Андрей ФЕДАРЕНКО

ЦУГЦВАНГ

Повесть

1

Гражданин следователь!

На вчерашнем допросе Вы зачитали мне новое заявле­ние гражданина Виталия Кривицкого, который проходит по моему делу как потерпевший. Таким образом, к обви­нению меня в «нанесении легких телесных повреждений» добавляется еще одно: гражданин Кривицкий обвиняет меня в «умышленных действиях», которые будто бы при­вели к смерти его дяди, «пенсионера Кривицкого Ивана Адамовича, с целью завладения имуществом покойного».

Вы, гражданин следователь, предложили мне еще раз все подробно вспомнить и записать. «Только правду», — ска­зали Вы. Как будто мне остается что-то другое! Еще Вы сказали, чтобы я постарался не забыть никакой мелочи, потому что на суде каждое, казалось бы, незначительное слово может быть повернуто как за, так и против меня.

Гражданин следователь!

Я давно догадывался, что дело не окончится лишь кон­статацией факта «нанесения легких телесных повреждений» Кривицкому, понимал, что рано или поздно эту историю придется открутить назад. К этому я был готов. Но прошу учесть, что после вчерашнего гнусного заявления Кривицкого я не могу прийти в себя, мои показания могут полу­читься излишне многословными, я могу запутаться в от­ступлениях и пропустить что-то важное.

Кроме того я уверен, гражданин следователь, — исто­рия покажется вам невероятной. Однако я буду переска­зывать ее так, как она произошла; ни выдумывать, ни оп­равдывать себя, ни очернять кого-то мне теперь нет никакого смысла.

Также считаю своим долгом сообщить: в камере, где недавно находился и откуда меня перевели в связи с но­вым обвинением, о Вас, гражданин следователь, хорошо отзывались, считали Вас человеком справедливым. И мне почему-то кажется, что Вы мне поверите.

2

Началось все, гражданин следователь, с пива и... шах­мат. Однако по порядку.

20 сентября 199*-го, это значит, почти шесть месяцев назад, приблизительно около 16 часов я вышел из Дома быта, что на Московской, и на ступеньках станции мет­ро «Институт культуры» случайно встретил своего ста­рого знакомого, впоследствии потерпевшего, Кривицкого Виталия. (В Доме быта я забирал отремонтированный зонт.)

С Кривицким мы когда-то вместе учились в одной груп­пе в университете. Никакой дружбы между нами не было и не могло быть — я всегда считал, что этот парень недо­умок. Со второго курса его выгнали за полную непригод­ность к учебе (как он вообще попал в университет и про­держался целый год — так и осталось для всех загадкой). Несколько раз он еще приходил в общежитие, а потом куда-то исчез, и мы не виделись лет десять. Я слышал о нем разное: то ли он выгодно женился на минчанке, то ли уехал в деревню, то ли сидит в тюрьме, то ли страшно разбога­тел и теперь за границей... Все выглядело правдоподобным и соответствовало такому сумасбродному человеку, как Кривицкий.

Тогда, возле метро, я совершенно не узнал бы его, если бы он не подал голос первым. Я даже забыл, как его зо­вут, и поначалу, обращаясь к нему, нарочито невразуми­тельно мямлил нечто среднее между Владимиром и Вла­диславом.

Мы перекинулись парой обычных в таких случаях слов: что да как? Кривицкого, помню, поразило и почему-то вызвало улыбку, когда я не без гордости сказал, что снова учусь — на платных курсах по маркетингу и менеджменту.

— Чушь! — громко заявил Кривицкий (он и прежде не умел говорить спокойно). — Деньги выбросишь на ветер — а толку? Вот скажи — что толку? Знаешь, сколько сей­час таких как ты «менеджеров»?

Я не знал. Я видел лишь, что эти десять лет довольно сильно изменили моего прежнего однокурсника внешне, но не внутренне. Он остался таким же, каким и был, — пустым, неинтересным крикуном.

— Ну а ты?

— А что я? — кричал мне, как глухому, Кривицкий и дергал меня за рукав куртки — еще одна его старая не­сносная привычка. — Купи-продай, живи не хочу! Воль­ный казак! Позавчера из Германии вернулся, хотели ма­шину пригнать, да полиция тормознула, еле отмазались!.. Полицейские, понимаешь? У нас милиция, а там — поли­ция. А то в Бельгии еще был случай, тоже связанный с полицией...

Я бросил на него пристальный взгляд. Что и говорить — настоящий европеец: худое небритое лицо, высохшие губы, длинные, до плеч, волосы, кожаная куртка, джинсы, кроссовки — все поношенное, но, правда, чистое.

Конечно, надо было прощаться и поскорее убегать от него. Тем более что меня ждали сотни дел. Но я почему-то не прощался и не убегал.

Уверен, что каждый, в том числе и Вы, гражданин сле­дователь, хоть раз в жизни попадали в подобную ситуа­цию. Бывает, весь день расписан почти по минутам, всю­ду стремишься успеть, с тем увидеться, тому позвонить... И вдруг встречаешь какого-то совершенно не нужного тебе человека, от которого — точно знаешь, ни теперь, ни впос­ледствии тебе не будет никакой пользы. Но вот же, слов­но черт под руку толкает, плюешь на все планы и гро­бишь с ним такие драгоценные, невозвратные минуты, часы, а то и дни.

Да и слова его, честно признаюсь, — «чушь твоя уче­ба», «что толку?» — обычные банальные слова, какие мог бы сказать любой из толпы, бурлившей вокруг нас, — при­шлись как-то очень ко времени, запали ни с того ни с сего в душу... А и вправду, зачем все это?.. Куда я бегу, куда лечу?.. Жизнь коротка — мгновение, не более.. Мне скоро тридцать, а что я имею, хотя вечно куда-то мчусь? Семьи нет, квартиры нет, деньги, которые я тяну с родителей или подрабатываю где попало, летят направо и налево... окупится ли когда-нибудь все это? Никакой гаран­тии...

Словом, мною вдруг овладела та знаменитая «славянс­кая философия» — абстрактная, бесплодная, лишенная практицизма философия, которая европейцу или какому-нибудь американцу, пожалуй, и во сне не снилась.

— Замели нас, значит, в Бельгии, — кричал Кривицкий, — посадили, само собой, в каталажку...

— Не кричи так, пожалуйста.

— А, извини! — смутился он. — Слушай, — виновато похлопал по карманам, — у тебя не найдется пары тысчо­нок на метро?

«Вот тебе и Германия, вот тебе и Бельгия, — подумал, помню, я. Так и знал, что все закончится просьбой одол­жить деньги на талончик или жетон».

— Я отдам, даю слово! Смотаюсь в Польшу или в Гер­манию, пригоню машину...

И вот тут, гражданин следователь, я совершил еще одну, едва ли не главную, ошибку — я пожалел этого пустоме­лю. Я видел, что он рад нашей встрече, рад, что я оказы­ваю ему внимание; я чувствовал, догадывался, что ехать ему в принципе некуда, что нигде его особенно не ждут.

— Может, по пиву? — первым предложил я, прикиды­вая, сколько денег со мной и какую часть из них можно потратить.

Он лишь молча, как преданный пес на хозяина, глянул на меня.

Мы направились к пивному киоску, что на Московс­кой, взяли по кружке пива, присели за пустой столик.

— Почему ты улыбнулся, когда я сказал, что учусь? — мне не терпелось узнать причину его смеха. — Теперь многие переучиваются.

Кривицкий отвел руку с бокалом и сдул на газон гус­тую пену.

— Век живи, век учись — все равно дураком умрешь. Так завещал великий Ленин, так учит коммунистическая партия, — сказал он и засмеялся, приглашая посмеяться и меня, словно выдал не очередную банальность, а расска­зал остроумный анекдот.

Я спросил, есть ли хоть доля правды в тех слухах, кото­рые о нем ходили? В смысле тюрьмы, женитьбы с минчан­кой и тому подобное.

Кривицкий еще больше оживился:

— Почему слухи? — и рассказал, как о чем-то совершенно будничном, о некоторых эпизодах своей бурной биографии.

Да, был женат на минчанке, и теперь, после развода, еще живет вместе на квартире у ее родителей; изведал и тюрьму, отсидел несколько месяцев «по глупости, за алименты!»; действительно, собирался было навсегда уехать в деревню, но вместо этого подался за границу — «через Польшу в турне по Европам, автостопом, но полицейские под Страсбургом тормознули!..»

Он забыл, что я просил говорить потише, и снова по­чти кричал и размахивал руками. С соседних столиков на нас оборачивались.

А я слушал и не знал, верить ему или нет. Просто не укладывалось в голове, как человек моего возраста после стольких приключений умудрился так и не приобрести со­лидность, серьезность, в конце концов, элементарный ум...

Мы повторили «по пиву», потом я (не знаю, почему) купил по «сотке» водки и один на двоих «бутерброд» — ломтик хлеба со ржавыми дольками селедки. Кривицкий достал из кармана ножик, разрезал бутерброд пополам; аккуратно вытер лезвие салфеткой.

«Вот тебе и все турне по Европам», — снова подумал я, наблюдая за ним. Но подумал отстраненно, без всяких эмоций.

Я уже смирился с тем, что это не конец, что впереди весь вечер, — один из тех «веселых», а на самом деле бе­столковых, ни на что растраченных вечеров, воспомина­ние о которых несколько дней мучает, не дает покоя, раз­дражает, как боль от физической травмы, а потом все наглухо забывается, начисто исчезает из памяти.

— О, идея! — словно прочитал мои мысли Кривицкий. — Давно я не был у своего Адамыча — пошли? Купим бу­тылку, у Адамыча, может, закуска найдется...

Я понял, что ко всему еще Кривицкий просто голоден.

— Что за Адамыч? — спросил я.

— Как лучше сказать?.. Ну, Адамыч, вот такой дед, я вас познакомлю. Комик первой гильдии!

— Кто он тебе?

— Адамыч? Вот, допустим, у тебя отец, да? Брат отца твоего отца, или как это... Словом, дед. А может, дядька, не знаю. Пошли, тут рядом, на Фабрициуса!

Вот так, гражданин следователь, благодаря человеку, которому я впоследствии нанесу «легкие телесные повреж­дения», я попал к человеку, в смерти которого меня обви­няют.

3

В гастрономе на Московской мы купили бутылку «Им­периала» (ноль семь) и дворами напрямик пошли на Фаб­рициуса.

Доро́гой Кривицкий рассказал, что этому Адамычу давно за семьдесят, живет один и даже не был никогда женат, «что он зубной техник», «богатый, как жид (прошу учесть, гражданин следователь, этот факт как минус потерпевшему В. Кривицкому — антисемитизм последнего), и такой же ску­пой».

— Еврей, — машинально поправил я. Мне еще со шко­лы внушили на всю жизнь, что слово «жид» более стыд­ное, более неприличное, чем матерное.

— Глупости! — заявил Кривицкий. — Само по себе слово ничего не значит: важно, какой смысл мы в него вклады­ваем! Например, слово «совать», да? Производное — суй. А слово «хавать»? Какое у него производное? — и захохо­тал, довольный.

Не успел я поразиться этому неожиданному филологи­ческому отступлению, как Кривицкий сменил тему:

— Адамыч — последняя моя надежда, — признался он.

— В смысле?

— В прямом смысле — дом. Меня тесть давно бы выту­рил, если б не знал об Адамыче. Вот так и живем, ждем, когда даст дуба мой старик, Адамыч, значит... — Кривиц­кий вздохнул, но сразу же снова развеселился: — А комич­ный дед, Адамыч мой! Сам увидишь!

— Погоди, ты уверен, что он тебе квартиру отпишет?

— А кому еще? Я самый близкий ему, Адамычу... Вот сюда!

Мы вошли в подъезд и по широкой, как во всех старых «сталинских» домах, облупившейся лестнице поднялись на третий этаж.

Кривицкий нажал кнопку звонка и не отпускал до тех пор, пока не щелкнул замок. Дверь слегка приоткрылась. Старческий голос прошамкал:

— Кто это?

— Свои!

— Свои все дома.

— Открывай, Адамыч! Ты же видишь нас! — кричал Кривицкий.

— Что тебе надо?

— Проведать пришел!

— Я здоров.

— Адамыч, кончай ломаться! Открывай!

— Скажи, зачем я тебе?

Так продолжалось довольно долго. Мне начало это на­доедать. Несколько раз я порывался уйти, но Кривицкий хватал меня за куртку, подмигивал, давая понять, что все закончится хорошо. Наконец он выложил главный козырь:

— Мы не с пустыми руками!

— Так бы сразу и сказал, — и дверь, как ни странно, отворилась.

Старичок отступил в сторону, пропуская нас. Мы вош­ли в тесную грязную прихожую однокомнатной квартиры. Под вешалкой, на которой висели вылинялое драповое пальто и болоньевый плащ, стояли валенки и резиновые сапоги.

Сам старичок был невысокий, худенький, в какой-то бабьей душегрейке, перевязанной в поясе толстым шерстя­ным платком, в трико и в стоптанных шлепанцах на босу ногу — ничего в его облике не было запоминающегося, обычный старый пень (прошу прощения, гражданин сле­дователь).

— Что вы мне принесли? — вместо приветствия спро­сил старичок, близоруко приглядываясь к бутылке, кото­рую вытащил из внутреннего кармана куртки Кривицкий.

— «Империал».

— Хорошо! Не люблю водки. А закуска?

— Дед, ты много хочешь, мало получишь. Куда идти, на кухню?

— Иди на кухню. Не надо разуваться! — прикрикнул он на меня, увидев, что я нагнулся и расшнуровываю туфли.

Маленькая, стандартная — пять на шесть «квадратов» — кухня встретила нас острым неприятным запахом, ко­торый шел от невынесенного ведра с мусором. Тут царило такое же запустение, такой же беспорядок, как и в прихо­жей. Грязный линолеум в синие и белые клеточки, в углу — низенький, пузатый, пожелтевший от времени холодиль­ник, на котором — кипа газет, таких же пожелтевших. В углу под батареей сушатся на подостланной газете старые штиблеты, в углу возле двери — стол без скатерти, на сто­ле пусто. Стены с облупившейся краской тоже пустые, голые — нет ни обычных кухонных шкафчиков, ни полок, лишь над раковиной прикреплена обычная дешевая сушил­ка, в которой сиротливо торчат ребрами несколько таре­лок и мисок, а под раковиной стоит то самое ведро, от которого идет неприятный запах, с верхом полное мусора.

Но самое странное, что сразу бросилось в глаза и поразило, ибо совершенно не соответствовало этому запустению, даже убожеству. — это новенькие, покрытые блестяшим лаком шахматы. Да, как раз посредине кухни стояла табуретка, на которой — доска с расставленными шахматными фигурами.

— Ну ты даешь!.. — Поморщившись, Кривицкий потер нос. — Форточку бы открыл, что ли... Тебя же выгонят отсюда за антисанитарию.