Многие считают «Божественную комедию» лучшим произведением европейской литературы. Ее любили Шеймас Хини, Сэмюэл Беккет и Джеймс Джойс. Оскар Уайльд попросил копию «Ада», первой части произведения, чтобы поразмышлять над ней в своем личном аду, Редингской тюрьме. Примо Леви, как и многие итальянцы, знал большую часть «Комедии» наизусть, и в своих мемуарах «Человек ли это?» о заключении в аду Освенцима Леви рассказывает о попытках воскресить в памяти ее строки, чтобы доказать, что искусство и цивилизация продолжают жить, несмотря на попытки нацистов уничтожить их.
Данте, родившийся в 1265 году, был сыном средневековой Флоренции – города, совершенно не похожего на ту сияющую цитадель, в которую он превратился к моменту написания его шедевра[132]. «Божественная комедия» Данте, написанная в политическом изгнании примерно между 1308 и 1321 годами, отражает переход от готической тьмы к свету Проторенессанса. Поэт пережил стремительный экономический рост, колоссальные политические потрясения и разрушительные социальные перемены. Флоренция Данте – эксперимент, самонадеянный мегаполис, самоуправляемый город-республика под властью образованных людей и торговых гильдий, ловко играющих с двумя континентальными силами – Ватиканом и Священной Римской империей. В одном углу – Рим, строгая вертикальная иерархия, управляемая священниками под руководством папы. В другом – император Священной Римской империи, потомок Карла Великого, повелитель огромных территорий от Италии до Германии. Посередине между этими двумя сверхдержавами – у одной оружие, у другой Бог – расположилась маленькая республика Флоренция, вооруженная лишь перспективами. Рискованное дело. Хотя объединенная мощь обеих держав могла сокрушить Флоренцию, у нее был козырь: она воплощала идею. Эта идея заключалась в возможности восходящей социальной мобильности, основанной на новой форме правления, и эти перспективы личностной трансформации выглядели соблазнительно.
С 1250 по 1300 год население Флоренции выросло примерно с 20 тысяч до 100 тысяч человек[133]. Джованни Виллани, знаменитый хронист города, отмечает, что к 1338 году во Флоренции насчитывалось 600 нотариусов, 146 пекарей, 100 аптекарей, 60 хирургов, 30 больниц, 80 банковских домов и кредиторских учреждений; в начальных школах обучалось 10 тысяч детей[134]. Флорентийцы называли свой город Новыми Афинами – великолепные общественные пространства, искусство, архитектура и дворцы. Превращение Флоренции из маленького провинциального городка в город Боккаччо, а затем Брунеллески, Леонардо и Галилея – в колыбель Возрождения и центр необычайного художественного, интеллектуального и политического динамизма – было обусловлено периодом интенсивных финансовых и гражданских инноваций. Образцовое государство, центр торговли, учености, красоты и своеобразной формы демократии, Флоренция была торговым городом, одним из первых в своем роде. Она выстраивалась не на титулах, рыцарях или феодальных лордах, правящих по божественному праву или аристократическим привилегиям; она выстраивалась на деньгах.
В центре этой вселенной лежал флорин, золотая монета города. У Ватикана имелось Священное Писание, у императора – легионы, а в Новых Афинах – деньги. И с помощью денег они изменили путь развития европейской городской цивилизации. Невозможно в полной мере оценить, насколько такой город-государство отличался от превалировавшего режима феодального правления аристократов, церкви и рыцарей-воинов. В отличие от типичного средневекового и преимущественно аграрного государства Флоренция развивалась как своеобразная буржуазная демократия, управляемая выборными гильдиями купцов и их финансистами, торговцами-банкирами, которые путешествовали и торговали по всему миру от Лондона до Каира. О масштабах их торговых сетей и обыденном космополитизме жителей свидетельствуют истории в «Декамероне» Боккаччо – сборнике новелл, написанном после эпидемии чумы: герои книги к 1340-м годам путешествовали от Бейрута до Испании и от Парижа до Александрии.
Италия в XIV столетии являлась торговым узлом Европы, естественным перевалочным пунктом между Востоком и Западом, а Флоренция быстро превращалась в ее торговый, финансовый и интеллектуальный центр.
Западная Европа оказалась в тисках ранней стадии беспрецедентной глобализации, великого открытия миру, где авантюристами-первопроходцами стало купеческое сословие. Как и сегодня, тогдашняя глобализация – городской феномен, и именно город, а не деревня, процветал благодаря торговле. С экономической точки зрения города создают «добавленную стоимость». Торговцы покупали шерсть у крестьян, изготавливали товары, а затем продавали их конечному потребителю по более высокой цене – тем самым они добавляли стоимость. Горожане стали первыми социальными реформаторами, они строили детские приюты, больницы, школы и канализационные системы. Эти социальные революционеры, трансформировавшие Флоренцию в конце XIII века, стремились разрушить старый порядок, и их оружием были деньги.
Хотя это звучит скучно и негероично, флорентийские купцы были не только искусными ремесленниками и предпринимателями, но и прекрасными управленцами, понимавшими, как извлечь максимальную выгоду из своих ресурсов. К концу XII века они начали объединять ремесла в гильдии, породив совершенно новый способ ведения бизнеса. Флорентийское производство функционировало как коллектив, как взаимно поддерживающее друг друга сообщество. Гильдии способствовали формированию стратегического коммерческого мышления: купцы могли объединять ресурсы, одалживать друг другу оборудование, вести коллективные переговоры, кредитовать друг друга и снижать затраты за счет оптовых закупок. Они также могли внедрять инновации совместно, действуя по принципу «одна голова хорошо, а две лучше».
Гильдии были средневековыми аналогами бизнес-инкубаторов, позволявшими ремесленникам экспериментировать и обмениваться знаниями. Например, в конце XII века какой-то флорентийский ремесленник, работавший со стеклом, – скорее всего, стеклодув – понял, что получившиеся у него стекла странной формы можно использовать для улучшения зрения. Люди уже давно знали, что стекло выпуклой формы может улучшать зрение. Однако еще никто не изобрел мостик-перемычку, опирающийся на переносицу, и две маленькие металлические дужки, которые цепляются за уши. Сейчас это кажется простым, но кто-то был должен сгенерировать идею, а потом повозиться с прототипом, чтобы очки удерживались на лице. Подобные примитивные очки, которые не требовалось держать руками, дали флорентийцам технологию, значительно продлившую трудовую жизнь ремесленника за счет улучшения зрения. Возможно, это кажется мелочью, однако производительность труда за счет сохранения работоспособности даже одного мастера с ухудшившимся зрением серьезно возрастала, а сохранение работоспособности сотен мастеров – это уже настоящая революция. Даже небольшие инновации, организованные в масштабах совместной работы гильдий, существенно влияли на производительность города. Кооперативная природа гильдий усиливала эффект любого изобретения. Можно сказать, что гильдии помогали превращать изобретения в инновации: инновации становились коммерческим применением изобретений[135].
Всего за полвека сформировались основные институты, ставшие фундаментом процветания Флоренции. В 1190 году были созданы семь старших гильдий (Arti Maggiori) – судей и нотариусов, отделки тканей, банкиров и менял, шерсти, шелка, врачей и аптекарей, меховщиков. В гильдию врачей и аптекарей когда-то входило семейство Медичи, чья фамилия восходит к латинскому слову, означающему «врач». К 1200 году возникла Лига флорентийских банкиров, которые наладили связи с банкирами в Лондоне; улица Ломбард-стрит в лондонском Сити названа в честь средневековых итальянских банкиров из Ломбардии, предоставлявших кредиты англичанам, менее искушенным в финансовых вопросах. В 1218 году появилась первая гильдия владельцев ломбардов, предшественников великих банковских семейств. Метод залогового кредитования (деньги в обмен на залог) произвел революцию в банковском деле Флоренции в XIV веке. В 1233 году прошла первая перепись предпринимателей, обязывавшая всех жителей города регистрировать свою профессию или род занятий и принадлежность к какой-либо гильдии. Гильдии избирали подеста (главу администрации), который управлял городом.
В 1252 году, когда в процветающую текстильную промышленность города потекло золото, флорентийские купцы решили объединить ресурсы и внедрить финансовую инновацию – чеканить собственную валюту, флорин из 24-каратного золота. Дизайн флорина – на одной стороне Иоанн Креститель, святой покровитель города, а на другой – лилия, эмблема Флоренции, – означал равную значимость города и религии. В финансовом отношении флорин стал символом могущества, торгового превосходства и репутации Флоренции: Европа могла доверять такой надежной монете, подкрепленной богатством республики. Как мы увидим, со временем такое доверие привело к тому, что флорин оказался резервной валютой Европы.
Флорентийцы проводили четкое различие между деньгами, использовавшимися постоянно в пределах города, и деньгами, которые применялись для международной или для дальней торговли. В то время как золотой флорин предназначался для дальней или оптовой торговли, город чеканил серебряную монету пикколо – для местной розничной торговли или мелкой торговли, как следует из названия[136]. Это две совершенно разные валютные системы, и Флоренция тщательно регулировала плавающий обменный курс; аналогичные системы существовали в Генуе и Венеции.
Примерно с 1275 года во Флоренции начался расцвет. Многие архитектурные шедевры, которые ассоциируются у современных туристов с этим городом, были спроектированы или даже завершены во время завораживающего периода коммерческой энергии, который длился с конца XIII века до прихода Черной смерти в 1348 году. В этот период до чумы начались работы над церквями Санта-Мария-дель-Фьоре (1296), Санта-Кроче (1294), Санта-Мария-дель-Кармине (1268) и Санта-Мария-Новелла (1279), а также кампанилой Джотто (1334) и палаццо Веккьо (1298), где сегодня хранится множество картин и скульптур эпохи Возрождения и где в качестве секретаря Второй канцелярии Флорентийской республики впоследствии трудился Никколо Макиавелли.
Флоренция стремилась бросить вызов Риму своим великолепием, однако флорентийская архитектура носила демократичный характер. Городские власти с развитым чувством гражданского долга стремились создать для населения прежде всего общественные, а не частные пространства. В отличие от европейских правящих династий или князей церкви, копивших богатства, флорентийские гильдии и крупные купцы проявляли щедрость, соревнуясь в том, чтобы сделать свой город «la più bella che si può» – как можно более красивым. Например, многие проекты, включая Санта-Мария-дель-Фьоре, финансировала богатейшая гильдия шерсти. Стремление к красивому городу подразумевало отказ от частных демонстраций богатства, поэтому появились законы, ограничивающие высоту башен. В других тосканских городах, таких как Сиена и Сан-Джиминьяно, богатые семейства выставляли свое благосостояние напоказ, возводя высокие башни внутри городских стен. Более демократичные флорентийцы запретили такие постройки, отдав предпочтение более равномерной высоте дворцов; это придало улицам классическое единообразие и ощущение силы центрального планирования. Даже самые богатые торговцы жили «над лавкой». Плановое градостроительство Флоренции укрепляло ее буржуазные устремления: покровительство и богатство шли бок о бок, подкрепляемые доверием к деньгам.
Однако Флоренция юности Данте резко отличалась от этого только зарождавшегося городского ландшафта с упорядоченной, демократичной красотой; на ее темных грязных улочках люди жили бок о бок. Сапожник, шорник, портной, ювелир и цирюльник занимались своим ремеслом прямо на улице, которая служила лавкой, мастерской и скотобойней. Здесь воняло кровью, животными, человеческими экскрементами, рыбой и кожей из дубильных мастерских. Красильщики полоскали свои ткани в реках и каналах – за исключением периода сбора винограда, когда вся пресная вода предназначалась для вина. Городской глашатай возвещал о рождениях, смертях, свадьбах, прелюбодеяниях, банкротствах, добавляя новости, привезенные купцами, чьи связи выходили далеко за пределы Италии. Проституток и воров таскали голыми по улицам и пороли, еретиков сжигали на костре за преступления против Бога, а мошенников – за преступления против денег.
Юный Данте, бродивший по этим проулкам, мог ежедневно наблюдать сцены обыденной жестокости. Наказание вплеталось в ткань общества – грешникам было положено публично страдать, прощение было редкостью, а за оскорблениями и обидами следовало возмездие, иногда означавшее смерть. В детстве он, должно быть, обонял запах горящей плоти и слышал мучительные крики во время исполнения приговоров. Эти образы остались с поэтом и легли в основу наказаний, уготованных различным грешникам в его «Аду» – произведении, которое внесло в нашу культуру представление об аде и визуализацию тамошних мучений.
Одно из своих самых страшных наказаний Данте приберег для тех, кто подделывает деньги. Песнь тридцатая в «Аду» сообщает, что фальшивомонетчик Адамо находится в восьмом круге – всего лишь на одну ступень выше Люцифера, оказавшегося в девятом. В этой песни Данте и Вергилий (его проводник по подземному миру) встречают двух фальшивомонетчиков, один из которых – злополучный мастер Адамо, реально существовавший преступник, пытавшийся испортить флорентийский флорин во времена юности Данте.
Адамо (или Адам) – англичанин по происхождению[137] – работал в Брешии, сопернике Флоренции. Преуспевавшие купцы Брешии уговорили его заняться подделкой флорина, заменяя три карата чистого золота медью[138]. Полученная монета весила почти столько же, но это была подделка. Данте ставит Адама в ряд с другим лжецом, греком Синоном, который заставил троянцев поверить, что троянский конь – просто невинный дар божеству. Это предательство привело к гибели целой цивилизации. Почему Данте приравнивает Адама, обычного корыстного фальшивомонетчика, к Синону, человеку, предавшему Трою?[139] Это кажется чрезмерным – но только до тех пор, пока мы не осознаем принципиальную роль флорина в укреплении могущества Флоренции.
В пересчете на сегодняшние деньги один флорин стоил около 125 евро (107 фунтов стерлингов); чтобы вы понимали его покупательную способность, за 50 флоринов (то есть примерно 6000 евро, или 5150 фунтов стерлингов) можно было купить рабыню или мула[140]. Мы знаем, что по мере коммерческой экспансии флорентийцев по всей Европе флорин стал не только средством обмена, но и символом мощи города. Этот кусочек чистого золота весом 3,53 грамма являлся резервной валютой торговой Европы, что обеспечивало ему ведущее место в международных финансах – такое же, как у сегодняшнего доллара США. На всем континенте за флорины покупали товары, флоринами погашали долги и выдавали кредиты, флоринами измеряли и во флоринах хранили состояние. От его названия происходит наименование венгерской валюты – форинт, флорином когда-то именовали и нидерландский гульден – даже сокращенным символом гульдена была буква f. Голландская заморская территория Аруба до сих пор использует в качестве своей валюты арубанский флорин.
Флорин быстро стал самой твердой валютой в Европе. Это означает, что его активно принимали в качестве расчетной единицы от Лондона и Брюгге на севере до Александрии и Тира на юге. Когда мир охотно принимает ваши деньги, это наделяет их самым неуловимым качеством – ликвидностью. Простое определение ликвидности – это легкость и скорость совершения сделки в данной валюте. Чем выше ликвидность, тем проще вести торговлю. Если монета обеспечена товарами, на которые существует серьезный спрос, то количество таких монет увеличивается, и, хотя их номинальная стоимость остается прежней, их внутренняя полезность и, следовательно, практическая ценность возрастают.
Флорентийское монеты обеспечивал текстиль. По оценкам Виллани, в 1338 году, за десять лет до прихода Черной смерти, из 100 тысяч жителей города 30 тысяч трудились в красильном и швейном производстве: в городе работало 200 шерстяных мастерских[141]. Город импортировал английскую, испанскую и французскую шерсть, превращал ее в роскошные элитные ткани и реэкспортировал, а банковская система реинвестировала прибыли.
Из-за высокой ликвидности флоринов все желали вести расчеты именно в них. Государство, которое чеканит популярные монеты, обладает мягкой силой. Мягкая сила – это сила убеждения. Подумайте о мощи, которую сегодня дает Соединенным Штатам доллар. Нефть, медь, сталь, уран, редкоземельные элементы, древесина, хлопок, шелк, алмазы – все эти товары оцениваются на международных рынках в долларах, и, чтобы купить их, покупателю приходится сначала купить доллары, которые США печатают бесплатно. Ту же роль в средневековой экономике играл флорин, обеспечивая эмитенту – Флоренции – значительные финансовые выгоды.
Статус резервной валюты дает ее эмитенту исключительную привилегию: цены на некоторые мировые товары и другие продукты устанавливаются в вашей валюте, даже если вы сами их не добываете и не производите. А теперь представьте, что происходит. Деньги со всей Европы и из-за ее пределов стекаются во Флоренцию, где их перечеканивают. Существует спрос на флорин, на саму монету, который повышает цену флорина и снижает цены на товары для флорентийцев. Они совершают выгодные сделки, поскольку их валюта растет в цене. Тем временем остальной мир вынужден поставлять больше товаров, чтобы заполучить флорины, необходимые для торговых операций. Для флорентийских банкиров это просто золотая жила, ведь они могут дешево инвестировать за границей: они заключают выгодные сделки, одновременно пользуясь ликвидными рынками капитала у себя дома. Флорентийцы стали привилегированными покупателями, потому что у них была валюта, которую хотели иметь все[142].
Для Данте фальшивомонетчик – это ужасный преступник, потому что, подрывая валюту, он подрывал государство, которое базировалось на налоговой и финансовой честности. Фальшивомонетчик не просто портил деньги, он угрожал самому существованию республики. Практическое назначение флорина заключалось в помощи развитию торговли, он давал покупателю уверенность в том, что деньги не подделали. Поэтому преступление Адама подрывало доверие к городу не только внутри, но и за его пределами. Любой человек, посягавший на денежную систему Флоренции, мешал подъему Флоренции.
Деньги не просто меняли подход флорентийцев к ведению дел, они меняли их метод мышления, выводя на путь столкновения со старым режимом – вторя финансовой ереси Фибоначчи. Заниматься банковским делом, в особенности масштабной торгово-банковской деятельностью, – означало осложнять отношения с церковью. Церковь осуждала саму идею извлечения прибыли из денег, потому что это противоречило доктрине «справедливой цены», усовершенствованной Фомой Аквинским. Справедливая цена означала, что все деньги должны быть связаны с чем-то реальным или осязаемым, например с трудом или землей. В этом вопросе взгляды религиозного деятеля Фомы Аквинского совпадают с идеями атеиста Карла Маркса. Оба отвергали один из ключевых атрибутов денег – абстрактный характер, – возможно, потому, что абстракция смущает догматический ум. В изящном религиозном пируэте, призванном позволить церкви сохранить монополию на ростовщичество, Ватикан придумал риторическую головоломку: если процентная ставка – это цена времени, измеряемая на неделю, месяц или более долгий срок, то кто может определить это? Разве простой смертный может установить цену времени? Очевидно, что это под силу лишь Господу, поскольку именно он является творцом времени. Следовательно, ростовщичество – преступление против Бога, потому что время изобретено Богом, и только он или священники, его посланники на земле, могут назначать ему цену.
Светские школы счета, созданные для обучения математическим новшествам Фибоначчи, бросали вызов церковному образованию, заменяя догмы логикой, суеверия – цифрами, а догадки – строгостью расчетов. По мере роста влияния торгового сословия все более вероятным становилось столкновение между Богом и Мамоной. Эти школы, по-прежнему предназначенные для детей состоятельных людей, изменили подход к образованию. Оно перестало ограничиваться гуманитарными дисциплинами, где всем заправляли монахи. Банкиры и купцы – вот кто теперь составлял авангард нового типа числового образования, связанного с риском, вероятностью, измерениями и в конечном счете с обучением людей ценить будущее, а не просто раскрывать прошлое. Мы видим переход от дедуктивных к индуктивным рассуждениям, освобождение от оков уже известного и обращение к тому, что еще можно открыть. Числовой мир, опосредованный деньгами, не согласовывался с учением Церкви, опосредованным Библией. Торговец – второстепенная фигура во время рождения Данте – стал важной личностью к моменту его смерти в 1321 году. Деньги толкали Европу к выходу из преддантовской тьмы к свету Ренессанса.
Едва ли найдется более выразительное описание повседневных забот и азарта купеческой жизни, нежели труд «Купец из Прато» Айрис Ориго, впервые опубликованный в 1957 году. Книга, опирающаяся на 150 тысяч документов (писем, векселей и так далее) из архива купца Франческо ди Марко Датини, который родился в Тоскане около 1335 года, предлагает взглянуть на личную и деловую жизнь успешного торговца, показывая, насколько сложной и интегрированной была глобальная экономика к концу XIV века. На бухгалтерских книгах купца из Прато красовался девиз «Во имя Бога и прибыли».
Мы знакомимся с Датини, когда он был амбициозным подмастерьем в папском городе Авиньоне. В течение следующих тридцати пяти лет он, соединяя строгость, оценку рисков и смелость (и вооружившись математикой Фибоначчи), построил крупную компанию: ее торговые сети простирались на тысячи километров на суше и море. Среди документов архива – дневник с описанием ежедневных забот, а также любовные письма к жене Маргарите, которая то укоряет, то утешает его, выступая в роли советчика и конфидента. Пара не имела детей, но когда от купца забеременела одна из рабынь (татарка по имени Лючия), Маргарита приняла ребенка и вырастила как собственную дочь. Пока Датини был в разъездах, флорентийская дворянка Маргарита трудилась в Прато, фактически управляя бизнесом дома; муж с женой держали друг друга в курсе происходящего с помощью многочисленных писем. Мы видим, как пара справлялась с радостями и горестями долгого и не всегда простого брака. Датини также описывает свою дружбу с Лапо Маццеи, нотариусом, знатоком изысканных вин и бонвиваном. Их беседы о еде и вине, домашнем хозяйстве, торговле тканями, размышления о деньгах, политике и религии отражают знакомые нам повседневные заботы, несмотря на то что все происходило семь веков назад.
География бизнеса Датини необычайно широка. Лучшую шерсть он закупал в Котсуолдсе в Англии, а блестящие красители и закрепители, придававшие сияние его изделиям, – киноварь, бразил, кермес, шафран и квасцы – поступали из торговой сети, охватывавшей Черное море, побережье Северной Африки, Балеарские острова, Испанию и Ливан[143]. Создание одного лишь предмета одежды могло потребовать сделок с английскими, французскими и фламандскими аббатами, а также использования связей в Венеции, Генуе, Барселоне и на Майорке. Датини следовал за деньгами, присматривая за всеми деталями в хитросплетениях этой коммерческой паутины. При этом одежда была лишь одним из направлений его бизнеса.
Сила купца заключается не в том, что ты знаешь, а в том, кого ты знаешь; впрочем, в случае Датини, видимо, было справедливо и то и другое. Его влиятельность опиралась не на армию или титул, а на созданную сеть, о чем свидетельствуют тысячи его писем.
Архив Датини раскрывает перед нами масштабную межконтинентальную систему договоров, отношений и обязательств. Создать эту систему позволила математика Фибоначчи, поскольку это общий язык разных торговцев; Датини был одним из многих. Также использовалась технология Пачоли, баланс и бухгалтерия с двойной записью, которые помогали оценивать эффективность каждой сделки. Всю эту динамическую систему склеивали деньги. Без такого общего посредника – денег – сложные коммерческие сети не имеют смысла. Торговая жизнь слишком насыщенна, чтобы купец мог уследить за всем, поэтому ему требовалось довериться чему-то, что свело бы всю эту деятельность к понятным числам. Этим средством стали деньги – прибыль и убытки, расходы и доходы, выраженные единым образом.
Размышлять о сетевой экономике можно через призму современных социальных сетей, которые зависят от миллионов пользователей: чем больше людей пользуется сетью, тем мощнее она становится. Деньги, будучи социальной технологией, всегда стимулировали развитие сетей и сами получали от них стимул к развитию. Независимо от того, говорим ли мы о простейших сетях, появившихся сначала у лидийцев, а затем у греков, или о более сложных флорентийских, основные свойства сетевой экономики остаются неизменными. Структурно сети представляют собой горизонтальные иерархии, а не вертикальные. Вертикальная иерархия – это старомодная система «сверху вниз», основанная на повиновении. Две региональные силы, угрожавшие средневековой Флоренции, – Ватикан и Священная Римская империя – представляли собой классические вертикальные иерархии.
Власть военачальников и священников базировалась на практике или традициях системы, построенной на подчинении, субординации и эшелонах власти, сложившихся вокруг «Большого человека» – например, папы или короля. Однако если ресурсы тратятся исключительно на то, чтобы угодить такому человеку и его приближенным, они тратятся впустую. В схеме, где все пресмыкаются перед Большим человеком, выпадение из числа избранных в лучшем случае вредит, а в худшем – грозит смертью. В вертикальных иерархиях инакомыслие опасно, а без инакомыслия откуда взяться инновациям? Если все будут приспосабливаться, как нам стать лучше, как нам внедрять новые способы ведения дел? Если люди не будут поощрять подрывные технологии, как они будут прогрессировать? Вертикальные иерархии могут казаться прочными, но они хрупки.
Напротив, сети постоянно живут под нагрузкой и поэтому вынуждены приспосабливаться. Горизонтальные иерархии чаще способствуют интеллектуальному поиску и коммерческим инициативам – а экономическая эволюция возможна только в этих условиях. Сети выигрывают от силы слабых связей[144]. Слишком прочные связи – как происходит в случае строгих религий, местничества, упорного национализма или традиционных семейств – сдерживают развитие сетей. Торговые сети, опосредованные деньгами, более гибки, потому что деньги – это предельная форма слабой связи, объединяющая людей, поскольку деньгами пользуются все. И чем больше тех, кто ими пользуется, тем они сильнее, но тем слабее абсолютные связи. В роли инструмента создания сетей деньги обретают огромную силу.
Во Флоренции и других торговых городах происходило следующее: вертикальные иерархии, управляемые сверху, которые руководили обществом на протяжении тысячелетий, стали сталкиваться с вызовом со стороны нового типа структуры власти – горизонтальной сети. Чем динамичнее среда – скажем, быстро развивающаяся городская экономика, – тем больше людей вовлекается в сеть, создавая все больше новых продуктов и новых идей и тем самым усиливая сеть. Сети формируются вокруг кластеров с высокой активностью и легкостью установления связей. В таких местах кипит экономическая энергия. Города-государства вроде Флоренции являлись торговыми кластерами, а слабые денежные связи соединяли эти кластеры воедино. В XII веке флорентийские гильдии представляли собой локализованные сети, однако к концу XIV века они под влиянием международных финансов вышли на глобальный уровень.
Новые денежные сети угрожали сложившемуся порядку в мире монархий, существовавшем до Ренессанса. Вертикальные сети, основанные на границах и странах, замкнуты, но горизонтальные сети не признают национальных границ, они космополитичны и наднациональны. Купцы, живущие в городах-государствах, не заинтересованы в войнах за расширение территорий. Они понимают, что война – это дорого и расточительно, войны портят баланс и разрушают сети. Лучше всего их избегать. Деньги и коммерческий мир предложили предприимчивым людям совершенно новый образ жизни, и купцы вскоре поняли, как расширить свои возможности, используя оружие более мощное, чем меч, и более убедительное, чем Писание. Сила купцов зиждилась на деньгах, и если бы эта новая каста смогла придумать, как вырвать контроль над деньгами у короля и монетного двора, ее было бы не остановить. Человечество оказалось на пороге перехода от эры денег к эре финансов.
Флорин обрел культовый статус, но в городе произошло другое, не менее важное финансовое событие: зарождение банковского дела. Банковское дело на самом базовом уровне – это бизнес по принятию вкладов и выдаче кредитов. Во Флоренции этот процесс имел три источника: залоговое кредитование в ломбардах, обмен денег и торговые банки. Флорентийские ломбарды ссужали деньги под залог самых разных товаров. Менялы сидели на ярмарках и рынках, разложив ящички с монетами на скамье – по-итальянски banco (отсюда происходит и слово «банк»), и покупали и продавали монеты, используя весы для определения их массы. Поскольку на рынки Флоренции стекались торговцы со всей Европы, здесь ходили самые разные иностранные деньги. Получив прибыль, менялы могли стать ростовщиками.
Торговые банки возникли как естественное продолжение системы займов – в Средневековье крестьяне брали займы, чтобы продержаться между севом и жатвой. Как и в Месопотамии времен Кушима, в феодальную эпоху экономика носила сезонный характер и зависела от капризов природы. По сути, торговля базировалась на земле. Люди ели то, что давала земля, носили то, что давала земля, жили в том, что давала земля, и у большинства людей сверх еды, одежды и крова больше ничего не оставалось. Из-за сезонных временны́х разрывов флорентийские купцы разработали различные способы кредитования – не только для перекрытия промежутка между посевной и жатвой, но и для перерыва между получением сырья и созданием товаров. В период времени между севом и сбором урожая, между шерстяным сырьем и созданием одежды людям – жнецу, работнику в поле, пряхе, ткачу и так далее – требовался капитал.
Флорентийская гильдия шерсти (Arte della Lana) предоставляла сырье, например шерсть, в долг другим рабочим по заранее оговоренной цене; долг погашался, когда рабочий возвращал готовую одежду – прообраз современной формы учета по счетам. Новые предприниматели предоставляли взаймы сырье и инструменты, то есть необходимый капитал для начала производства. Не требуется много воображения, чтобы начать давать деньги в долг непосредственно для инвестиционных целей, взимая разумный процент или, чтобы обойти церковные запреты на проценты, вводя другие сборы и наценки, чтобы кредитор остался в плюсе.
Поначалу, когда какой-нибудь торговец хотел передать деньги другому торговцу, ему приходилось физически перемещать монеты из одного хранилища в другое, если они пользовались разными банками и разными хранилищами. Это сложный и трудоемкий процесс. Почему бы просто не выдать банкиру какое-нибудь письменное распоряжение о переводе определенной суммы другому вкладчику? Такой документ называется аккредитивом. Вуаля! Вот прообраз чеков и чековых книжек. Если вы верите в надежность банка, то эти бумажные листочки эквивалентны деньгам. Торговец, которому задолжали деньги, мог попросить должника выдать аккредитив, а затем использовать этот аккредитив для частичной оплаты своего собственного долга, таким образом вовлекая в сеть третьего человека – возможно, вообще никак не связанного с исходным должником. Важно то, что авторитетный банк, обычно семейный, выступал в качестве расчетного центра, где проводились взаиморасчеты по всем этим аккредитивам. Таким образом, аккредитив расширял сеть доверия.
Близкий родственник аккредитива – переводной вексель; в целом это новшество ломбардских банкиров, хотя, возможно, идея заимствована у арабов. Во времена Датини этот инструмент произвел революцию в международной торговле, связав Флоренцию с Лионом, Брюгге с Барселоной, торговца с производителем и поставщика с банкиром. Вексель, выданный купцу каким-нибудь европейским банком, считался за границей обязательством на определенную сумму. Пока банк был надежен, купец мог использовать этот вексель для оплаты товаров. Вексель оказался своего рода международной валютой, которая позволяла системе торговли развиваться экспоненциально: больше векселей, больше товаров, больше торговли, больше денег, больше залогов, больше векселей. Со временем крупные торговые ярмарки Европы стали не только местом обмена товарами, но и центрами расчетов по тысячам векселей, использованных для сделок по всему континенту. На вершине этой системы находился купец-банкир.
Векселя – это виртуальные деньги, деньги, не имеющие никаких ограничений, кроме доверия к ним. Флорентийские банки наряду с банками Генуи, Неаполя, Милана и Венеции занимались развитием кредитов, внедрив то, что экономисты сегодня называют частичным банковским резервированием. Свое название эта концепция получила потому, что банкиру достаточно хранить лишь часть своих резервов на случай, если вкладчик захочет вернуть свои деньги. Таким образом, банкир использует остальные деньги на вкладах для выдачи кредитов, что приводит к экспоненциальному росту кредитования. Подобный шаг в эволюции денег похож на переход от плуга к паровому двигателю. Вот как это работает.
В обычные времена вы храните свои деньги в банке. Так происходило и в XIV веке. Эти деньги очень ценны для банкира, ведь именно они образуют резервы банка. Купцы-банкиры заметили, что значительную часть денег, размещенных у них на вкладах, не забирают. Этому имелась серьезная причина: обладатели золота и серебра представляют собой удобную мишень для воров. Такое неспешное изъятие вкладов означает, что банкир может ссудить часть этих денег другим заемщикам. Пока банкир сохранял разумный запас денег на случай неожиданного закрытия, он мог с выгодой предоставлять деньги в долг под высокий процент.
По мере того как этот банкир укреплял свою репутацию надежного и честного предпринимателя, к нему стекалось все больше вкладов. Это позволяло ему еще активнее кредитовать флорентийскую экономику. Во многих случаях выданные им средства проходили через экономику и оказывались у других торговцев, которые затем возвращали их в тот же банк. Это приводило к процессу выдачи кредитов, создававшему в итоге вклады, которые, в свою очередь, можно было использовать для создания новых кредитов, которые, в свою очередь, создавали новые вклады, и так далее; банки превращались в денежные машины. Этот эффект умножения – источник всех финансов.
Очень важно, что финансы разрушали связь между государственным монетным двором и деньгами. В прошлые времена деньги мог выпускать исключительно монетный двор. С появлением торговых банков право создавать деньги получил и банкир. Финансовая система, создающая деньги из воздуха, начала смещать власть в обществе от правителя к торговцу, от вертикальной иерархии к горизонтальной сети и от дворца к конторе.
Несмотря на набожность, Датини стал купцом-банкиром, делая деньги из денег. Как и другие торговцы, он обходил церковный запрет на ростовщичество, взимая вместо процентов другие сборы, однако конечный результат был тем же – деньги приносили больше денег, что, в свою очередь, вело к увеличению количества займов, договоров, должников и кредиторов. Эти процессы породили новый класс делопроизводителей, нотариусов и юристов. Параллельно развивалось коммерческое право, устанавливая правила для торговцев, их агентов, поставщиков, клиентов и банкиров.
Зачем останавливаться на финансировании торговли? Если механизм аккредитивов работает, почему бы не начать кредитовать потребление? В конце концов, купцам нужно жить. Появился новый слой аккредитивов, предназначенных для финансирования потребления растущего купеческого класса. Датини начинал с того, что продавал в Авиньоне щиты, мечи и кольчуги. Теперь он возглавлял глобальную империю, а его собственный банк финансировал всю его деятельность и операции других людей.
К моменту его смерти в 1415 году Европу опутала сеть торговых путей – вдоль рек, через горные хребты, с севера на юг, с востока на запад, и в центре этой сети находились купцы. Даже опустошительная Черная смерть в 1348 году не смогла разрушить стремительное денежное, социальное, интеллектуальное и политическое развитие Флоренции. Несмотря на чуму, флорин – основополагающая валюта Флоренции – не обесценился. Пусть город потерял половину жителей, но он сохранил абсолютную приверженность твердой валюте.
В столетие, последовавшее за чумой, Флоренция, движимая торговлей и сетевой экономикой, блистала удивительным интеллектуальным, художественным и коммерческим гением Козимо Медичи, Леонардо да Винчи и Микеланджело. Гений разума сочетался с художественной виртуозностью и опирался на экономические мускулы купеческого сословия, что порождало совершенно новую модель политической власти. Этот союз переосмыслял все, что было раньше, и привел сначала к Ренессансу, а затем к Реформации и Просвещению. Трудно вообразить, каким образом можно было бы осуществить любой из этих великих шагов, если бы сопутствующие инновации в сфере денег, кредита и торговли не отодвинули экономику от феодализма.
Возникала новая карта Европы: в ее центре красовалась продуктивная Италия, Флоренция была одной из жемчужин в ее короне, а самый знаменитый житель города вошел в историю как Человек эпохи Возрождения – утонченный талантливый эрудит, владеющий множеством языков и увлекающийся искусством, философией, математикой, финансами и торговлей. Большой путь от маленького, обнесенного стеной городка времен юности Данте. Но все это произошло не случайно. Катализатором, подталкивавшим торговцев двигаться вперед, стали деньги – в частности, деньги, созданные банками, которые разрушили власть монетного двора, а также тиранию монеты. Банкиры предоставляли друг другу займы, руководствуясь не металлами, а надежной репутацией. Деньги, созданные частными банками, которые мы сегодня называем финансами, ускорили этот процесс: ссуды порождали вклады, а те, в свою очередь, – новые ссуды. Деньги переводили торговлю из физической плоскости в абстрактную. Простая бумага, подкрепленная репутацией банка, обладала такой же ценностью, как и флорин, подкрепленный золотом. Человечество вступало в новый мир, и географический центр этого мира смещался с Апеннинского полуострова за Альпы.