День клонился к вечеру, и Маргарет, которая беспрестанно переходила от одного окна к другому, высматривая двуколку возлюбленного, теперь начала испытывать новое для нее ощущение, внезапно проникнувшись убеждением, что с Томом случилось ужасное несчастье. Стоял конец марта, и удлинившийся день уже давал возможность обедать при дневном свете, а после наслаждаться долгими сумерками. По мере приближения вечера тревога и страхи Маргарет усилились, но в конце концов ее опасения рассеялись: она увидела, что к крыльцу с грохотом подкатила двуколка, затем раздался громкий и продолжительный стук в дверь, и в соседних окнах тотчас замаячили лица любопытствующих.

Маргарет опустилась на диван и еле слышным голосом пролепетала:

– Это он… Сердце подсказывает мне, что это он. Поддержите меня, дорогие сестрицы, поддержите меня в этот час испытаний.

Прежде чем ей кто‑либо успел ответить, на лестнице послышались шаги, и Маргарет, с невероятной быстротой оправившись от слабости, бросилась к двери, намереваясь при малейшем поощрении со стороны жениха повиснуть у него на шее. Однако Том, похоже, не желал заключать невесту в объятия, а вместо того холодно протянул руку и осведомился о ее самочувствии, после чего, не дожидаясь ответа, отвернулся и поклонился остальным дамам. Маргарет была несколько разочарована, что возлюбленный не выказал должной нежности, однако утешилась тем, что пригладила ворс на шляпе, которую забрала у него из рук, и расправила пальцы его перчаток, заботу о которых тоже взяла на себя.

В эту минуту Роберт Уотсон и мистер Морган, сидевшие в малой столовой за бокалом вина, поднялись наверх. Роберт тотчас пригласил мистера Мазгроува остаться к обеду, и последний с готовностью согласился.

Джейн, которая, кажется, проявляла к новоприбывшему не меньший интерес, чем сама невеста, вместе с Маргарет была вынуждена выйти, чтобы позаботиться о необходимых приготовлениях, а пока они отсутствовали, явился Джордж Миллар и уговорил Элизабет отправиться к нему домой, чтобы выпить чаю с его сестрой и тещей. Роберт с новым гостем перешли в столовую, к двум дамам, и Эмма таким образом очутилась тет-а-тет с мистером Морганом.

В продолжение суматохи, вызванной появлением Тома Мазгроува и дальнейшими прибытиями и отбытиями нескольких членов компании, доктор сидел в углу с газетой. Но когда все удалились, он отложил газету, пересек комнату и с явным намерением завести беседу придвинул стул к Эмме, тихонько сидевшей за рукоделием.

– Ваша сестра, надо думать, очень счастлива, – проговорил доктор, устремив на девушку необычайно проницательный взгляд.

– Которая из них? – уточнила девушка, не отрываясь от вышивания.

– Они обе, должно быть, счастливы, но в эти минуты, полагаю, ваша сестра Маргарет на вершине блаженства. Встреча после долгой разлуки, вероятно, восхитительна. Разве вы ей не завидуете?

– Надеюсь, что нет, – ответила Эмма, не слишком довольная тоном и манерами своего собеседника: она уловила в них сарказм, пришедшийся ей не по душе.

– Я не имел в виду черную зависть, – поторопился исправиться мистер Морган, словно прочтя ее мысли, – знаю, вы на нее неспособны. Но разве вы не можете представить себе, как счастлива мисс Маргарет, которая вновь наслаждается обществом своего верного и преданного возлюбленного?

– Пожалуй, могу, но, чтобы всецело проникнуться чувствами Маргарет, мне самой надобно очутиться в подобной ситуации, – пробормотала Эмма, желая сменить тему.

– А разве вы до сих пор не бывали в подобной ситуации?

В тоне, каким мистер Морган, не сводивший глаз с собеседницы, произнес эти слова, слышался настойчивый вопрос, а не малозначащая вежливость. Эмма почувствовала себя оскорбленной и гордо вскинула голову, точно спрашивая, какое право он имеет интересоваться подобными предметами. Мистер Морган понял ее безмолвный ответ, но, кажется, не придал ему никакого значения и продолжал в том же духе:

– Тому, чье сердце еще не знало любви, разумеется, неведомо блаженство, которое доставляет лицезрение предмета страсти после долгой разлуки. Да и не требуется особенно долгой разлуки, чтобы пробудить чувства, о которых я толкую. Месяца, двух недель, даже одной недели без разговоров, которые стали дорогими сердцу, а следовательно, необходимыми, довольно, чтобы в любящей душе возникло множество приятных чувств, с которыми, впрочем, бывает очень трудно справиться.

– Весьма вероятно, – холодно кивнула Эмма и тут же осведомилась, не думает ли мистер Морган, что со следующим новолунием погода установится.

Доктор ответил, что не знает, после чего добавил:

– Вы не считаете своего будущего зятя, мистера Мазгроува, очаровательным молодым человеком?

– Я часто слышала, что его так называли, – с легкой улыбкой ответила Эмма, – но вы ведь знаете, что вовсе не я должна быть им очарована.

– Вы очень благоразумны, – заметил мистер Морган, обрадованный тем, что его собеседница, по-видимому, решила слегка умерить строгость, – но, надо признаться, исходя из того, что мне известно, я и не ждал, что вы будете им очарованы.

– Исходя из того, что вам известно о нем или обо мне?

– О вас обоих, но особенно о вас. Я недаром изучал ваш характер и убежден, что мужчина, способный привлечь ваше внимание, мисс Эмма, должен обладать многими достоинствами, какими мистер Мазгроув, увы, похвастаться не может.

– Возможно, угодить мне нелегко, но разве это, по-вашему, так уж дурно?

– Ничуть! – пылко воскликнул мистер Морган. – Посредственности, по сути, не способны отличить добро от зла. Они видят только то, что является злом по их мнению, не догадываясь, что люди наделены очень разными умственными способностями. Тем же, кто по своему интеллектуальному развитию возвышается над большинством, довольно одного проницательного и быстрого взгляда, чтобы уловить разницу в умственном состоянии ближних, и от более заурядных умов они с безразличием, презрением или отвращением отворачиваются.

– Надеюсь, – с сомнением заметила Эмма, – что ваше описание относилось не ко мне, конечно, если я правильно вас поняла. Мне было бы жаль думать, что я считаю свой ум мерилом для других или же презираю тех ближних, которые, по моему мнению, глупее меня.

– Право, я не хотел обвинять вас в том, что вы сознательно вершите суд над окружающими. Я описывал нечто родственное непроизвольному восприятию света или цвета. Личность, наделенная выдающимся умом, не может не замечать разницу в умственных способностях ближних, как не может не замечать красоту и гармонию узоров на платьях.

– Но умственное превосходство или наше понятие об оном не должны служить мерилом достоинств близких, мистер Морган. Нравственное превосходство, без сомнения, намного важнее; куда лучше жить с хорошим, хоть и непросвещенным человеком, чем со злодеем, каким бы умным и образованным тот ни был.

Мистер Морган презрительно скривил губы.

– Хотя в теории ваше кредо звучит хорошо, боюсь, вы обнаружите, что оно едва ли оправдывает себя в действительности. Об этом свидетельствует весь опыт человечества. Оглядитесь вокруг и посмотрите, какие люди больше преуспевают в жизни: умные, но не слишком щепетильные и даже, если хотите, беспринципные – или же благонравные и трудолюбивые, но не обладающие ни умом, ни здравомыслием, которые препятствовали бы их постепенному упадку.

Эмма была не настолько тщеславна, чтобы попытаться переспорить мистера Моргана, а потому предпочла оставить неприятную тему. Видя, что собеседница не отвечает, доктор придвинулся к ней еще ближе, и тоном, полным нежнейшего сочувствия, осведомился:

– Здоровы ли вы сегодня? Хотя уже стемнело, я поражен вашим бледным видом и за обедом тоже был встревожен.

Эмма поблагодарила его и сообщила, что чувствует себя хорошо. Доктора ее ответ, казалось, не удовлетворил.

– Уверены, что у вас нет головной боли? Вялость движений и мутный взгляд явно свидетельствуют о том, что вам нехорошо. Скажите честно: у вас болит голова?

Эмма призналась, что немного болит.

– Так я и думал, – самодовольно кивнул доктор. – Я слишком хорошо изучил ваше лицо, чтобы ошибаться.

Он без малейших церемоний взял Эмму за руку, пощупал пульс и объявил, что она пребывает в нервном возбуждении. Девушка улыбнулась и ответила, что просто немного устала и он не должен убеждать ее, будто она больна: у нее нет времени на слабость.

– Судя по тому, как дрожат ваши крохотные, как у феи, пальчики, – возразил мистер Морган, все еще держа Эмму за руку, которую она робко пыталась высвободить, – вы явно страдаете от перевозбуждения. У вас столько забот и огорчений, мелких лишений и беспрестанных неприятностей, что ваши нервы взвинчены до предела. Эта маленькая ручка слишком бледна и слаба, чтобы счесть ее здоровой. Ради себя самой и тех, кто вас любит, вы обязаны заботиться о себе и не слишком перетруждаться.

– Я вам не верю, мистер Морган, – шутливо ответила Эмма, снова пытаясь высвободить руку, ибо пальцы, ее сжимающие, казались слишком нежными для врача. – Мне известно, что вы подчиняетесь велениям своего ремесла и ваше дело – убеждать каждого в том, что он болен, чтобы затем внушить ему, что вы непременно его вылечите.

– Фи, – улыбнулся доктор, похлопывая ее по руке, – не ожидал от вас такого недоброжелательства, прекрасная Эмма!

Она решительно вырвала свою руку из его пальцев, отодвинулась к окну и уже более серьезным тоном произнесла:

– Помните, я не вверяла себя вашему попечению, мистер Морган, а потому не стоит пытаться ввести меня в заблуждение.

Быстро сгущавшиеся сумерки не позволили доктору разглядеть выражение Эмминого лица, но по ее тону и движениям он понял, что девушка не потерпит тех небольших вольностей, которые позволяли ему некоторые пациентки.

Последовало молчание, нарушенное Эммой:

– Моих сестер что‑то давно нет, мне следует пойти и поискать их.

Она поднялась.

– Нет, умоляю, задержитесь еще ненадолго! – воскликнул мистер Морган, тоже вставая. – Позвольте мне сказать всего несколько слов.

Эмма остановилась. Доктор молчал, и наконец она спросила:

– Ну, мистер Морган, зачем вы попросили меня задержаться?

– Скажите, почему вы так холодны со мной? Я обидел вас своими рассуждениями? Вам неприятно мое дружеское участие? Или я чем‑то провинился и заслужил этот внезапный выпад?

Девушка была чрезвычайно смущена и мысленно положила себе больше никогда не оставаться в сумерках наедине с мужчиной, во всяком случае с мистером Морганом. Впрочем, это решение, какую бы пользу оно ни сулило в будущем, в настоящий момент ничем не могло ей помочь. Эмма была поставлена перед неприятной необходимостью либо сознаться в собственном своенравии, либо допустить, что она придала пустячному поступку мистера Моргана слишком большое значение. Видя, что девушка колеблется, он продолжал:

– Я не стану настаивать на ответе, если это вам неприятно. Но вы должны признать, хотя бы в душе, если не вслух, что обошлись со мной слишком сурово. Я прощаю вас, ибо уверен: узнав меня поближе, вы больше так не поступите.

Мистер Морган снова взял ее руку и уже собрался прикоснуться к ней губами, но тут дверь внезапно распахнулась и в комнату вбежали несколько девиц, которых Эмма едва могла различить в полумраке.

– Это ты, Маргарет? – воскликнула одна из них, приближаясь. – Милуешься тут в потемках? Нет, клянусь честью, это Эмма Уотсон и мой братец! Ха-ха, вот ты и попался, Джеймс!

– О, мисс Эмма Уотсон далеко не первый раз заманивает твоего брата на тет-а-тет! – раздался другой голос, и Эмма узнала мисс Дженкинс, близкую подругу Маргарет, к которой питала сильное отвращение. – Они и раньше попадались. Эти двое обожают совершать долгие совместные прогулки, не так ли, мистер Морган? С Жанеттой на руках!

Уже так стемнело, что было невозможно разглядеть выражения лиц, а посему гневный взгляд, которым встретил нападки мистер Морган, а также замешательство и смятение, написанные на лице Эммы, остались незамеченными. Но если бы доктор мог испепелить вторгшихся в гостиную молодых леди, среди коих была и его сестра, то с радостью сделал бы это. Он ничего не успел ответить, ибо ему помешали остальные гости, вернувшиеся из столовой со свечами. Мигом воцарилась многоголосая суета; в конце концов новых гостий пригласили остаться к чаю и немного развлечься, на что те с готовностью согласились.

Том Мазгроув, наевшись и напившись, вскоре весьма расположил к себе всю компанию, и после того, как с чаем и хлебом с маслом было покончено, предложил завершить вечер игрой в жмурки или «охоту за туфелькой». Остановились на жмурках, которые оказались весьма шумной забавой. Том, разумеется, водил первым, и проворство, с каким он уворачивался от Маргарет, хотя та постоянно попадалась ему на пути, было поистине поразительно, если только он не подглядывал из-под платка. Первой его добычей стала младшая мисс Морган, прехорошенькая хохотушка, которая так громко смеялась и так отчаянно извивалась, что Том сумел удержать пленницу, лишь крепко обвив рукой ее талию. Зато он правильно назвал имя своей жертвы, и повязка перешла к ней. Следующим водил ее брат; было очевидно, что он встал у нее на пути добровольно, хоть и по загадочной причине: быть может, ему не хотелось, чтобы мисс Морган ловила мистера Мазгроува и угадывала его имя, или же мистер Морган сам желал взять кого‑нибудь в плен. Доктору, безусловно, везло при ловле жертв, но он совершал непостижимые ошибки, угадывая имена, и ни разу не попал в точку, а следовательно, не мог передать повязку другому. Наконец после нескольких попыток ему удалось поймать Эмму. Хотя подобные развлечения были не в ее вкусе, она не смогла отказаться от игры, но прилагала огромные усилия, чтобы передвигаться как можно тише и по возможности не попадаться. Однако доктор быстро распознал на слух ее легкие шаги, незаметно проследил за нею до угла, в котором девушка остановилась передохнуть, и смог ее настигнуть. Поскольку Эмма не вырывалась и не смеялась, он сразу узнал ее. Крепко держа пленницу за руку и делая вид, что ощупывает ее лицо, мистер Морган под прикрытием шума, производимого другими барышнями, прошептал:

– Вам хочется водить, Эмма Уотсон?

– Конечно, нет, – ответила она так же тихо, после чего доктор тотчас назвал другое имя и, нежно пожав девушке руку, отпустил ее.

Эмма радовалась спасению, однако была не совсем довольна тем, какой ценой оно ей досталось, ибо мистер Морган подразумевал, что меж ними существует некое тайное согласие. Когда же доктор выпустил ее, она поймала на себе враждебный взгляд обеих мисс Дженкинс, который привел ее в замешательство. Вскоре мистер Морган поймал и верно назвал имя миссис Уотсон, которая в свой черед стала с большим рвением, но без особенного успеха гоняться за гостями. В конце концов все завершилось настоящим разгромом: стол опрокинулся, стулья перевернулись, а Эммино платье чуть не вспыхнуло, задев горящую свечу, и несчастья удалось избежать лишь благодаря ловкости доктора. Тогда было решено, что для одного вечера удовольствий достаточно, и Эмма, дивясь, что кому‑то по вкусу такие развлечения, удалилась к себе, чтобы отдохнуть от утомительных забав. Ей прежде не приходилось видеть ничего подобного, поскольку друзья ее дядюшки и тетушки были люди весьма степенные, и она не ведала, до какой разнузданности может дойти веселье, не сдерживаемое требованиями благопристойности.

Наутро ее ожидала нечаянная радость: письмо от мисс Осборн, в котором та сообщала, что день ее бракосочетания назначен и свадьба состоится через три недели. Роза выразила надежду, что Эмма сдержит обещание и приедет погостить в замке Осборн, однако определенную дату визита не назвала.

На долю Маргарет тоже выпало приятное волнение. Выяснилось, что Том Мазгроув приехал с серьезным намерением уговорить ее венчаться в тот же самый день, который избрали для своей свадьбы сэр Уильям Гордон и мисс Осборн. По-видимому, главнейшая цель жизни этого джентльмена состояла в том, чтобы быть замеченным великими мира сего и казаться причастным к их кругу, так что даже день своей свадьбы он не пожелал сообразовывать исключительно с собственным удобством и теперь был полон решимости наделить это событие той важностью, которую придавало ему отраженное величие мисс Осборн и ее благородного рода.

Впрочем, честь замысла принадлежала не только Тому: идею подсказал сам сэр Уильям. Мисс Осборн, которая не могла чувствовать себя вполне довольной и спокойной в отношении твердости намерений мистера Мазгроува, пока не завершится церемония, избавляющая ее от угрозы свидетельства в суде, заставила своего жениха расспросить приятеля о том, когда тот собирается жениться. Выяснилось, что у Тома весьма смутные и шаткие представления об этом, однако сэру Уильяму не составило труда уговорить его назначить бракосочетание на тот же день, что и его собственная свадьба с Розой. Эта мысль привела Мазгроува в восторг, и он немедленно решил отправиться в Кройдон, чтобы предложить невесте нужную дату.

– Итак, Маргарет, – сказал Том на следующее утро после приезда, – поскольку рано или поздно нам, кажется, придется пожениться, что толку откладывать?

Маргарет только жеманно улыбалась и краснела, не зная хорошенько, куда смотреть и что говорить.

– Словом, – продолжал джентльмен, – нет смысла попусту терять время: надо делать дело, если только ты не передумала.

– О боже, конечно, нет, Том! – вскричала Маргарет. – Меня непросто переубедить – уверена, тебе это отлично известно.

– Ровно через три недели мисс Осборн выходит замуж за моего друга сэра Уильяма Гордона, и он предложил мне назначить нашу свадьбу на тот же день. Признаюсь, мысль пришлась мне по душе, ведь они мои близкие друзья и мы будем жить в том же графстве. Медовый месяц молодые проведут в замке Осборн, и нас могут – нет, пожалуй, нас попросту должны будут туда пригласить.

– О, восхитительно, Том! – воскликнула невеста, совершенно очарованная открывающимися перспективами и сразу позабывшая о холодности возлюбленного и полном отсутствии у него даже намека на привязанность к ней. – Я бы хотела этого больше всего на свете, только, боюсь, у меня возникнут некоторые трудности со своевременной подготовкой гардероба. Разумеется, я в трауре, а значит, много вещей не понадобится, но платье и шляпка… Какое платье у меня должно быть, дорогой Том?

– Какое мне дело до твоего платья! Что я об этом знаю? При чем тут вообще платье? Женщины вечно носятся со своими нарядами и нижними юбками! Я спрашиваю, выйдешь ли ты за меня замуж ровно через три недели. Поскольку в ином случае можешь совсем забыть о свадьбе.

– Ты такой забавный, Том, – проговорила Маргарет, силясь засмеяться. – Никогда не знаешь, что взбредет тебе в голову в следующую минуту. Но ты так торопишься и так бесцеремонно допытываешься… Честное слово, я теряюсь с ответом. Что мне сказать ему, Джейн? Разве он не чудак?

– Ради всего святого, миссис Уотсон, постарайтесь убедить Маргарет руководствоваться здравым смыслом, если у нее в голове есть хоть капля этой субстанции, – в нетерпении бросил Том.

– Право, – жеманно улыбнулась миссис Уотсон, – вы самый нелюбезный жених, которого я когда‑либо встречала. На твоем месте, Маргарет, я беспрестанно дразнила бы его, чтобы наказать за подобные речи. Я бы снова и снова говорила ему «нет», «нет» и еще раз «нет», прежде чем позволить поступить по-своему.

– О! Я не настолько жестока, – возразила Маргарет. – Тому хорошо известен мой покладистый нрав.

– Хорошо, когда примете решение, дайте мне знать, – буркнул мистер Мазгроув, устраиваясь в бержерке поудобнее и притворяясь, будто засыпает.

– Честное слово, Маргарет, – заметила миссис Уотсон, – он слишком высокого о себе мнения. Если бы со мной посмели так обходиться… Нет, право, я сразу изничтожила бы всех мужчин, вот что я сделала бы.

– Не будьте так суровы, миссис Уотсон, – пробормотал Том, не открывая глаз. – Позвольте мне напоследок насладиться волей. Куда подевается моя свобода, когда я женюсь?

– Вот наглец! – возмутилась миссис Уотсон, подходя к нему и делая вид, что хочет дать ему пощечину. Том поймал ее руку и объявил, что теперь Джейн его пленница и должна понести наказание за оплеуху, которую вознамерилась ему отвесить. Замужняя дама громко захихикала, а мистер Мазгроув стал настаивать на своем праве, но тут вошел Роберт и безо всяких предисловий холодно процедил:

– Маргарет! Вероятно, Мазгроув уже сообщил тебе, что желает жениться ровно через три недели, а поскольку у тебя, надо думать, возражений не имеется, я решил немедленно приступить к свадебным приготовлениям. Полагаю, никакой особой подготовки не потребуется, не так ли?

– Что ж, раз вы все так внезапно на меня накинулись, мне ничего не остается, как подчиниться, – вздохнула Маргарет, – и я, пожалуй, не вижу в этом ничего плохого. Ты, конечно, отправишь объявление о свадьбе в газеты, Том? Надо обратиться в «Морнинг пост».

– Не имею возражений, – ответствовал пылкий влюбленный.

– Что ж, полагаю, Джейн, тогда мне пора позаботиться о своем гардеробе и свадебном наряде. Том, ты не поможешь мне отобрать несколько платьев?

– Избави боже! Говорю же тебе: что я знаю о платьях? Это женские глупости, и я не стану ими заниматься. Наверное, когда женщина при смерти, ее заботит лишь красивый саван, а мысль о скромных простых похоронах разбивает ей сердце.

– Не будьте так суровы, Том, – снова вмешалась миссис Уотсон. – Вы дерзкий, язвительный насмешник, и мы, прежде чем иметь с вами дело, обязаны привить вам хорошие манеры.

– Вне всякого сомнения, вам это скоро удастся, – заявил тот. – Проведя с вами последний час, я уже чувствую себя присмиревшим кающимся грешником. Что станется со мною через год после того, как я породнюсь с вами, можно только догадываться.

Вскоре Маргарет и Джейн занялись важным делом, составлением нового гардероба, и накупили столько одежды, что невеста не знала, куда ее девать, ведь она была в глубоком трауре. Последнее обстоятельство особенно удручало Маргарет, мечтавшую стать законодательницей мод в своем новом окружении, однако она была вынуждена постоянно сдерживать свои порывы, памятуя о том, что ей в течение многих месяцев придется носить черное. Зато мысль о том, что она выйдет замуж сразу после Пенелопы и раньше Элизабет, доставляла ей огромное наслаждение. Правда, поскольку собственное везение теперь представлялось ей несомненным, Маргарет не испытывала особой зависти ни к одной из старших сестер. Разумеется, она не могла не видеть, что Элизабет достанутся более дорогие и представительные дом, обзаведение и карета, однако ни за что не променяла бы независимое положение праздного джентльмена Тома на доход и роскошь, сопутствующие ремеслу пивовара.

Эмма смотрела на Маргарет и поражалась, что та при полном безразличии и даже презрении жениха пребывает в состоянии полного довольства. Сама Эмма ни минуты не стала бы терпеть подобное; но Маргарет, похоже, ничего не замечала и донимала Тома глупыми, слащавыми нежностями, способными вызвать отвращение у любого здравомыслящего человека.

Мистер Мазгроув не собирался задерживаться долее чем на несколько дней, и миссис Уотсон позаботилась о том, чтобы все это время у них в доме каждый вечер толпилась молодежь. Это было в высшей степени благоразумно, ибо избавляло от многих нежелательных усилий и ненужных любезностей. К Уотсонам зачастили Морганы, Миллары и многие другие знакомые; контрдансов и рилов, которые они сплясали, с лихвой хватило, чтобы утомить самых стойких танцоров. Эмма по-прежнему отказывалась танцевать, и, поскольку дам было больше, чем кавалеров, ее редко осаждали просьбами нарушить обет. Вследствие этого на второй вечер она довольно долго оставалась в полном одиночестве, пока мистер Морган, объявив, что выбился из сил, не укрылся в углу, где сидела Эмма, и не завел с ней приятную беседу.

Ничего примечательного меж ними не обсуждалось, однако Эмма развеселилась и оживилась, но вдруг услыхала, как мисс Дженкинс говорит кому‑то:

– О! Эмма Уотсон, без сомнения, с удовольствием отсиживается в уголке. Полагаю, это никакая не жертва с ее стороны! Она пользуется любой возможностью, чтобы невзначай попасться кому‑нибудь на глаза!

Это было сказано так громко, что явно предназначалось для ушей самой Эммы и доктора; высказавшись, мисс Дженкинс быстро оглянулась и подняла брови, удостоверившись, что ее слова достигли цели. Кровь бросилась Эмме в лицо и залила щеки румянцем, но, как ей ни хотелось, она не смогла скрыть смятения и овладеть собой настолько, чтобы закончить начатую фразу, ибо почувствовала, что мистер Морган смотрит на нее пристальным, испытующим взглядом и, кажется, мгновенно прочитывает все ее мысли. Когда мисс Дженкинс отошла, он очень тихо заметил:

– Полагаю, мисс Эмма, вы росли не в провинциальном городке?

– Нет, – отвечала та.

– Вы, очевидно, совсем не приспособлены к жизни в подобном месте, и здесь вам никогда не будет покоя.

– Право, не уверена, стоит ли воспринимать ваши слова как комплимент, – улыбнулась Эмма.

– Я не расточаю комплиментов, – возразил доктор, – но, если вам хочется выяснить, почему я так думаю, знайте: я вижу, что вы не любите, когда о вас говорят, терпеть не можете сплетни и скандалы, а буйства и шум вам не по вкусу. Следовательно, вы не приспособлены к жизни в маленьком городишке.

– Вы сегодня не слишком‑то благодушны, мистер Морган. Что же рассорило вас с согражданами?

– Поверьте, я испытываю к ним самое дружеское расположение, особенно к тем, кто сегодня вечером принял участие в танцах, дав мне возможность побеседовать с вами. Все они обаятельные собеседники и превосходные танцоры, да к тому же утонченные, просвещенные, красноречивые и милые люди.

– Ваши комплименты довольно двусмысленны, мистер Морган. Не знаю, по душе ли мне столь сомнительные похвалы.

– Вам бояться нечего: мне бы и в голову не пришло применять к вам подобные эпитеты. Не я ли с самого начала заметил, что вы явно росли не в провинциальном городке?

– По моим наблюдениям, есть люди, – задумчиво промолвила Эмма, – которые всегда невысоко ценят общество, в котором им доводится вращаться, поскольку обладают несчастливым даром проницательности, позволяющим замечать лишь жалкую, нелепую, ущербную сторону вещей.

– Благодарю вас. Не придирайтесь к моим комплиментам после этих слов: мне далеко до вашей суровости.

– Прошу прощения, – смутилась Эмма, густо покраснев. – Возможно, это прозвучало резковато.

– Да. Я глубоко признателен вам за ваше мнение. Вы, вероятно, считаете меня неспособным оценить прекрасное и замечательное при встрече с ним, ибо я остро чувствую глупость, ничтожество и недомыслие тех, с кем вынужден общаться. Когда‑нибудь, надеюсь, вы будете лучше меня понимать.

Мистер Морган досконально изучил характер своей визави: осознание, что она допустила излишнюю суровость в высказываниях и собеседник задет ее несправедливыми нападками, определенно должно было побудить девушку к стремлению загладить вину при помощи кротости и примирительного тона. Доктор принял вид оскорбленной невинности, что очень подействовало на Эмму, ибо, будучи человеком простодушным и бесхитростным, она не могла и заподозрить, что он притворяется. Ей хотелось, чтобы мистер Морган снова заговорил с ней, но он предоставил ей самой сделать это усилие, а потому чуть отодвинул свой стул и отвернулся, точно у него не хватало смелости опять обратиться к собеседнице. Эмма возобновила разговор, спросив, давно ли мистер Морган живет в этом городе. Кротость в ее голосе тотчас вернула доктора на прежние позиции, и он принялся рассказывать ей, что приехал в Кройдон около пятнадцати лет назад, в юности же, как и мисс Уотсон, жил в деревне, и бывал лишь в Оксфорде и Лондоне.

– Как и вы, – продолжал доктор, – я приехал сюда с искренним, открытым сердцем, был готов верить всему увиденному и услышанному и полагал, что окружающие будут вести себя так же. Жизнь преподала мне совсем другой урок; вероятно, лишь она одна способна чему‑то нас научить. Памятуя о том, что мой опыт приобретен ценой немалых страданий, порой на досуге я подумывал о том, чтобы своими предостережениями уберечь от подобного расточения чувств других людей, однако это бесполезно, и вряд ли я еще раз предприму подобную попытку.

– Значит, – сказала Эмма после короткой паузы, – вы считаете меня неблагодарной и своенравной, потому что мне не понравилось, как вы огульно обвиняете сограждан?

– В другой раз я, разумеется, буду мудрее и оставлю свое мнение при себе, – ответил мистер Морган все тем же гордым, оскорбленным тоном.

– Что ж, не хочу показаться невежливой. Если вы действительно собирались дать мне совет, то возраст и опытность, безусловно, дают вам право на наставления и почтительное внимание с моей стороны. Коль скоро вы намерены предостеречь меня ради моего же блага, я выслушаю вас, но не будьте слишком язвительны, иначе я снова взбунтуюсь.

– Я лишь хотел предупредить вас об опасности назойливого любопытства и вздорного злоязычия, которые, кажется, присущи обитателям всех маленьких городков.

– И вы решили, что я могу поддаться подобному заблуждению, не так ли? – просто спросила она.

– Конечно, нет, моя дорогая девочка. Я опасался, что вы можете пасть жертвой этих бесов, если не будете начеку.

– Раз уж я не делаю ничего плохого и предосудительного, – возразила Эмма, – почему мне грозит опасность подвергнуться осуждению? Надеюсь, я никогда не навлеку на себя ненависть.

– Тщетная, призрачная надежда! – мрачно изрек мистер Морган. – В вас слишком много качеств, способных вызвать недоброжелательство, чтобы ваши поступки оценивались с дружеской непредвзятостью. В таких местах, как Кройдон, у молодости и красоты бесчисленное множество врагов. Ваше превосходное образование, знакомства, я бы даже сказал, близость к тем, кто намного выше по положению, искренний и доверчивый нрав – все это превращает вас в мишень для самой черной зависти.

– Вы сделаете меня совсем несчастной, мистер Морган, если будете так говорить. Не верится, что окружающие меня люди настолько злы. Да и зачем им пытаться навредить сироте и бесприданнице?

– Потому что не все они обладают благородными чувствами и высокими принципами, которые придают такое очарование этой беспомощной сироте и бесприданнице и вкупе с красотой делают ее богаче самых завидных невест нашего города.

– Я все же надеюсь, что ваши предостережения не более искренни, чем ваши комплименты, и тогда мне нечего бояться, мистер Морган, – улыбнулась Эмма.

– Жаль, что вы не верите в мою искренность, мисс Уотсон. Ваши постоянные сомнения приводят меня в уныние. Отчаяние заставит меня махнуть на вас рукой. Будьте красивы и веселы, проявляйте живость и бойкость, носите миленькие шляпки, красивые платья, ладные туфельки – и скоро у вас в Кройдоне не останется ни одной подруги.

– Вы, кажется, весьма предвзяты – или попросту глумитесь надо мною. Какое отношение шляпки и туфельки имеют к подругам?

– Вы упорно судите об окружающих по себе, а ведь нет более ошибочного мерила. Вы полагаете, что ваш гардероб будут обсуждать меньше, чем гардероб соседки? Может ли мисс Томсон смастерить кому‑нибудь новый капор без того, чтобы о столь досадной новости не узнали самые близкие подруги его владелицы?

– Вы, конечно же, ошибаетесь! – возразила Эмма. – Невозможно, чтобы под таким пристальным наблюдением находились все подряд. Мы водим знакомство не с таким уж большим количеством местных жителей, даже моя невестка. С какой стати мне считать себя столь заметной персоной?

– Каждый из обитателей Кройдона действительно принадлежит к своему узкому кругу, в котором и вращается, не знаясь с прочими, однако представители любого класса пристально наблюдают и за равными, и за теми, кто выше их. За первыми – чтобы уловить самые ранние признаки их возвышения; за вторыми – чтобы подражать им. Кроме того, необходимо обнаруживать и пресекать любые посягательства на возвышение со стороны низших. Так что, как видите, внимание каждой особы полностью поглощено постоянным наблюдением за окружающими.

– Вы наверняка преувеличиваете, мистер Морган. Во всяком случае, мне так кажется.

– Вам нужны доказательства зависти и духа разобщенности, которые царят среди нас? Загляните в церковь! Что вы наблюдаете там, где все люди должны встречаться как равные (если такое вообще возможно)? Аристократическое сословие – те, у кого есть экипажи и лошади, доставляющие их на воскресные службы, комфортабельные и элегантные загородные особняки, – располагают удобными молитвенными скамьями, подушками, коврами, скамеечками для ног, чтобы не слишком уставать от богослужений, а также занавесями, чтобы вульгарные взгляды не беспокоили их благоприличия и не нарушали уединение. Затем идут богатые горожане, владеющие ремеслом или процветающим делом, такие как Джордж Миллар или Грины. У них тоже есть подушки и ковры, но им отказано в привилегии в виде занавесей, которую они возмещают великолепием сидений и элегантностью украшающих галереи драпировок c бахромой. Низшие классы вынуждены сидеть на скамьях без подушек, а самые бедные прихожане довольствуются жесткими сиденьями в боковых проходах.

Эмма задумалась, но ничего не ответила.

– Вы должны признать справедливость моего описания, – продолжал доктор. – На средства, которые тратятся на обустройство церковных галерей, можно одеть половину детей в приходской школе.

– Жаль, что вы имеете полное право говорить подобные вещи, мистер Морган, и что мне нечего вам возразить. Вы когда‑нибудь предпринимали попытки провести реформу, дабы изменить существующее положение вещей?

– Реформу? Нет! Разве я могу уронить при местных жителях хотя бы намек на столь очевидную истину? Вы воображаете, что я направо и налево высказываю свое мнение по этому вопросу? Право же, нет. Я быстро лишусь какой бы то ни было популярности, если осмелюсь выступить против самых дорогих сердцу горожан предрассудков. Куда лучше уверять мисс Дженкинс, что она похожа на ангела небесного, когда сидит на своей голубой скамье, или намекать старой миссис Адамс, что малиновый репс очень ее молодит.

– Словом, – печально резюмировала Эмма, – куда лучше поощрять людские слабости, чтобы завоевать всеобщее расположение.

– Именно так. Это единственный способ жить в мире со всем миром, во всяком случае с миром Кройдона. Зачем мне рисковать чужим и собственным спокойствием, добровольно вступая в борьбу с тем, что мило окружающим? Последуйте моему совету, дорогая мисс Уотсон: используйте тех, с кем вы здесь знаетесь, с наибольшей выгодой для себя.

В этот момент закончился очередной танец, и мистер Морган почел за лучшее отойти. Он оставил Эмму в задумчивости и унынии и, наблюдая за ней издали, был вполне удовлетворен выражением ее лица.

Следующим Эмминым собеседником стал мистер Альфред Фримантл, который плюхнулся на стул, освобожденный мистером Морганом, и засыпал мисс Уотсон вопросами о том, кто такой мистер Том Мазгроув и правда ли, что ее сестра Маргарет собирается за него замуж. Вскоре Эмме надоело его «бессвязное, пустое многословье»[23], она ушла и тотчас столкнулась с миссис Тернер.

– Мое дорогое дитя! – воскликнула та, хватая Эмму за руки. – Я давно собиралась поговорить с вами, но не хотела мешать вашему разговору с милым мистером Морганом. До чего же он приятный человек, не правда ли, голубушка? Я вовсе не намерена вгонять вас в краску, однако будьте осторожны и не кокетничайте с ним напропалую, ведь это, знаете ли, совершенно бесполезно. Но вот что я хотела вам сказать: я в восторге от вашей сестрицы и страшно рада, что она выходит за Джорджа. Бедная девочка, думаю, тоже счастлива. Всем молодым леди хочется замуж, но Элизабет – милейшее создание на свете, и я не знаю никого, кто подошел бы моему зятю лучше нее. Конечно, к вам это не относится, голубушка, напротив, так что не обращайте внимания на мою болтовню!

– Поверьте, мадам, ваши слова о моей сестре доставили мне искреннюю радость. Надеюсь, я не настолько неблагоразумна, чтобы ожидать от вас одинакового отношения к нам обеим. Великое счастье, когда близкие жениха или невесты довольны сложившейся партией.

– Совершенно верно, голубушка, я согласна с вами. Да, Элизабет очаровательная девушка и, пожалуй, гораздо больше вас подходит моему зятю, так что мы все должны быть довольны, как вы говорите.

– Я уверена, что из нее выйдет превосходная жена, – тепло улыбнулась Эмма.

– А за кого собираетесь замуж вы, голубушка? Если шепнете мне на ушко, обещаю никому не рассказывать.

– Я еще не определилась, – смутилась девушка, – но дам вам знать, как только приму решение.

– Не нацеливайтесь на мистера Моргана, моя милая, он вас разочарует. И не слишком‑то доверяйте ему!

– На мистера Моргана, дорогая мадам? – повторила Эмма, едва не рассмеявшись. – Да ведь он совсем старик! Доктор мне в отцы годится. Нет-нет, я не собираюсь расставлять ловушки мистеру Моргану, иначе кройдонские дамы, боюсь, меня не простят.

– Ваша правда. Однако же я не считаю, что он вас достоин, голубушка. Я кое-что про него знаю, но вам не скажу. Не позволяйте ему влюблять вас в себя!

Эмма лишь улыбнулась этому предостережению, но, поскольку вечер уже подходил к концу, миссис Тернер больше ничего не успела ей поведать.

Том Мазгроув задержался не долее, чем предполагал, но к следующему его приезду все свадебные приготовления собирались завершить. Окрыленная Маргарет пребывала в превосходном настроении, и было очевидно, что она совершенно забыла обо всех досадных затруднениях, которые еще недавно препятствовали сей счастливой развязке.