентов. Так родилась ежегодная рента (аннуитет). Пока урожай был хорошим, а аристократ не вел себя безрассудно, система работала хорошо. И даже если он оказывался прожигателем жизни, можно было предусмотреть небольшой риск неплатежа, чтобы кредитор все равно получил свои деньги обратно – ведь земля все еще приносила доход.
Если есть уверенность, что в большинстве случаев аннуитеты выплачиваются, то ими можно торговать, использовать для погашения долгов и передавать детям в качестве наследства. Ремесленник, скопивший немного денег, мог купить аннуитет, чтобы обеспечить себе поток дохода в будущем, обещание будущих прибылей от земли, в то время как аристократ получал деньги. Аннуитеты сделали неликвидную землю ликвидной. Признаком успеха немецких финансов является резкое падение процентных ставок на протяжении всего XIV века – с 12 до 6 процентов годовых.
Когда стоимость займа падает, очевидно, что количество займов возрастает, а это ведет к взрывному росту торговли аннуитетами и росту кредитов в целом. Чем больше аннуитетов, тем ликвиднее рынок, тем привлекательнее эти кредиты для вкладчиков и тем больше денег доступно для заемщиков. Вдохновившись успехом аннуитетов, основанных на сельском хозяйстве, немецкие города ввели еще один продукт – муниципальные финансы: города занимали у своих жителей для финансирования общественной инфраструктуры. Муниципальные облигации, которые города выпускали для этих кредиторов, в конечном счете превратились в предмет торговли, поскольку они обеспечивали поток доходов. В Германии наступала эпоха легких денег – время ликвидности, – и она сулила Гутенбергу немалую выгоду.
Хотя мир знает Гутенберга по его Библии, сначала он пытался заработать на менее возвышенной, хотя и вполне прибыльной деятельности: бизнесе по спасению немецких душ. Зарождающаяся городская Германия, управляемая алчной церковью, оставалась во власти веры и суеверий. Средневековая церковь продолжала быть главной машиной по выкачиванию денег. Когда речь идет о наживе, ни один монарх или купец и близко не стоял с монастырем. У церкви имелось уникальное преимущество: ее история давала ей лицензию на производство денег, но не напрямую, а косвенно – превращая веру в деньги путем пожертвований. Церковь получала ежегодную десятину, а когда сталкивалась с проблемой нехватки средств, она могла обращаться к населению дополнительно – ему некуда было деваться.
Помимо сбора денег, у церкви имелся еще один непревзойденный трюк, приносивший доход; и он не ускользнул от внимания ловкача Гутенберга. В чуде превращения вина в воду церковь обещала спасти вашу душу за небольшую плату. Трансформация рая в деньги – весьма интересный фокус. Трудно представить себе более тонкое вымогательство. Сделка была простой. Любой мог купить индульгенцию – «письмо о прощении» для умершего или умирающего родственника, где подтверждалось, что его грехи простятся независимо от его поведения на земле – что позволит душе избежать ада. Эта практика обеспечивала церкви постоянный приток денег. Родственники умерших или находящихся при смерти людей платили в надежде на прямой пропуск в Царство Небесное. Представьте, что вы только что прочитали «Ад» Данте (который появился столетием раньше). Разумеется, вы будете готовы на все, лишь бы избежать девяти кругов ада с их мерзостью и скверной.
Продажа индульгенций превращала грешников в источник наличных. Что может быть выгоднее, нежели использование безусловной любви членов семьи для спасения души умершего? Для церкви, набитой ленивыми монахами и прочими прихлебателями, продажа индульгенций стала золотой жилой – все равно что собственный монетный двор в стенах монастыря. В XXI веке потомком этих индульгенций в католическом мире является Mass Card – открытка с мессой. Такие открытки принято присылать или приносить на похороны: благочестивые скорбящие покупают открытку, а выпустившая ее церковь берется отслужить мессу за умершего. Они украшали каминную полку в нашем доме, когда умер мой отец. Каждая открытка – платеж, который живые люди делают в пользу церкви в надежде обеспечить безопасный путь для души верующего.
Потенциальное узкое место для подобного потока денег – процесс написания индульгенций. Как и тысячелетием ранее, в начале XV века для появления текста требовался пергамент (то есть убой животного) и дорогостоящие услуги писца. Подобная затратная система нуждалась в скотобойнях, каллиграфах и организации сложного производственного процесса. Более эффективная система могла принести церкви больше денег. У Гутенберга появился шанс. С помощью своего печатного станка он собирался захватить рынок изготовления индульгенций и при этом обогатить себя и своего покровителя, архиепископа Майнца (к этой теме мы еще вернемся в конце нашего повествования).
Обученный ювелирному делу Иоганн убедил архиепископа, что простейший печатный станок может быстро приносить деньги, производя больше индульгенций, чем педантичный монах с неторопливым пером. Подобно итальянским банкирам, благодаря системе частичного резервирования выдававшим в долг суммы, в несколько раз превосходящие исходный вклад, Гутенберг мог с помощью станка выдавать куда больше индульгенций, нежели медленно работающий писец. Проявив чутье продавца и знание человеческой психологии, Иоганн изготавливал типовые индульгенции, в которых мудро оставлял много места для подписи хвастливых плательщиков, чтобы они могли подчеркнуть свою щедрость. Гутенберг понимал, что людьми двигает не столько желание спасти душу, сколько стремление выглядеть самыми щедрыми жертвователями в глазах общества.
Индульгенции были лишь началом. Гутенберг положил глаз на Библию. В отличие от обычных индульгенций, которые покупали люди со скромными средствами, Священное Писание могли приобрести только богачи; они жертвовали рукописные книги монастырям в обмен на молитвы за душу щедрого дарителя. Торговля индульгенциями – мелочь по сравнению с продажей Священного Писания. Гутенберг планировал производить на печатном станке не обычные Библии. Чем роскошнее книга, тем выше цена – Гутенберг занялся этим делом не ради Бога, а ради денег. Удача нужна всем, даже самым напористым дельцам, и в 1453 году Гутенбергу повезло.
Папа Пий II был своеобразным человеком – кутилой, бабником и выпивохой. У него имелось как минимум двое детей, один из которых появился в Шотландии после деловой поездки. Хотя понтифик поклялся никогда не возвращаться в это «место, куда не заглядывает зимнее солнце»[148], его полугодовое пребывание в Шотландии оказалось продуктивным (и репродуктивным). Это грозило перейти в привычку: несколько лет спустя во Франции родился второй ребенок – результат еще одной зарубежной поездки нашего энергичного молодого священнослужителя. Понтифик не только интересовался дамами, но также мнил себя даровитым автором неприличных комедий. Он – единственный папа, которого можно считать одновременно автором эротических романов, а его «Новелла о двух влюбленных» – не та вещь, которую ожидаешь от священнослужителя.
Несмотря на свои плотские слабости, папа Пий оказался ярким литератором своего времени и установил сильную папскую власть. Он никогда не позволял своему распутству доминировать над догматической публичной позицией, поддерживал Крестовые походы и отстаивал примат папства над дерзкими архиепископами. Ему даже удалось заключить союз с другим образчиком добродетели, Владом Цепешем, чтобы защитить христианские Восточные Балканы от османов-мусульман. Что такое несколько голов на пиках, когда на кону стоит европейская цивилизация? Когда Пий не заключал союзы со своим старым приятелем графом Дракулой, он писал, напрягая глаза при свечах, – папа работал над «Комментариями», 13-томным дневником, летописью его жизни и эпохи.
Как и любой уважающий себя понтифик, Пий питал слабость к роскоши, наслаждаясь изысканными винами, картинами и архитектурой. Когда республиканская Флоренция и ее банкиры-купцы задали тон, строя самый красивый город в мире, папству пришлось реагировать на такой вызов. Не желая оставаться в стороне, Пий попробовал свои силы в градостроительстве. Он снес тосканскую деревню Корсиньяно, в которой вырос, и построил на ее месте миниатюрную Флоренцию с собором, различными дворцами и несколькими готическими церквями. Он скромно освятил это место, переименовав его в Пьенцу – город Пия. Неустанная работа с рисовальщиками, строителями, архитекторами и художниками, а также бумагомарание до поздней ночи еще больше испортили его зрение. Этот тщеславный распутник терпеть не мог носить очки на публике, однако проявлять подобное тщеславие несколько затруднительно, если прихожане ждут, что папа будет читать им рукописное Писание. Понтифику требовалась Библия, которую можно было бы читать без очков, и Иоганн Гутенберг предложил решение.
Обучение ювелирному делу подготовило Гутенберга к тонкой эстетичной работе. Он намеревался ошеломить свою аудиторию дизайном книги. Его печатные Библии должны быть не только дешевле и быстрее в производстве, чем рукописные предшественники, но и красивее. Осознав, что четкие заголовки и интервалы позволят лучше ориентироваться в тексте, Гутенберг решил полностью поменять представление о книгах. Оформление должно радовать читателя и приводить в восторг заказчиков, привыкших к изысканности, – епископов, кардиналов и самого папу. Первое впечатление имеет большое значение.
Фирменным приемом издания стали алые заглавия и деление страницы пополам – две колонки легко читаемого текста, покрытого лаком. Лак придавал творениям Гутенберга уникальность и роскошь. Текст обрамляли красивые рамки с изображениями животных и растений, выполненными золотой и другими яркими красками[149]. Такой дизайн ошеломлял. Он совершенно не походил на манускрипты-предшественники и воспринимался вестником будущего. Благодаря удобочитаемости книга произвела впечатление на близорукого папу Пия II, одного из самых авторитетных людей того времени. Он написал о страницах Гутенберга: «Их можно читать без очков»[150]. Божий печатник Иоганн Гутенберг нашел путь к успеху.
Один из определяющих признаков новатора – способность объединять различные предыдущие изобретения и превращать их в новый продукт, используя метод проб и ошибок. Много сказано как об инженерной гениальности печатного станка, так и о его эффективности: за то время, пока писец мог написать одну Библию, Гутенберг мог напечатать несколько экземпляров. Кроме того, его книги были хороши на вид и на ощупь. Их четкое и ясное оформление притягивало взгляд. Судя по всему, на внимание первопечатника к деталям повлиял его прежний опыт работы с драгоценными металлами. Увидев однажды Библию Гутенберга, вы уже никогда ее не забывали. Она казалась ювелирным украшением.
Новатор наблюдал, как местные жители в окрестностях Майнца делали вино с помощью больших прессов: виноград давили в чанах, толкая пресс с помощью механического винта, обеспечивавшего одновременное и одинаковое давление на все ягоды. Это старая римская технология. Возможно, после пары бокалов где-нибудь в мозельской винодельне Гутенберга осенило так же, как некогда Архимеда. До тех пор чернила у печатников постоянно размазывались, поскольку не удавалось создать одинаковое давление на все буквы на странице. Почему бы не приспособить технологию виноградного пресса для печатного станка? Если бы Майнц не был одновременно центром металлообработки и виноделия, пришел бы Гутенберг к такому решению?
Инновации, как правило, возникают в результате стечения факторов, которые и определяют причины и место их развития. Майнц, как и Флоренция, был кластером экономической активности, в основном благодаря своему расположению на Рейне, в том месте, где в него впадают притоки Мозель и Майн. В Майнце имелся капитал, а без него вечный банкрот Гутенберг не смог бы заплатить за свое оборудование. Печатный станок – дорогое устройство: сложная машина с замысловатыми литыми деталями и подвижным шрифтом требовала серьезных расходов. Полный набор изготовленных букв стоил столько же, сколько зарабатывал средний ремесленник за 4–10 лет[151]. Технология изготовления букв считалась настолько ценной, что, когда один из деловых партнеров Гутенберга умер, Иоганн послал к нему в дом слугу, чтобы тот демонтировал пресс, забрал его детали и «уничтожил доказательства их сотрудничества, дабы эти материалы не попали в руки его наследников»[152].
Если бы не бурный рост аннуитетов и муниципальных облигаций, которые возвращали сбережения в экономический оборот и предоставляли авантюристам вроде Гутенберга доступ к инвестиционному капиталу, печатный станок вряд ли появился бы в Германии того времени.
Печатный станок вызвал общественные споры, пробудив жажду знаний. Хорошо информированные граждане – это словоохотливые граждане. Финансовые последствия появления печатного станка понятны: общий спрос на книги начал расти, а с ростом спроса падали цены. Сработал эффект масштаба[153]. Увеличение спроса привело к увеличению предложения. Майнцские печатники работали ударными темпами, снижая издержки, получая прибыль и удешевляя продукцию. В период с 1450 по 1500 год цены на книги упали на две трети. В 1460 году, когда Иоганн напечатал свою первую Библию, стоимость одной книги была эквивалентом средней заработной платы примерно за 100 дней. К 1600 году книга стоила уже меньше однодневной зарплаты[154]. Печать изменила наше мышление. Грамотные люди могли читать печатные книги самостоятельно, в уединении, что способствовало более глубокому размышлению и анализу.
На сцену вышла новая революционная форма – памфлет. Этот вид односторонней полемики, который грамотный глашатай мог прочитать на рыночной площади, а слушатели – быстро переварить, распространял идеи среди населения, которое в целом оставалось неграмотным. Печатное дело изменило не только наш образ мышления, оно изменило наш образ действий. Оно, возможно, впервые познакомило купца с магией повышения производительности труда за счет механизированного производства. Типографии стали первым шагом при создании фабричной модели промышленного производства. Купец ступил на путь превращения в промышленника, а мастерская Гутенберга вписала первые фразы в историю промышленной революции. Печатный станок также ввел в экономику третий ключевой фактор производства – капитал. Это был один из первых примеров машин, оказавших глубокое влияние на производительность труда рабочих, повысив рентабельность в пересчете на одного рабочего, что является основой всего капитализма. Книги также сдвинули труд из сферы потения в область навыков, начав процесс дифференциации работников на квалифицированных и неквалифицированных. Оба этих аспекта – капитализм и квалифицированный труд – окажут серьезное влияние на общество и политику в последующие столетия.
Муниципалитеты объединяли ресурсы для покупки печатных станков. Связь между созданием печатного станка и последующим экономическим ростом не вызывает сомнений. В период с 1500 по 1600 год европейские города, где типографии появились еще в конце XV века, развивались на 60 % быстрее, чем города без типографий[155]. Интеллектуальная свобода и свобода торговли шли рука об руку. Получив печатный станок, города в Германии и других частях Европы, не имевшие ранее промышленных, торговых или финансовых преимуществ, продемонстрировали более высокие темпы экономического роста и всплеск грамотности. Люди поглощали книги, памфлеты и журналы, проявляя интерес к новым, перспективным областям знания – например, зоологии, анатомии и ботанике.
Такое положение вещей радовало преподавателей и всех, кто работал в сфере образования. За пятьдесят лет средняя зарплата профессора университета, изначально равнявшаяся зарплате среднего квалифицированного ремесленника, превзошла ее вдвое. Взлетел интерес людей к завтрашнему дню и возможностям науки. Мы можем проследить этот сдвиг по заработкам различных ученых в начале XVI века. Преподаватели естественных наук, математики и астрономии прибавили в деньгах больше, чем профессора права, теологии, риторики, грамматики, поэзии и греческого языка.
Как и Италия XIV века, Германия XVI века стала центром европейских инноваций и мысли – от Бёме до Гегеля через Лейбница, Вольфа и Канта. Германия оказалась благодатной почвой для распространения информации и внедрения коммерческих и технологических новшеств, поскольку поздняя Священная Римская империя представляла собой децентрализованную сеть небольших городов и территорий, соперничавших друг с другом. Если бы Германия была единой огромной империей с вертикальной структурой власти, то, скорее всего, центральное правительство ввело бы цензуру. Поскольку печатный станок дает возможность производить революционные материалы, за ним, вероятно, тщательно бы следили. Китайцы изобрели печатное дело за несколько столетий до Гутенберга, но их чиновники, всегда настороженно относившиеся к технологиям, потенциально опасным для авторитета центральной власти, быстро пресекали распространение печатных станков и подвергали цензуре материалы, чреватые разладом и хаосом. В Германии никакого центра не было. Полицентрическая природа ее карты – конкурирующие города и городки – стала идеальной питательной средой для интеллектуальной и коммерческой крамолы. Сцена была готова.
Печатное дело – то самое финансовое новшество, которое обеспечивало финансирование церкви в середине XV века, – разорвало ее на части в XVI веке. Мартин Лютер был порождением печатного станка. Но он также был порождением денежной экономики.
Лютер вырос в Саксонии, его отец, брат и три зятя были связаны с рудниками. Добыча полезных ископаемых – дело дорогостоящее, и местные жители объединялись, создавая gewerk – своеобразный прообраз акционерного общества для оплаты первоначальных капитальных затрат. Чем глубже вы зарываетесь, тем дороже этот процесс. Семья Лютер, как и другие дольщики, вложила деньги до начала работ. Каждый квартал инвесторы либо вносили дополнительные средства для поддержания работы шахты, либо получали выплаты пропорционально количеству принадлежащих им паев. В 1490-х годах эти паи стали приносить доход в виде крупных и высококачественных серебряных монет[156]. Мартин Лютер тоже владел долей в добыче. Однако примерно между 1500 и 1530 годами (возможно, в результате слишком активных разведочных работ) в горнодобывающей промышленности наступил спад, который привел к кредитному кризису и серьезной региональной депрессии в Саксонии. Финансы семьи Лютер пострадали, в то время как церковь продолжала обогащаться, зарабатывая на продаже индульгенций. Может быть, именно этот контраст между внезапным ухудшением положения владельцев рудников и продолжающимся процветанием церкви и послужил причиной негодования Лютера – по крайней мере отчасти?
Время его протеста совпало с крупной кампанией Ватикана по выкачиванию денег. В октябре 1517 года в Саксонию прибыли папские продавцы индульгенций: они предлагали избавление от чистилища за деньги, которые якобы должны пойти на восстановление базилики Святого Петра в Риме. Однако часть этих денег на самом деле предназначалась банкирской семье Фуггер (немецкий аналог Медичи), которым архиепископ Майнца, преемник бывшего начальника Гутенберга, задолжал 21 000 дукатов. Он потратил эти деньги на взятку папе, чтобы тот пожаловал ему епископство – весьма ценную должность, поскольку архиепископ Майнцский был одним из семи князей, выбиравших императора Священной Римской империи. Деньги, банковское дело, взятки, коррупция, ложь и спасение: такой коктейль мог заставить Лютера действовать.
Его первое послание, прибитое к дверям Замковой церкви в Виттенберге 31 октября 1517 года, выглядело как отдельные тезисы, потому что короткий набор пунктов можно было быстро напечатать на станке Гутенберга. Тезисы Лютера задумывались как начало разговора, а не истина в последней инстанции, что позволяло принять участие в дискуссии и другим людям.
«Девяносто пять тезисов» в одночасье произвели настоящую сенсацию. Печатный станок оказался той подрывной технологией, которая дала Лютеру возможность перенести войну против Римско-католической церкви из уединенной башни на многолюдную площадь. Иерархии предстояло почувствовать силу сети. К концу 1517 года копии тезисов печатались и перепечатывались в Лейпциге, Нюрнберге и Базеле. Литературная деятельность Лютера обрела масштаб. Он написал тринадцать трактатов, которые в период с 1517 по 1521 год разошлись тиражом более 300 тысяч экземпляров[157].
Его памфлеты предназначались для чтения вслух, причем на немецком, а не на латыни. Обычно они состояли из 6–8 страниц; поэтому их было легко усвоить и легко спрятать. Они содержали рисунки, злобные карикатуры на порочных монахов, дородных епископов и коррумпированных похотливых пап. Памфлеты, призванные шокировать и смешить людей, стали излюбленным оружием Лютера и его бунтарей.
Постепенно его антикатолические идеи распространились, а пасторы-бунтари начали получать должности в городских приходах и крупных вольных городах, что укрепляло сеть. В центре находился творец Лютер, генерировавший идеи, а сеть пасторов доносила эти мысли до своих прихожан, которые, в свою очередь, рассказывали об услышанном другим людям. Каждый спор – в трактире, на дорожной заставе, на рыночной площади или в ремесленных гильдиях – вовлекал в обсуждение людей, у которых раньше не спрашивали ни о чем, кроме погоды. Это порождало ощущение участия. Жены разговаривали с мужьями, пекари спорили с мясниками, ювелиры – с ростовщиками. Темы вращались вокруг вечных вопросов бытия, морали, загробной жизни и, конечно же, спасения.
Революционной публикацией Лютера стала «Проповедь об индульгенциях и благодати», написанная на немецком языке, понятном всем людям от Саксонии до Рейнской области. Только в 1518 году ее переиздали четырнадцать раз. Оценивается, что в период с 1517 по 1530 год из печати вышло 7 миллионов памфлетов, и более четверти из них принадлежали перу Лютера. Богослов стал сенсацией в издательском деле, и, как часто бывает, успех порождал успех: каждый предприимчивый издатель стремился опубликовать его труды – лютеранские послания обеспечивали работу типографиям.
Дело заключалось не только в морали: двигателем протестантизма являлись и деньги. Основная привлекательность этой новой конфессии заключалась в том, что новообращенный монарх мог присвоить себе активы старой религии. Английский король Генрих VIII, известный также как «великий обесцениватель», поскольку весьма плохо управлял деньгами, счел весьма заманчивой идею конфискации церковных земель. Короли и князья по всей Германии последовали примеру Генриха, экспроприируя церковную собственность. С точки зрения какого-нибудь короля-банкрота, протестантизм – это настоящий выигрыш в лотерею. А для местного князька конфискация церковных земель являлась верным способом быстрого обогащения. И кто бы отказался от такой возможности?
Деньги также играли определенную роль и на низком уровне иерархии: ведь Лютер нашел более дешевый способ спасения, нежели покупка индульгенций. Ведя праведную жизнь, человек мог избежать «налога» в виде покупки индульгенций, и при этом гарантировать тот же результат. Можно сказать, что протестантизм был стратегией ухода от налогов!
Эта бунтарская конфессия отходила от старых форм христианства еще в одном принципиальном аспекте: протестантизм приветствовал обретение богатства через усердный труд и добрые дела, а также участие в предпринимательстве. Кальвинисты (радикальная разновидность протестантов) даже считали, что быть богатым и копить богатство – это земной признак уготованного вам места на небесах. Такая интерпретация переворачивала традиционное христианское представление о деньгах, богатстве и бедности. Можно сказать, что отныне деньги обрели религию.
Один немецкий город за другим переходил в протестантство, и решающую роль в этом сыграл печатный станок. В городах, где имелся хотя бы один печатный станок, вероятность обращения была выше, чем в местах, где их не было (причем в городах с несколькими конкурирующими станками этот процесс шел еще активнее)[158]. Лютер разъезжал с лекциями и неустанно писал письма. Виттенберг оказался отправной точкой этой революции, академией крамолы, куда мятежные священники приезжали, чтобы лично послушать мастера. Проникнувшись его радикальным посланием, эти ученики отправлялись в новообращенные свободные города, чтобы распространять его идеи.
Зимой 1519 года, когда Мартин Лютер штамповал свои памфлеты, произошла встреча, изменившая ход истории человечества. Четвертью века ранее Христофор Колумб в погоне за деньгами (в частности, китайскими) случайно наткнулся на Америку. После этого всевозможные испанские авантюристы устремились через Атлантику в поисках счастья – особенно золота, которое они обнаружили в огромных количествах. Утром 9 ноября 1519 года Эрнан Кортес, недоучившийся испанский юрист, ставший конкистадором, впервые встретился с Монтесумой II, императором ацтеков. Монтесума проявил гостеприимство и преподнес европейцам дары; справедливости ради стоит отметить, что испанцы не проявили ответной щедрости по отношению к ацтекам ни тогда, ни позже. За несколько месяцев после этой встречи европейцы разрушили великий город ацтеков Теночтитлан, убили Монтесуму и обратили его народ в рабство.
Существует множество объяснений, почему испанцы были более технологически развиты, чем ацтеки. В арсенале европейцев имелись корабли, ружья, колеса и сталь. У них были компасы, карты, лошади, пушки, злобные собаки, внушавшие ужас индейцам, и, что, возможно, важнее всего, они обладали иммунитетом к различным болезням, которые массово выкашивали местных жителей, – в частности, к оспе и гриппу. Зияющий технологический разрыв, проявившийся во время этой судьбоносной встречи двух цивилизаций, сравнивали со столкновением Европы эпохи Возрождения с шумерами[159]. Историки объясняют относительную неразвитость мезоамериканской цивилизации рядом структурных причин, например, тем, что европейцы гораздо дольше вели оседлый образ жизни, обрабатывая землю, что позволило сформироваться более многочисленному урбанизированному населению. При этом мало кто упоминает тот факт, что денежная система ацтеков находилась в зачаточном состоянии.
Как мы уже наблюдали, деньги – это отличный стимулятор инноваций. Может быть, отсутствие развитой финансово-денежной системы у цивилизации ацтеков и объясняет, почему европейцы в технологическом плане ушли так далеко вперед? Ацтеки могли похвастаться сельскохозяйственными достижениями и несомненными архитектурными и математическими успехами, однако их деньги имели довольно примитивную форму: для мелких сделок они использовали скоропортящиеся какао-бобы. Факты говорят, что, хотя индейцы вели интенсивную торговлю, они полагались на систему бартера, подарков и дани. В то же время европейцы были носителями традиции денежных экспериментов, восходящей к временам шумеров, и использовали монеты со времен лидийцев. Если вы пытаетесь объяснить различия между Новым и Старым Светом, то, безусловно, следует учитывать и роль денег.
Пусть у ацтеков отсутствовала сложная денежная система, зато у них имелось золото и серебро в огромных количествах, и испанцы присвоили все, что смогли. По одной из оценок, в 1500-х годах общий запас европейского золота и серебра увеличился в пять раз по сравнению с 1493 годом[160]. Из Нового Света в Испанию шли крупные флотилии, груженные слитками. Вооруженные конкистадоры-авантюристы грабили Америку.
Испанцы разоряли рудники Нового Света, однако жажда золота и серебра выглядела торжеством прошлого; будущее денег заключалось в их новой бумажной форме, когда на помощь приходят финансовые институты, рынки акций и облигаций. Деньги в виде тяжелых слитков, заставлявших проседать крепкие испанские галеоны, уходили в историю; будущим оказывались легкие бумажки в руках купцов.
Наступал новый век торговли и колониализма, и океаны открыли весь мир. Финансовый успех пришел не к большим государствам, а к морским государствам. К XVII веку в самом большом выигрыше оказалась Голландия, самая маленькая страна в Европе.