— Меня попросите, — словно в шутку предложил я, а сам весь сжался.

Адамыч молча, внимательно глядел на доску с фигура­ми.

Молчание затягивалось.

— Дайте мне! — уже всерьез, забыв о всякой осторож­ности, прошептал я. — Поверьте мне, я молодой, я учусь... Я же не ваш Кривицкий, вы же видите, какой он и какой я... Вы — такой умный, наблюдательный человек, в шах­маты так здорово играете для ваших лет...

— Ты не Кривицкий, это я знаю, — остановил поток моей фальшивой, неумелой лести Адамыч. — Тот пустоз­вон, но простой, обыкновенный, — а ты злой, хитрый, ухватистый, ты добьешься своего. Разве я не вижу, что ты даже ходы делаешь машинально, думая о своем, и все рав­но умудряешься иногда выиграть у меня?

— Да, я злой и хитрый! Но деньги только таких и лю­бят! Адамыч, отдайте мне — умоляю поверить! — Никог­да еще удача не была так близко от меня. Я готов был стать на колени перед стариком...

Возможно, в тот вечер все и решилось бы. и я бы те­перь не писал Вам эту объяснительную, гражданин следо­ватель, если бы не... пронзительный звонок в дверь! При­ехала «скорая помощь» — и трех часов не прошло!

Вне себя от бешенства, я схватил с вешалки куртку и выбежал из дома. Что я чувствовал? Приведу то же сравнение, гражданин следователь, о котором я вспоминал прежде: представьте, что почти месяц изо дня в день чело­век тратил время, нервы, деньги, прикидывался, льстил, подлизывался, наконец смог уговорить желанную неприс­тупную красавицу, и вот она уже готова, она перед тобою уже... и вдруг банальный, пронзительный, ненавистный звонок в дверь, и все летит к черту!..

8

Тем не менее, утром следующего дня я как штык стоял перед дверью знакомой квартиры и нажимал на кнопку звонка. Надо запастись терпением, если хочешь чего-то добиться. Не вышло один раз — повезет в другой...

Адамыч, весь какой-то сгорбленный, постаревший и, как мне показалось, испуганный, был дома, но куда-то соби­рался. На тумбочке в прихожей, возле телефона, я увидел целлофановый мешочек, в котором были зубная паста, щетка, станок для бритья и расческа. При мне Адамыч запихнул в другой такой же мешочек стоптанные тапки и трико. Он был в стареньких, но чистых и выглаженных брюках, а обут в те самые туфли, что сохли когда-то под батареей, когда Кривицкий впервые меня сюда привел, только теперь они были до того начищены, что воняли ваксой на всю квартиру.

— Что случилось?

— Пошли на кухню, — Адамыч потопал вперед, присел на табуретку, держа в руке мешочек с тапками и трико.

Таким я видел его впервые. Было в его лице, облике, в этих стареньких отглаженных штанах и начищенных туф­лях, в этих его сборах — распихивании вещей по мешоч­кам — нечто трагикомичное и вместе с тем достойное со­страдания.

— Чем кончилось вчера? — спросил я, имея в виду при­езд «скорой».

— Чем? Обследовали меня, а потом направление выписа­ли... В Боровляны, в онкологию. Я же не придуривался вчера.

Он говорил серьезно, глядел на меня жалобно, и было видно, что он не ждал этого и не был к этому готов.

А я боялся лишь одного — встретиться с ним глазами, ибо в моих он прочитал бы дикую радость. Какой же я молодчина, что дождался и пришел утром, и застал его пока еще живого и, как говорится, в твердой памяти!..

— Как ты думаешь, это серьезное что-то? — допытывался у меня, словно у доктора Адамыч. — Я ведь скоро вернусь? А? Как ты думаешь?

Мне казалось, что если бы я поднял на него глаза, если бы обнадежил его одним ласковым словом, он бросился бы ко мне, прижался бы, как несмышленный ребенок к матери, и заплакал бы от страха, обиды, боли, от предчувствия неминуемой близкой смерти... Но я даже не пошевельнулся...

— Вот так оно...— голос у Адамыча задрожал; казалось, еще немного, и старик заплачет. Но он совладал с собой, более того — на мгновение стал прежним: — И не вздумай без меня шарить в квартире, — сказал строго. — Соседи тебя знают, будут следить, — и, понизив голос:— Все равно ничего не найдешь.

— А.. есть? — по-дурацки промямлил я.

— Есть, есть. Ты вот что, запиши стой телефон в кни­жечку, там, в прихожей. Я, когда выйду из больницы, позвоню. Что-нибудь придумаем

Еле переставляя ноги, я вышел в прихожую, машинально записал в замусоленный ежедневник номер телефона хозяйки, у которой снимал комнату.

— Ну, давай прощаться, — Адамыч снова глянул на меня жалобно, даже обреченно — будто бык, которого ведут на заклание. Он все еще, наверное, надеялся, что сейчас я брошусь ему на шею и начну утешать.

Отвернувшись, я холодно сунул ему руку, и он схватил ее обеими руками.

— Погоди! — Он исчез в комнате, быстро вернулся и протянул мне какую-то брошюрку Смущенно кашлянул: — Это тебе, на память. Сборник миниатюр. Ты хорошо играешь, но в теории все же слабоват. — И, когда я вщял брошюру, похвастался: — Тут есть и моя двухходовка. За­бавлялся когда-то, еще в твои годы... Ну, с Богом.

— Это... все? — наивно спросил я.

— А что тебе еще? Сказал же, выйду из больницы — позвоню, — и Адамыч, слегка подталкивая в спину, проводил меня в коридор.

Я ничего не понимал. С обложки брошюры на меня насмешливо косили большими глазами-маслинами два шахматных коня — белый и красный. Я вышел во двор.

Проклятый старый пень!.. Вот это фиаско...

На мгновение мне показалась, что все это сон, что не было ничего: ни старика, ни слитка золота, который я видел своими глазами, ни наших откровенных разговоров, ничего... «Когда вернусь из больницы!..» Да из этого отделения в твои годы не возвращаются — почему не сказал ему об этом?!

Меня всего трясло. Я пожалел вдруг, что не придушил его вчера, когда ему стало плохо и он лежал в постели совершенно беспомощный (как видите, гражданин следо­ватель, мои признания искренние, хотя я мог бы не упо­минать об этом!).

В метро я открыл брошюру, нашел среди других двух­ходовую задачу-миниатюру Адамыча: черный король зажат белыми фигурами в углу, но если ему не поставить мат в два хода — ему некуда будет пойти, и получается, по шах­матным правилам, ничья — пат. Пешка белых находится как раз за два хода от последней линии... Тут необходимы объяснения, если Вы не разбираетесь в шахматах, гражда­нин следователь. Дело в том, что когда пешка станет на последнюю линию, она имеет право превратиться в любую фигуру. Обычно шахматисты выбирают самую сильную — ферзя. В этом и заключался парадокс миниатюры Аламыча: пешка, достигнув последней линии, превращалась не в сильную фигуру, а в легкую — коня, и черные автомати­чески получали мат.

Изучив за месяц характер этого человека, его чудаче­ства, его примитивно-детские хитрости, я, едва глянув на позицию, тотчас нашел решение — и от этой легкости раз­гадки злость с новой силой подступила к сердцу. Я чуть не заплакал.

Мне казалось, только я, и никто другой не свете, заслу­живал золото Адамыча.

9

Прошло месяца три.

Постепенно жизнь вошла в свою колею, я успокоил­ся, догнал в учебе товарищей. Но характер у меня изме­нился. Я стал угрюмым, молчаливым, необщительным, я не верил больше в чудеса, которые происходят с кем-то, но не со мной. Теперь я твердо знал, что могу рассчиты­вать только на себя, знал, что лишь, стиснув зубы, по­вседневным трудом, настойчивостью, напором и, кроме всего, жесткой экономией я смогу пробить себе тропин­ку в жизни.

В первое время при одном воспоминании об Адамыче меня начинало трясти. Что с ним, где он теперь — меня абсолютно не интересовало. Конечно, я ни разу не съездил в Боровляны (врачи и санитарки могут это подтвердить, гражданин следователь).

Я был рад, что снова очутился в реальном мире, что наконец мог нормально поспать, поесть; у меня появилось море свободного времени, которое я мог целиком отдавать учебе. Не надо было никому угождать, ни перед кем притворяться, не надо было жить все время в ненормальном ожидании чего-то.

Все было бы хорошо, если б однажды у меня не заболел зуб — тот самый, в котором давно раскрошилась пломба и который советовал не запускать Адамыч.

Стала пухнуть десна. Я записался к стоматологу, сидел в коридоре и в ожидании своей очереди равнодушно глядел под ноги, на линолеум в синюю и белую клетки, так напоминавший шахматную доску; мысленно я переставлял по этим клеткам фигуры.

И вдруг меня будто пронзило током. Я подскочил, напугал людей, сидевших рядом, схватился за щеку и застонал, но совсем не от зубной боли.

Перед глазами у меня предстал точно такой же, в синюю и белую клетки линолеум на кухне Адамыча, потом мгновенно припомнилась его примитивная двухходовка-миниатюра из шахматной брошюры, которую я тогда со злости разорвал и выбросил в мусорный ящик — сразу же, как вышел из метро. Пешка должна стать на последнюю линию... Линолеум на кухне — шахматная доска... Нужно было только спроектировать задачку... Боже мой, какой же я идиот!

Сейчас я в мыслях даже видел эту клетку, на которую становится пешка, чтобы превратиться в коня, — грязная синяя клетка в самом углу под батареей, где Адамыч сушил свои штиблеты.

На меня глядели с сочувствием. Кто-то предложил мне пойти без очереди, но я вместо благодарности выругался и пошел, почти побежал оттуда прочь.

В метро мне все время хотелось как-то подогнать поезд, чтобы побыстрее ехал. Ох, идиот! Как можно было, зная о дурачествах свихнувшегося старика, зная его характер, помня историю Кривицкого о «шифровке» кода камеры хранения, — как можно было ни о чем не догадаться! Боже, только бы не было поздно! Только бы убедиться, что квартира заперта, только бы услышать от соседей, что старик еще жив и лежит в больнице! Я накуплю бананов, мандаринов, копченой колбасы и икры, я сейчас же поймаю такси и помчусь к нему, я каждый день буду мотаться в эти проклятые Боровляны, буду смотреть его, даже судно за ним выносить, если понадобится!..

Я вошел в подъезд, стал подыматься по лестнице, потирая сердце, чтобы не стучало так, — и вдруг нос мой поймал чужие, не знакомые мне по прежним посещениям запахи: пахло краской, известкой, побелкой, свежей штукатуркой... как всегда во время ремонта квартиры или при сдаче нового дома. То ли от этих запахов, которые я всю жизнь не мог переносить, то ли оттого, что я слишком подозрительный, на душе сделалось совсем тревожно.

Дверь в квартиру Адамыча была приоткрыта. Запахи шли отсюда. Не прикасаясь к звонку, я ногой распахнул дверь и ворвался в прихожую.

Ничего нельзя было узнать. На полу — мусор, щебен­ка, куски штукатурки, обрывки старых обоев; нет ни зна­комой вешалки, ни тумбочки с телефоном. Справа на всю стену — фотообои с какими-то крымскими или кавказс­кими пейзажами: горы, море, белый парус вдали, — и на мгновение этот пейзаж так живо напомнил мне, что я мог бы иметь (или еще могу?!), если бы был чуть умнее...

Кривицкий — босой, с тряпкой в руке, в трико с закасанной почему-то одной штаниной, в сделанной из газеты пилотке на голове — показался в двери комнаты:

— А! — воскликнул радостно, переложил тряпку в дру­гую руку и протянул мне для приветствия не мокрую ла­донь, а локоть.

Брезгливо отступив от него, даже не прикоснувшись к локтю, я прошипел:

— Где... Адамыч?

— Так это... — Кривицкий вздохнул, — уже месяца три как дуба дал старик мой, Иван Адамович... А знаешь, — сразу же оживился, по-видимому, не терпелось поделить­ся радостью, — зря я наезжал на него! Хороший дед был — отписал-таки квартиру!..

Не слушая Кривицкого, оттолкнув его с дороги я бро­сился на кухню.

— Э-э, ты куда?! Ты же наследишь!..

В углу под батареей, где находилась заветная синяя клет­ка, стояло и лежало несколько бумажных мешков начатых и нетронутых, потолок был побелен, стены — соскребаны, но меня интересовал только пол — линолеум, а линолеум был тот самый!

От радости я засмеялся и потер руки.

— Не ходи! — тянул меня за рукав Кривицкий.

Я покорно вернулся следом за ним в прихожую. Мне захотелось вдруг потешиться над этим тупым, недогадли­вым телепнем, похвалить его, наговорить ему разных при-ятно-подлизливых слов; я как будто снова перенесся на несколько месяцев назад, когда был еще жив Адамыч, под которого нужно было все время подлаживаться, чтобы не насторожить, не спугнуть...

— Молодчина! — я заглянул Кривицкому в глаза и креп­ко пожал его мокрую руку. — Так здорово все делаешь, скоро не узнать будет квартиры! А где деньги на ремонт взял?

— А, деньги? Родители дали, кто же еще! Дед, Адамыч мой, так и не сказал, где золото, не успел, должно быть. Мне бы, дураку, съездить к нему, но так и не собрался... А он. врачи рассказывали, очень страдал, не мог говорить, часто терял сознание...

Сердце у меня захлебывалось от радости. Вот оно сча­стье! Я опустил голову и притворно глубоко-глубоко вздохнул... Нет, вру, гражданин следователь. Конечно, и у меня в глубине души шевельнулось нечто подобное на жалость. Бедный Адамыч, так мучился... И меня, чужого, любил больше Кривицкого... Но шевельнулось — и прошло, я не дал этой жалости разрастись, сразу придушил ее. Жизнь продолжается! Живым, как говорит­ся, живое, а мертвым...

— Это что: увидишь, когда все будет готово! — возбуж­денно заговорил Кривицкий, тут же позабыв о несчастном умершем Адамыче и о его страданиях перед смертью. — Конечно, не евроремонт, но сам видишь... Вот с кухней только, — он почесал пальцем бок.— Хотел этот свинячий линолеум поменять, постлать деревянный пол — теперь делают такие, и очень неплохо. Ну, позвонил в одну фир­му по объявлению, пришли позавчера двое, начали пере­стилать, потом ни с того ни с сего бросили. Я прихожу — лежат вот тут, на тумбочке, деньги — аванс, который я им заплатил. А самих — и след простыл... Да что с тобой? Чего ты побледнел?

Я бросился на кухню, подскочил к мешкам, ногами и руками пораскидал, порастаскивал их в стороны и упал на колени. Плинтус под батареей был сорван, край лино­леума коробился. Я потянул его к себе, он поддался, от­лупился куском всего в какой-то квадратный метр — боль­ше они и отодрать не успели! — и в плите перекрытия открылась дыра — дупло, точь-в-точь беличье — неболь­шое. правильной круглой формы. Я сунул гуда руку и, все еще не веря себе, обдирая о шероховатый бетон ногти и пальцы, принялся шарить в пустом тайнике...