Ни ветерка, пальмы вокруг бассейна застыли. Будто попал в колоризованную фотографию, подумал Пабст. Над ними бездвижно парила птица. В воде отражалось солнце, круглое и яркое, словно на детском рисунке. Сигарета отдавала холодным пеплом. Он попытался затянуться, но она не раскуривалась. Человек в шезлонге, чьего имени он не расслышал, а теперь переспрашивать было поздно, смотрел на него сквозь оранжевые стекла очков.

Потом человек заговорил. Пабст не понял ни слова.

Он кивнул. А что ему оставалось? С первого дня в Голливуде он старался не подавать виду, насколько плох его английский.

Ободренный кивком, человек продолжил, и на этот раз Пабсту удалось понять, что тот хвалил фильм о ковбоях, а может быть, о влюбленной женщине. Еще Пабст понял, что этот фильм он то ли недавно смотрел, то ли еще нет. То ли продюсировал, то ли собирался продюсировать.

— Чудесно, — сказал Пабст. Great. Он знал — это слово в разговоре с американцами всегда было к месту, так же как всегда было не лишним похвалить их обувь.

Человек сказал, что очень рад познакомиться с Пабстом, что он большой поклонник его фильмов. Это Пабст понял, потому что это ему все говорили. Раньше эти слова наполняли его гордостью, предвкушением работы в Америке, но теперь он уже знал, что они ничего не значат.

Человек сказал, что приезд Пабста — большая радость и удача для братьев Уорнер.

Пабст потянулся к воротнику, ослабил галстук. Он совершил ошибку: в номере из-за кондиционера было так холодно, что он надел плотную льняную рубашку и теплый пиджак. Капли пота катились по лицу.

Он тоже очень рад этой встрече, сказал Пабст. Он многое успел с тех пор, как пришлось покинуть родину, снимал фильмы во Франции, например, «Дон Кихота» с певцом Шаляпиным…[16]

Да-да-да, великолепный фильм, ответил человек. Great!

Пабст, не найдя нигде пепельницы, положил окурок в траву. Его собеседник не мог видеть «Дон Кихота», копий было всего полдюжины, и ни одной в Америке.

Фильм просто сдул его с ног, продолжил тот. Ему больше не лежалось на шезлонге, он сел, выпрямился, хлопнул в ладоши. Да, этот фильм его ошеломил! Голову ему взорвал, бабах и все, невероятно, просто изумительно!

Пабст благодарно кивнул и снова затеребил галстук, пытаясь как следует вдохнуть.

Но больше всего человеку на шезлонге понравился «Метрополис»[17].

Он тут ни при чем, сказал Пабст.

Какая скромность, восхитился его собеседник. Ему было никак не больше тридцати, и был он до того худ, что Пабст, с десяти лет стеснявшийся своей полноты, чувствовал острую зависть.

Пабст не сразу понял, что похвалив его скромность, собеседник передал слово ему. Он сосредоточился на мерцающих круглых оранжевых стеклах, в которых отражался бассейн и его собственное потное лицо. Заметил вдруг, что птица все еще висит над ними, как приклеенная к небу. Набрал в грудь воздуха.

Но не успел он открыть рта, как подошел слуга в ливрее. Улыбнувшись одними губами, спросил, что принести.

— Воды, пожалуйста. — Пабст предпочел бы чего-нибудь покрепче, но не смог подобрать слова.

Хозяин бассейна проговорил что-то непонятное. Слуга поклонился и исчез, Пабст даже не увидел, как он уходит.

Итак, сказал Пабст, затягиваясь новой сигаретой, у него есть идея, большая идея. Great. Корабль-люкс, океан. Вдруг объявление: война! Ссоры, всюду пассажиры, насилие тоже. Напряжение очень! Он на секунду прикрыл глаза. Он надеялся, что его английский как-то сам войдет в колею, когда он заговорит, но ничего подобного не происходило. А ведь идея фильма War Has Been Declared[18] и правда была отличная. Крах цивилизации в миниатюре: элегантные дамы и господа со всего мира пребывают в великосветской гармонии, но тут закрадывается недоверие, начинаются скандалы, создаются фракции, люди впадают в слепую ярость. Он видел мужчину, бегущего с ножом по лайнеру, и кровь, капающую с его рукава, видел треснувший иллюминатор и двух женщин в бальных платьях, дрожащих на корточках за перевернутым столом в когда-то изысканном салоне, и видел апофеоз фильма: низкого лысоватого человечка с посеревшим лицом (играет пусть Петер Лорре[19]), подвешенного с люстры со связанными руками, окруженного кровожадной толпой, и как раз когда его уже готовы разорвать на куски, распахивается дверь. Вбегает радист: никакой войны нет, радиограмма ошибалась, мир еще стоит! Пабст видел, как все обмениваются ошеломленными взглядами, не знают, как быть дальше, показав себя друг другу такими. Кто-то быстро взбирается на стол, развязывает Лорре, и даже тот делает вид, будто ничего не случилось. А потом камера медленно движется по

залу-ресторану, где снова расставили мебель и все рассаживаются за столы. У многих раны на лице, порвана одежда, но пианист — нет, лучше оркестр — нерешительно начинает играть «Уж цветут в венских парках деревья», и почти всем зрителям кажется, что это счастливый конец; только немногие понимают все, понимают, что перед ними неприкрытый кошмар.

— Корабль, — слышит Пабст собственный голос, — большой, богатый, люди. Война! Все злые. Стекло разбитое, зеркало разбитое, и Петер Лорре. Но неправда! Не война! Смешно? Серьезно? Непонятно. Оркестр, музыка! — Он изобразил жестами, будто играет на скрипке, напел мелодию старой венской песни, хоть это он мог сделать, здесь язык был не нужен.

Слуга поставил на садовый столик два бокала с мартини. Очевидно, не понял, что Пабст просил воды. Пабст взял один из бокалов, отпил. Алкоголь с жирным привкусом оливки приятно охладил рот.

— Чудесно, — сказал человек. Great. Изумительно. Он отпил из своего бокала и слабо улыбнулся. Но ясность еще не вопрос, на который отвечать.

Пабст потянулся вперед, словно так станет понятнее.

А второе, сказал тот и осторожно поставил бокал на газон, впрочем, это не так важно, первые вещи первыми, не так ли?[20]

Пабст тоже поставил бокал в траву и снял очки, чтобы прижать на секунду пальцы к глазам и протереть стекла галстуком. Только снова надев очки, он увидел, что его бокал упал, и сухая пыльная почва уже всасывала влагу.

Пабст попросил повторить.

Но вместо ответа хозяин показал в сторону дома. Оттуда к ним направлялся пружинящим шагом еще один худой мужчина в шелковой рубашке без пиджака.

— Джейк, — воскликнул хозяин.

— Боб, — откликнулся новоприбывший.

Оба сообщили, что счастливы видеть друг друга. Они жали друг другу руки с восторгом братьев, разлученных в далеком, тяжелом детстве.

А это, сказал хозяин, о котором Пабст теперь по крайней мере знал, что его зовут Боб, сам Уилл Пабст. Величайший режиссер Европы.

— Уилл, — сказал Джейк. — Как я счастлив!

Его рукопожатие было крепким и теплым.

И я очень рад, ответил Пабст.

Он знает вещи Уилла, сказал Джейк. Невероятная радость, просто описать невозможно! После фильма о Дракуле[21] он неделями не спал. Фильмы из Германии — это высочайший класс, хоть день там иногда и начинается с луны.

Особенно ночью, сказал Боб.

Оба рассмеялись. Что-то Пабст понял не так.

Значит, договорились, сказал Джейк, снимаем A Modern Hero?[22]

Нет, нет! Пабст нервно погасил сигарету о ботинок. Ужасный сценарий. Чудовищная мелодрама. Этого он снимать не может.

Оба несколько секунд смотрели на него без всякого выражения.

Но ведь в сценарии есть цирк, сказал Джейк.

И мигранты, сказал Боб.

Берет за сердце, сказал Джейк, и для большей доходчивости прижал обе руки к груди.

Джин Мьюр и Ричард Бартельмес[23], сказал Боб.

Лучшие из лучших, сказал Джейк.

И оба хотят сниматься, сказал Боб. Оба согласились!

Но только у Уилла Пабста, сказал Джейк.

Потому что, как ни крути, а Г. В. Пабст лучше всех, сказал Боб.

Пабст прокашлялся. Но если это так, сказал он, помедлив, если он действительно лучше всех… Если они и вправду так считают, тогда стоит ему доверять, тогда его мнение о сценарии должно что-то значить, не так ли?

Боб отпил мартини. Пабст смотрел на собственное отражение в его очках.

К нему питают полное доверие, сказал Джейк. Большое, горячее, сердечное доверие. Но первые вещи все-таки первыми.

A Modern Hero уже готов, сказал Боб. Актеры готовы, сценарий и собака готовы, студия дала зеленый свет, даже оператора уже наняли.

Что за собака, спросил Пабст. Причем тут собака?

На этот раз Боб потянулся вперед и склонил голову набок, будто понять друг друга им мешали какие-то посторонние звуки.

Джейк спросил, зачем ему понадобилась собака.

Нет, объяснил Пабст, ему собака вовсе не понадобилась, он спросил насчет собаки, потому что Боб говорил о собаке, впрочем, неважно. Он снова прокашлялся, рот пересох, вот сейчас он действительно больше всего хотел бы глоток воды. Интересно, птица все еще висела на том же месте? Он не решался посмотреть вверх.

Ну вот и замечательно, сказал Боб, какая отличная встреча, так, значит, и сделаем.

Джейк хлопнул в ладоши — кажется, всем его телом овладел неудержимый спазм восторга. Фантастическая встреча, воскликнул он. Лучшая встреча всегда!

Нет, сказал Пабст.

Оба уставились на него, не возмущенно, а недоумевая, будто им явилось нечто непостижимое, чудо природы, невиданная доселе загадка.

A Modern Hero — это очень плохой сценарий, сказал Пабст. Никакого смысла! Герой дурак, героиня дура, история сложная, но все равно дурацкая! Смысла нет! Уж пусть ему поверят!

Он остановился. Они не отвечали.

В Германии Гитлер, сказал Пабст. Поэтому он здесь. Поэтому все беженцы здесь. Все боятся новой войны. War Has Been Declared как раз об этом: корабль маленький, но корабль весь мир! Все поймут! Он обещает!

Оба кивнули, и одну головокружительную секунду Пабст почти верил, что их убедил. Это было бы не впервые. Когда он снимал «Безрадостный переулок», все говорили, что нельзя делать фильм о повседневной жизни. Немецкое кино рассказывало о драконах и вампирах и привидениях и романтических тенях, а не о девушках, с голода торгующих телом, не об инфляции, не об отчаявшихся жителях обычного венского переулка — но ему удалось снять свою ленту. И когда он решил дать вторую главную роль молодой шведке, тоже все были против, но он настоял на своем, и фильм имел успех, хоть цензура изуродовала его так, что никто не видел его таким, каким он был задуман. Даже здесь фильм был знаменит, в Америке, в Голливуде, где он сидел перед этими двумя феноменальными идиотами, с которыми никак не удавалось объясниться. А после «Безрадостного переулка» он снял фильм по «Лулу» Ведекинда, и снова нашел никому не известную молодую актрису, американку с небывалой харизмой, и фильм завоевал весь мир. Неужели все это ничего не значило?

Все на студии, сказал Джейк, все у братьев Уорнер в восторге от A Modern Hero.

Поверьте нам, Уилл, сказал Боб.

А там посмотрим, сказал Джейк.

Когда он приехал в Голливуд, вскричал Пабст, все ему говорили: снимай, что хочешь! Снимай, что в Германии снимал, только еще лучше! Все так говорили.

Вот он и не удержался, повысил голос. А ведь его предупреждали, что именно этого ни в коем случае нельзя допускать в Америке! Здесь нет слова «нет», объяснял Любич; если хочешь кому-то сказать, что он не прав, надо начать с того, что он абсолютно прав.

Мы вас слышим, сказал Джейк.

Мы понимаем, сказал Боб.

Но дело в том, сказал Джейк.

Что A Modern Hero будет действительно потрясающий, великолепный, удивительный фильм, сказал Боб. Все так считают.

Все, сказал Джейк.

И поэтому, сказал Боб, фильм должен снимать именно Джордж Уилл Пабст. Потому что Джордж Уилл Пабст лучше всех. В Германии, в Европе, везде!

И потому что он лучше всех, сказал Пабст, ему хотят дать старый, плохой сценарий и актеров второй ступени?

Ступени? — повторил Боб.

Ну какая разница, воскликнул Пабст, второй линии… Второго ряда!

Джейк и Боб задумчиво покивали. Снова возник слуга, наклонился вперед и спросил все с той же сверкающей механической улыбкой, не принести ли еще что-нибудь.

Нет, мы хорошие[24], сказал Боб. Но спасибо, Джим. Очень мило.

Ну вот и отлично, сказал Джейк. Значит, договорились. Чудесно.

Великолепно, сказал Боб.

Столько интересных проектов впереди, сказал Джейк. Сперва A Modern Hero. Это будет так увлекательно!

А потом, сказал Боб, после ошеломляющего успеха A Modern Hero, в котором никто не сомневается, рано или поздно вернемся и к великолепной идее насчет корабля!

Оба встали. Пабст, не зная, что еще делать, тоже встал. Боб обнял его за плечо, и так, в полной гармонии, они направились в сторону дороги.

Раз обо всем договорились, дело за деталями, сказал Боб. Его люди пришлют людям Пабста все, что нужно.

Пабст кивнул, не понимая, о чем речь. Они ведь ни о чем не договорились, к тому же неясно, о каких людях говорил Боб, Пабст был эмигрантом, не было у него никаких людей, кроме жены и маленького сына! В Германии он в свое время работал с большой командой, даже во Франции были продюсеры и агенты, но здесь никого.

Он остановился. Это было не так легко, рука Боба подталкивала его вперед.

— Нет, — сказал Пабст.

Сзади Джейк спросил, все ли в порядке.

Солнце палило. Пабст слышал звонкое гудение комара. Оно затихло, и в следующую секунду он почувствовал укус. Он хлопнул себя по щеке, комар прилип к пальцам.

— Нет, — повторил он.

На лицах Боба и Джейка застыли улыбки.

— Ничего не в порядке, — сказал Пабст. —

Ничего.