Адамыч осторожно отодвинул табуретку с шахматами к батарее.

— Черта с два, — сказал почему-то мне, а не Кривицкому. — Квартира приватизированная. Моя. Что хочу, то и делаю. Не открывай! — прикрикнул он, когда Кривицкий взялся открывать форточку. — Я боюсь сквозняков, у меня спина болит, ты же видишь — платком обвязан!

— Да я немного, узкую щелочку.

— Вынеси лучше ведро, если тебе неприятно.

Кривицкий сделал вид, что не расслышал; он украдкой подмигнул мне.

— Спина, говоришь, болит? — переспросил с притвор­ной жалостью. — Так, может, скоро того, а, Адамыч? Мо­жет, хоронить скоро придется?

— Не дождешься!

Адамыч заглянул в холодильник, дверца которого откры­валась со ржавым скрипом, достал оттуда пустой граненый стакан. Дунул в него, вытер внутри уголком платка и по­ставил на стол. Вздохнул:

— За закуску, извините, гости дорогие. Сами видите, как живу. И в магазин тяжело выбраться, да и купить не за что...

— Ну и жмот! Дай хоть луковицу с хлебом!

Я стоял возле двери (табуретка с шахматами была един­ственной на кухне) и чувствовал то же, что, наверное, и любой человек на моем месте. Куда я попал? Зачем я здесь? На что потратил деньги — около десяти баксов, а еще, как говорится, «не вечер»?..

Поломавшись слегка, Адамыч, кряхтя, полез под стол, пошуршал в одном из стоявших там картонных ящиков, выташил три небольшие луковицы. Очистил от шелухи.

— Хлеб сам возьми, в холодильнике, — велел Кривицкому. А мне объяснил: — Все равно туда нечего класть, я его и не включаю. Зачем понапрасну электричество тра­тить? Так и служит мне шкафчиком.

— Вот жмот, — Кривицкий открыл холодильник. — И правда, пусто! Хочешь посмотреть?

Я отказался. Кривицкий положил рядом с луковицами кусок черствого хлеба

— Ну ты совсем впал в детство, Адамыч! Разве так можно? Умрешь — кто тебя хоронить придет? Я не приду!

— Без тебя похоронят, не бойся

— Может, правда, нет денег у человека? — я вмешался в разговор, чтобы не стоять молча

— У него да нет? Такие жмоты, знаешь, какие богатые? Адамыч, скажи ему, сколько у тебя денег!

— Вот пустозвон...

— Ты же пол-Минска мог бы скупить — что, не правда?

— Вот шалопут, — покачал головой Адамыч.

Кривицкий налил ему первому, и Адамыч выпил жад­но, не отрываясь от стакана — как истомившийся от жаж­ды человек, который дорвался до чистой колодезной воды. Когда я выпил и захрустел луковицей, старик вдруг ска­зал:

— Нижний зуб надо лечить, молодой человек. Не за­пускайте.

— Как вы заметили? — удивился я, касаясь языком ос­татков пломбы, которая и вправду раскрошилась несколь­ко дней назад.

— Он да не заметит! Всю жизнь зубы ставил — откуда же и деньги у него.

— Тогда бы вы себе поставили, — сказал я, увидев, как Адамыч жует мякиш. У него самого с зубами явно было не все в порядке.

— Он поставит? Золота жаль!

— Пустозвон. — ничуть не обиделся старик.

Почти сразу же повторили. Кривицкий повеселел:

— Ну что. дед, выпил? А теперь — дискотека!

Я подошел к табуретке с шахматами. Адамыча ни с того ни с сего затрясло.

— Может, играете? — с надеждой спросил он.

— Да... играл когда-то, — я, конечно, не похвастался, что был чемпионом района среди школьников.

— Не садись с ним, он помешан на шахматах!

И правда, Адамыч оживился, глаза засветились каким-то странным, фантастическим блеском. Он неожиданно бросил­ся в комнату и вернулся с двумя табуретками в руках:

— Садись, — ко мне. — А ты, — Кривицкому, вклады­вая ему что-то в руку, — сбегай, купи, ну, сам знаешь.

— Давно бы так! — Кривицкий, довольный, ушел.

Разыграли: Адамычу выпали белые. Он долго нацели­вался старческими дрожащими пальцами, сложенными горстью, на центральную пешку, затем быстро убирал руку, даже прятал за спину. Наконец двинул пешку на Е4, и после моего хода, уже не думая, вторую пешку на F4 королевский гамбит — довольно хитрое, но устарелое на­чало... (Если вы не знаете, гражданин следователь, коро­левский гамбит — зто каскад красивых жертв у белых, трех пешек и коня, чтобы освободить «коридор» по линии F и после рокировки получить мощную атаку: впрочем, навер­ное, это не главное в моих объяснениях.)

Когда-то и я любил пользоваться этим началом, но сей­час все позабыл, тотчас попал в «ловушку», наделал оши­бок — не помог и лишний конь, и лишние пешки. Я стал задумываться над ходом гораздо дольше Адамыча, которо­го поначалу не принял всерьез как шахматиста.

К тому же вернулся Кривицкий, начал шуметь, мешать, подносить нам «Империал», а потом стал за моей спиной и подсказывал одно и то же:

— Лошадью ходи, лошадью! — такая у него была шутка.

Словом, я проиграл. Сдался где-то на пятнадцатом ходу.

— Теорию надо учить, молодой человек, — не просто довольный, а счастливый Адамыч потирал сухие руки.

— На высадку! — орал Кривицкий. — Сейчас выпьем, потом я сяду!

Закатав рукав куртки, он напрягал бицепсы и все при­ставал к Адамычу:

— Выходи, старик, на арену!

С первого хода стало ясно, что он за игрок. Как у всех недалеких, туповатых людей, мышление у него было, если можно так сказать, шашечное, не способное к абстракт­ному комбинированию. Стоит фигура под боем — значит, надо брать.

— А если он меня прикончит матом, то я его через бед­ро с захватом или ход конем по голове! — кричал он, хва­тал с доски коня и в шутку замахивался на старика, кото­рый, впрочем, никак на это не реагировал.

Кривицкий пропустил «детский» мат в три хода, я сел на его место. На этот раз я здорово помучил старика, тем более что Кривицкий курил в форточку и не мешал нам — и все же Адамычу удалось-таки провести в ферзи одну-единственную лишнюю пешку.

Я, гражданин следователь, редко видел в своей жизни таких счастливых людей, каким был Адамыч в тот вечер, когда дважды выиграл у меня. Я знал самых разных шах­матных «фанатов», еще в детстве любил по выходным бы­вать в парке, где играли в шахматы на деньги и где эта безопасная игра временами напоминала «бой без правил» — многие партии в прямом смысле заканчивались драка­ми. Но Адамыч, человек, который, можно сказать, стоял одной ногой в могиле, радовался так, словно выиграл, по меньшей мере, миллион долларов. Он пританцовывал (я не шучу) на месте. Он смеялся, потирал руки и все повто­рял:

— Теория, молодой человек, теория!

4

Когда мы вышли во двор, было совсем темно. Кривиц­кого развезло — не столько, должно быть, от выпитого, сколько от свежего осеннего воздуха после зловонной кух­ни. К тому же он курил не переставая. Мы присели на скамейку у подъезда.

— Чего ты все время нес ерунду о каком-то золоте, о каких-то деньгах? — спросил я.

— Что значит «нес ерунду»? — обиженный моим недо­верием, Кривицкий даже протрезвел. — Послушай, хло­пец, ты знаешь, что такое зубной техник? Да еще частный? Ты знаешь, что такое поставить зубы без очереди? Знаешь, какие деньги за это когда-то выкладывали?

— Ну, догадываюсь.

— И не догадываешься! А знаешь ты, сколько золота идет на коронку или на зуб, допустим, с золотого кольца? Ду­маешь, все до грамма? Ошибаешься! На каждом зубе, на каждой коронке обязательно что-то экономится. А уж пе­реплавить излишки в слиток и малый ребенок сможет.

И правда, подумал я. Мне припомнилась вдруг история, вычитанная давным-давно в какой-то книжке. Дело в том, что золото очень мягкий металл — вес, например, монеты уменьшается даже после того, как ее подержишь в руках. Этим и пользовался один сметливый банковский служа­щий. Каждую субботу, когда в банке пересчитывали золо­тые монеты, он приносил из дома новенький коврик, ка­ким застилал стол, в конце работы аккуратно скручивал его в трубочку, дома сжигал на специальной сковородке и вся­кий раз получал слиточек чистого золота.

— И где он может прятать эти слитки? — неожиданно для себя ляпнул я.

Кривицкий снисходительно засмеялся:

— Ты, я смотрю, как Адамыч — много хочешь! Где пря­чет... Спроси что-нибудь полегче.

— Да есть ли они, слитки, вообще?

Кривицкий молчал, словно набивая себе цену. Поднялся со скамейки:

— Пошли потихоньку, мне ехать далеко, в Курасовщину...

— Я возьму тебе такси, — предложил я, догадавшись, к чему он клонит.

— Правда? Ты — настоящий друг! А пива еще купишь?

— Куплю.

Мы пошли к Московской, Кривицкий шатался, и я вел его под руку.

Киоск с разливным пивом был давно закрыт. Я купил бутылочного, кажется, импортного.

— Ты же знаешь, я сидел, — глотнув пива, громко икая, рассказывал Кривицкий, — за алименты. Почти полгода. Вышел оттуда — ну, думаю, гады, я вам устрою! Это о жене с тестем. Жены, правда, на ее счастье, дома не оказалось, а тестя избил до полусмерти. Отвел душу. Хорошо, что он был поддатый, сразу побои не догадался снять. Но все равно — через день пишет на меня заявление, я, конечно, ни сном ни духом, мало ли где ты, тесть, шляешься, да и поддавала ты хороший, может, упал где-нибудь пьяный и все проблемы. Словом, выкручиваюсь, как могу. Однако вызывают к следователю, тот сначала для профилактики врезал по почкам пару раз... Я отпираюсь. Тогда он молча пишет что-то на листке и подсовывает мне под нос. Ввер­ху стоит цифра три, а внизу — сумма, какую я и в руках не держал! (Не в обиду будь Вам сказано, гражданин следователь) Значит, выбирай: или три года «строгача», или «на лапу». Листочек забрал и при мне сжег в пепельнице. По­казывает на дверь — свободен!

— Ну и?

— Ну, я ноги в руки — и к Адамычу своему... Так и так, говорю, спасай, дед, второй раз я оттуда живым не выйду, знаю это. Помоги, выкупи, родная же кровь, не чужая! Какой дед ни чокнутый, а поверил, лишь сказал: «Денег у меня нет, в баксах ваших я не разбираюсь. (Тогда только начиналась эта карусель с перестройкой.) Но у меня, го­ворит, есть что-то получше денег и долларов. Спрятано оно в надежном месте, мне необходимо время, чтобы достать. Поедешь завтра на вокзал, в камере хранения найдешь такую и такую ячейку, наберешь вот эти цифры, — и с лукавым видом пишет что-то на клочке бумаги, — совсем как тот следователь! — и протягивает мне.— Если у тебя, говорит, хватило ума за полгода дважды попасть в тюрьму, должно хватить и на то, чтобы открыть дверцу ячейки». Я глянул и чуть не умер. Да он просто издевается надо мной!

— А что там было?

— Ахинея какая-то, как показалось вначале, старчес­кий маразм. Я не помню уже дословно — что-то «от мо­его отними свое, добавь половину матери, подели на отцовское...» А он радуется, хрен старый, как ребенок: «Теперь. — говорит. — я, зная тебя и твой язык, в случае чего, всегда выкручусь!»

— Ты серьезно?

— Говорю же, впал в детство человек под старость, ты же сам видел! А потом, если подумать, и правда — вспом­ни, как раньше строго с золотом было, это теперь полно скупок, любую рекламную газету разверни — везде объяв­ления; а тогда, например, тормознули бы меня возле ка­меры, застукали бы с золотом, кто б всерьез воспринял ту записочку и на Адамыча подумал? Да и «шифр» его ока­зался наивным, как и сам Адамыч: надо было взять года рождения, от Адамычевого отнять мой и тому подобное. Выходило точь-в-точь четыре цифры, а букву я просто подобрал механически. Открыл дверцу и нашел там свер­ток, в котором лежал вот такой... — Кривицкий провел пальцем по горлышку бутылки: — Вот такой слиток. Я бегом на Ботаническую, от радости, сдуру цыганам почти за полцены отдал. Но следователю как раз хватило, отку­пился, дело закрыли. Зато Адамыч, как узнал, сколько я за его металл взял, — почти с полгода на меня даже глядеть не хотел, такой злой был. И теперь я хорошо знаю — хоть распнусь перед ним, хоть на коленях буду ползать и ноги целовать — не даст ни копейки! — Кривицкий вздохнул. — Одна надежда — квартиру отпишет...

5

Вдруг я заметил, что, кроме недопитой бутылки с пи­вом, при мне больше ничего нет. А зонт где? (Помните, гражданин следователь, я забирал зонт из ремонта?) Ос­тался у Адамыча. Было еще не так поздно, можно было спокойно вернуться и забрать. Но я ничего не сказал Кривицкому. Посадил его в машину, наперед расплатился с таксистом, а сам на метро поехал в свое Уручье, где сни­мал комнату.

Протрезвел и одумался еще по дороге. Дурак, кого я слушаю, кому верю! Мне тридцать лет, а я слушаю какую-то ахинею о «слитках золота», «шифровках», «камерах хра­нения»!.. Как не стыдно?!

Хозяйка еще не спала, пила чай на кухне. Я тихонько проскользнул в свою комнату, не стал ни есть, ни пить. Лег спать, но сон никак не шел. Перед глазами стояли то шахматные фигуры, то зубной техник Адамыч, у которого у самого плохие зубы, то постаревшее лицо Кривицкого, то зонт, который висит где-то в прихожей, на вешалке...

Потом я задремал, но среди ночи проснулся, словно кто-то меня толкнул, и вдруг другие мысли заходили в голове. Я понял, что история эта не скоро забудется, ибо насколь­ко она кажется на первый взгляд невероятной, настолько же она и заманчива. Одинокий, больной, старый человек, который в любое время может, как сказал Кривицкий, «дать дуба»... Неужели, если у него и вправду есть золото, он не понимает, что все в могилу не возьмешь?.. Неужели он не понимает, что его Кривицкий — не тот человек, кому можно доверить даже маленькую сумму?..

Кто из нас, гражданин следователь, хоть раз в жизни не мечтал? У кого из нас еще с детства не живет вера в чудо? Выйти, скажем, на улицу и неожиданно найти кошелек, набитый деньгами, или целый чемодан... А, впрочем, ка­кое тут чудо?.. Разве не бывает такого? Вот сосед недавно рассказывал: выходит он рано-рано, часов в пять, на ули­цу — у него работа такая, что надо рано выходить, — и видит: на остановке, под навесом, лежит человек, раски­нув руки, рядом — шапка и «дипломат». И вокруг ни души. «Мне бы. идиоту, — рассказывал сосед, — схватить «дип­ломат» и давай Бог ноги. Но кто мог знать, что там? Да и боязно. Вернулся домой, позвонил в милицию, в «скорую», пока вышел снова к остановке, они уже там. Мужчина живой, но пьяный и сильно избитый. Внесли его в «ско­рую». а мне милиция выписывает справку, чтобы на рабо­те оправдаться, и просят быть понятым. Влезаем в маши­ну, открывают они «дипломат», и у меня, — рассказывает сосед, — да, думаю, и у всех, кто там был, буквально сине­ет в глазах: «дипломат» весь, с верхом набит пачками но­веньких фунтов стерлингов!»