Вот вам и «чудо». И правда, как говорил герой извест­ного романа: раз среди людей пока еще ходят деньги, зна­чит, должны быть и личности, у которых этих денег очень и очень много. И наш Минск не исключение. Послуша­ешь, почитаешь газеты, посмотришь телевизор — все та­кие бедные, такие нищие, что лишь милостыню просить, но кто-то же все время покупает ценные вещи, одежду, дорогие продукты, ездит на красавицах-иномарках, про­саживает в казино по тысяче долларов за вечер...

Я гнал от себя эти мысли. Я говорил себе: «Если такие чудеса, как находка «дипломата», набитого фунтами, и случаются, так не с тобой!» — а голос нашептывал мне: «А почему не с тобой? Чем ты хуже? Посмотри, например, не на Кривинкого, а на других своих ровесников — для мно­гих съездить, скажем, в Испанию, Англию, Америку — то же самое, что для тебя в деревню к родителям. И это не кажется чудом! А начинали они, как и ты, на пустом мес­те. В наше время все возможно, любое чудо может стать явью, надо лишь сильно захотеть его, ну и вертеться...»

Клянусь, гражданин следователь, мне и в голову не приходило тогда желать Адамычу смерти, — да и какой смысл в этом?! Что можно взять с мертвого? Берут с жи­вых... Просто я фантазировал в ту ночь, невинно, по-дет­ски фантазировал: пусть бы и со мной случилось чудо, и, скажем, подарил мне тот же Адамыч килограммов этак пять своих слитков — зачем они ему? А у меня — первоначаль­ный капиталец, квартиру смог бы купить, одеться по-че­ловечески, девушку в дорогой ресторан сводить... Да, Боже мой, что значит, когда не надо считать проклятые рубли, когда в карманах шуршит «зелень», — элементарно чувству­ешь себя человеком!..

Занятия у нас во вторую смену: до обеда некуда было себя девать, я взял конспекты и поехал в библиотеку. Но заказал, сам не знаю почему, не учебник, а сборник... «Шахматные миниатюры». Листал его, восстанавливал в памяти хитрости любимой когда-то игры, тотчас увидел и понял свою вчерашнюю ошибку в «королевском гамбите»... Но все время не покидало чувство, что есть у меня впере­ди нечто радостное, приятное, — и вспомнилось: «Зонт!»

Это можно сравнить, гражданин следователь, с тем, как когда-то была у меня любимая девушка, приходила ко мне, а потом забывала что-нибудь — шарф, книгу, перчатки; я знал, что это нарочно, чтобы прийти еще раз, и, оттого, что я это знал, на душе становилось приятно и радостно...

6

Без пятнадцати четыре я подходил к дому на Фабрициуса. Знакомая лестница, вчерашние знакомые зловонные запахи... Я нажал кнопку звонка и приготовился к такой же долгой словесной «дуэли», которую вели вчера Адамыч с Кривицким.

Но дверь открылась сразу. Адамыч, в той же одежде, что и вчера, с обвязанной платком поясницей, быстро и с готовностью, словно мы договаривались о встрече, впустил меня:

— Проходи.

Я потоптался в прихожей, не зная, как себя вести. А Адамыч молча, внимательно разглядывал меня с ног до головы. Чтобы не испугать его, я улыбнулся и как можно мягче сказал:

— Зонтик... Я забыл вчера зонт.

— Зонт? Или еще что-нибудь?

— Нет, вроде все.

— А золото? — вдруг подмигнул мне Адамыч. — Небось, рассказал вчера этот пустомеля о золоте, вот ты и явился!

— Не понимаю...

— Все ты понимаешь... Рассказал, набрехал тебе, а ты и поверил. Ведь поверил? А еще взрослый человек — как не стыдно? Он по всему Минску обо мне небылицы расска­зывает. Но пораскиньте мозгами — если б у меня было золото или деньги, — разве б я жил так, как живу? Я не настолько глуп, чтобы не погулять хоть в конце жизни, но на что? И рад бы — да пусто!

Пусто было и у меня на душе. Хотя я и понимал, что старик издевается, потешается надо мной, — ну зачем он вот теперь передо мной оправдывается, кто я ему? — вме­сте с тем я не мог не признать, что в его словах есть логика. Все правильно, никакого богатства нет, и он, боясь меня, глупого человека, объясняет мне это. А если даже допустить, что есть богатство, то как его взять? По какому праву? Убить сейчас старика и начать обыски­вать квартиру?

Мне стыдно признаваться, гражданин следователь, но я стоял перед Адамычем весь красный, словно набедоку­ривший ученик перед учителем. Когда оцепенение прошло, я снял с вешалки свой зонт, зажал под мышкой:

— Извините... Так я пойду?

— Погоди, давай в шахматы сыграем, раз пришел. Толь­ко разуваться не надо, — и потопал на кухню.

— Я тороплюсь... — однако какой-то черт, сидевший внутри, поташил меня следом за ним.

На кухне было чище, чем вчера, проветрено, мусорное ведро стояло пустое, только линолеум в синюю и белую клетку был такой же грязный, может, с год не мытый. Я сразу заметил, что кроме табуретки с шахматами стоял еще две — значит, старик и вправду ждал меня. Но теперь это не имело значения. Я был зол на себя, зол на свои детские мечты, жалел о напрасно потерянном времени. Единствен­ное что утешало — значит, через это надо пройти, чтобы успокоиться и жить, как жил прежде.

— Где ты учишься? — неожиданно спросил Адамыч, делая первый ход. — Расскажи немного о себе. Родители есть?

Я неохотно отвечал. Злость, как ни странно, помогла мне, и я выиграл три партии подряд, чем довел Адамыча чуть ли не до шока.

— Теория, — бормотал он и, когда брался за фигуру, так сжимал ее, что пальцы становились белыми. — Что значит теория...

Потом мне надоело, и я дал Адамычу выиграть три партии. Снова, как и вчера, я с удивлением наблюдал за метаморфозой, произошедшей с человеком, которому давно уже пора думать о смерти. Адамыча словно подменили. У него распрямилась спина, стали шире плечи, помолодели, заискрились счастьем глаза. Вы не поверите, гражданин следователь, он принялся даже напевать козлиным голо­сом последний модный шлягер!..

Мне стало страшно скучно. После шестой партии я поднялся и твердо заявил:

— Все, пойду!

— А может, еще? — стал упрашивать Адамыч. — На посошок?

— Нет, я тороплюсь.

— Ну, что ж, — он глубоко вздохнул и пошел прово­дить меня до двери.

Вот тут и произошло следующее. Заглядывая мне в глаза, старик неожиданно игриво ущипнул меня за бок и про­шептал:

— А есть золото! Только черта с два найдете, хоть все тут переройте. Я не так глуп, как вам с тем шалопаем ка­жется, я знаю, что вы сговорились. Вы, нынешние, за копейку зарежете, тем более за золото! — и погрозил мне пальцем.

— Как вам не стыдно... — я не договорил.

Быстро сунув в боковой карман душегрейки руку, Ада­мыч, не сводя с меня глаз, протянул на ладони небольшой, размером с половину спичечного коробка слиток темно­-желтого металла.

— И таких много! — прошептал он и спрятал слиток обратно, не дав мне как следует разглядеть его.

Я стоял ошеломленный. Вот это фокус!

— Так будешь приходить играть и шахматы? — Адамыч хихикал, щипая меня за бок.

— Может... приду, — я сглотнул слюну.

7

С этого дня начались мои страдания, которые можно сравнить, и то весьма приблизительно, с неразделенной любовью. Я любил и «желал» — а меня не любили и не желали, но и не отпускали от себя, давая слабую надежду.

Длилось это почти месяц. Каждый вечер я, словно за­гипнотизированный, тащился к Адамычу, часами сидел у него на кухне за шахматами, делая вид, что обдумываю ходы, что радуюсь, когда выигрываю и огорчаюсь, когда получаю мат. Само собой, выигрывал я редко, одну-две партии за вечер — больше было опасно, чтобы не оби­деть, не спугнуть, не остудить капризного старика...

Занятия я, конечно, запустил — какие занятия, если я могу получить все сразу, если в одно мгновение, как в вол­шебной сказке, мне в руки приплывет то, ради чего я в принципе и учусь, — богатство.

Я терпеливо ждал, гражданин следователь, — как хит­рый опытный любовник терпеливо ждет взаимности от холодной неприступной красавицы... Но это мгновение все никак не наступало. Каждый вечер, нередко очень поздно, возвращаясь на метро домой, я скрипел зубами и едва не плакал от злости. Я похудел, ел мало. Ночами не мог спать. Но приходит утро, и вот я уже с нетерпе­нием жду, когда наступит вечер. У меня сладко трепе­щет сердце: «А вдруг сегодня? Почему он все расспра­шивает, из какой я семьи? Почему так приглядывается ко мне, словно хочет сосватать мне невесту? Испытыва­ет? Несомненно. Кривицкий мог не заметить этого, но не я. Адамыч вправду сватает меня, чтобы женить по­том... на своем богатстве! А пока приглядывается, что я за жених, в хорошие ли руки попадут его сокровища. А жених должен быть вежливым, улыбчивым, культурным, чистеньким, обязательным. Это позже, после свадьбы, можно сдвинуть набок галстук, можно позволить себе расслабиться...»

Адамыч между тем испытывал меня — впрочем, при­митивно, однообразно, но немалых нервов стоило испол­нять его капризы. Все они сводились к одному: проверить не хочу ли я его убить.

Напрнмер, когда мы сидели за шахматами, он хватался вдруг за сердце, начинал охать, стонать:

— Там... в спальне... порошок на столе... Ох, скорее!..

Я бросался в спальню, где ощущался нежилой дух, вклю­чал свет, быстро окидывал взглядом небогатое убранство, пытаясь угадать, где может быть спрятано золото. В этом старом шкафу, на котором сверху под стеклом две полоч­ки с книгами? В этом стоматологическом кресле, что, по­крытое клеенкой, выглядит тут посреди комнаты чужерод­ным телом? В кровати, под кроватью? В подоконнике? В ножке стола? Находил порошок, бежал на кухню, набирал воды в стакан. Адамыч пристально следил за каждым моим движением, потом брал порошок, демонстративно выб­расывал его в мусорное ведро, а воду выливал в раковину.

— Отпустило; продолжим игру.

— Какой же вы чудак, Адамыч, ей-богу, — добродуш­но, мягко упрекал я его.

Это повторялось в разных вариантах — например: «Сде­лай мне укол, но набери лекарства в шприц здесь, на кух­не!» Я бежал в комнату, находил в аптечке одноразовый шприц, лекарство, на глазах Адамыча набирал, выдавли­вал из иголки фонтанчик, как Адамыча снова «отпуска­ло». Все эти проверки были, повторюсь, однообразные, все имели целью продемонстрировать, что Адамыч всегда на­чеку и не такой наивный, чтобы не догадаться о наших с Кривицким планах. (Ему по-прежнему казалось, что мы с Кривицким замышляем против него заговор.)

Правда, однажды я чуть не засыпался. Как-то вечером мы мирно сидели за шахматами. Но вдруг Адамыч, как всегда ни с того ни с сего, подозрительно на меня уста­вился, потом побелел и стал громко стонать. Я помог ему добраться до кровати, накрыл одеялом... И тут мне стук­нуло в голову: а что если на этот раз ему и вправду пло­хо? Вон какое дыхание частое, с хрипами, вздрагивает весь, наверное, от приступов боли, лицо бело-синее, нездо­ровое...

— Вызывай «скорую», умираю!.. — Когда я бросился в прихожую, где на тумбочке стоял телефон, услышал сза­ди: — Телефон отключили, не заплатил вовремя, беги на улицу!..

Я побежал вниз. Возле телефона не было ни души. И вот тут — каюсь, гражданин следователь, — на мгнове­ние я едва не поддался искушению. Зачем спешить?.. Может, постоять, покурить, потом сказать Адамычу, что у автомата было много людей, еле выпросил позвонить без очереди... А может, пока подымусь, мой старик (про­шу прощения) будет уже холодный. И когда приедут и заберут его, можно будет до самого утра остаться в его квартире...

Но и в тот раз интуиция подсказала мне, что надо иг­рать роль честно и до конца. Я позвонил по «ноль-три», назвал адрес: мне сказали: «Ждите, выезжаем».

Когда я, запыхавшись, влетел в квартиру, Адамыч мой сидел, как ни в чем не бывало, на кухне, перед шахматной доской и обдумывал очередной ход,

— Сбегал? А меня отпустило,

Я без сил опустился на табуретку напротив.

— Как вам не стыдно, Адамыч? Старый человек...

— За что мне стыдно? Что стало плохо, а потом про­шло? Так это старость.

— Вас могут оштрафовать за ложный вызов, вы хоть притворитесь больным, когда они приедут! Или мне сбе­гать. сказать, чтобы не ехали?

— Да садись играй, чего ты суетишься? Еще неизвест­но. приедут ли,

— А вы сомневаетесь, вызывал ли я их вообще? Какой же вы, ей-богу.... Неужели вы всерьез считаете, что я... смерти вашей желаю? — с самым невинным видом, при­дав голосу нотку легкой обиды, спросил я.

— Кто тебя знает. Не в шахматы же ты ходишь сюда играть.

Я обиженно пожал плечами. Мы начали очередную партию. «Скорая» так и не приехала.

— Помирай после этого, — пожаловался Адамыч. — Так ты вызывал или нет?

— Клянусь, вызывал! Но и вы тоже, Адамыч... Вы не обижайтесь, но ваши шуточки вам могут выйти боком... А если, не дай Бог, с вами и вправду что-то случится? Там поглядят, скажут, а, это тот самый дед, который столько раз нас обманывал!.. И опоздают...

— А тебе-то что? Ну, опоздают, ну, умру — ты же толь­ко этого и ждешь.

— Ну, что вы говорите!.. Какая польза мне от вашей смерти?

— Пока никакой, это правда. А ты хотел бы пользы? — забирая коня, которого я нарочно «прозевал», с обычной игривостью, какая всегда появлялась в его голосе, когда он начинал говорить о своем богатстве, спросил Адамыч. — Вы же, нынешние, от всего пользы хотите, даже от чужой смерти... Вот, допустим, скажу я тебе, где у меня золото. Сейчас ты обхаживаешь меня, как девку, в рот смотришь, любое желание исполняешь... А когда скажу — что было бы? Тогда б ты мне такой укольчик сделал, что мало бы не показалось. Разве бы ты пулей помчался вызывать «скорую»? Да ты бы еще подушку мне на лицо положил да прижал бы ее так, легонько...

Холодея от предчувствия близкой удачи, оттого, что я не ошибаюсь и Адамыч никому другому, а только мне в перспективе собирается передать богатство, я пролепетал одеревеневшими губами:

— Если у вас и вправду много золота, почему бы вам... самому не пожить в радость?

— В какую радость? Пораскинь мозгами, ты же умный парень: я — больной, старый, боязливый, мне в магазин тяжело выбраться, ведро трудно вынести, а тут — продать золото! Где, как, кому я его продам? Понесу в скупку? Да меня выследят и кокнут за один грамм этого золота, не то что за слиток! Попросить кого-нибудь? Своего пустозвона я попросил уже однажды, поверил ему — больше не хочу.