Труда позвонила. Дверь открыла блондинка, на ней было платье в цветочек. «Дорогая фрау Пабст! Добро пожаловать в наш клуб!»

Она провела Труду в комнату, набитую столиками, ковриками и пледами. В серванте стояли серебряные стопки, на стенах красовались в золотых рамах зеленые холмы и лани на полянах — в таком количестве, что почти не было видно обоев. На трех диванах, сгруппированных вокруг мраморного журнального столика, в странной неподвижности, будто позируя для портрета, расположились четыре женщины. Одна из них была актрисой Хенни Портен.

— Я Эльза Буххольц, — представилась хозяйка. — Это Мария Лотропф, супруга профессора Альвина фон Лотропфа; это Гритт Боргер, супруга доктора Эрвина Боргера из министерства финансов; это Хайдрун Хипплер[84], кто ее супруг вы, конечно, знаете; ну а с Хенни Портен вы знакомы, ваш досточтимый супруг как раз ее снимает. Дорогие друзья, это Гертруда Пабст, супруга великого Георга Вильгельма Пабста. Она выразила желание познакомиться с нашим книжным клубом. Мы очень рады!

— Очень, — сказала Мария Лотропф. Она была старше всех, с проседью в волосах.

— Очень рады, — сказала Гритт Боргер, округлая низкорослая женщина с близко посаженными глазами и морщинистым лбом, придающим ей неопределенно сердитое выражение.

— Добрый день, милая фрау Пабст, — сказала Хайдрун Хипплер. Глаза ее блестели, будто по только ей одной известной причине она с трудом сдерживала слезы. Труда подумала, не спросить ли, кто такой ее супруг, которого ей положено было знать, но не стала. Она успела усвоить, что любой вопрос может оказаться ошибкой; если не уверена, лучше промолчать.

Все смотрели на нее. Она поняла, что теперь ее очередь. «Я тоже очень рада. Я всегда… всегда очень любила читать, всю жизнь. Хенни, спасибо большое за приглашение».

— Посмотрим, подойдем ли мы друг другу, — сказала Эльза Буххольц. — Не каждая годится для совместного чтения.

— Это вопрос гармонии душ, — сказала Мария Лотропф.

Идти сюда Труде, конечно, не хотелось. Но это были жены влиятельных людей, знакомство с ними могло оказаться жизненно важным. «Я попросил Хенни пригласить тебя в ее книжный клуб», — сказал Вильгельм. «Настойчиво попросил!» Как и всегда, когда он упоминал какую-нибудь актрису, играющую у него в главной роли, по спине Труды пробежали ледяные мурашки. Но нет, Хенни — не Луиза. Хенни была счастлива замужем, даже очень счастлива, судя по тому, что отказалась развестись со своим мужем-евреем. Она была настолько популярна, настолько важна для UFA и министерства, столько зрителей приходили в кинозалы только ради нее, что ей разрешили работать дальше, и мужа ее пока не трогали.

И потом, поговорить с кем-то о литературе Труде и правда хотелось. Долгие дни, которые Вильгельм проводил в киностудии под Мюнхеном, были очень одиноки. Якоб возвращался из интерната только на выходные, Эрика была в безопасности в элитном доме престарелых в Мёдлинге под Веной, в чистом здании, где множество медсестер ухаживало за родителями высокопоставленных членов партии. Большое везение, что ее удалость устроить в такое место — ее сознание с каждым днем становилось все мутнее, а между тем ходили слухи, что угасающие умом старики из приютов иногда исчезали.

И вот получалось, что Труда целые дни проводила одна в мюнхенской квартире, куда они переехали пять недель назад. Сидела за столом, стояла у окна, смотрела вниз на Резиденцштрассе, играла пару нот на фортепьяно, заваривала чай, лежала на диване, сидела в кресле, иногда даже слушала радио. На улицу она выходила редко: всюду висели флаги, и вечно мимо маршировали под музыку люди в униформе, так что оставалось только поспешить домой, запереть за собой дверь и так плотно закрыть занавески, чтобы в комнату не проникал и тончайший луч света. Прислуги у них не было. Они могли бы позволить себе горничную, но держать в доме человека, при котором пришлось бы следить за каждым словом, было слишком опасно.

Вильгельм возвращался поздно вечером, усталый, но взволнованный, переполненный бесцельной энергией. Так было всегда, когда он работал над фильмом. Он рассказывал о сложностях прошедшего дня: театральные актеры вечно начинали декламировать, не умели работать перед холодным взглядом камеры, юная Хильда Краль просто-напросто не выучила текст, а толстый актер в роли шута — партийный, с ним вести себя приходилось осторожно — безбожно переигрывал. Когда он рассказывал это все, Труда по старой привычке делала вид, что заинтересованно слушает.

А фильм будет хорош, воодушевленно продолжал он. Техника отличная, команда опытная, лучшие театральные актеры страны в его распоряжении, и в сценарии ни за одну строку не приходится краснеть! Все его изменения приняты без возражений. Ни во Франции, ни в Америке он не знал такой творческой свободы!

Ляпнув что-нибудь подобное, он обычно пугался своих слов и добавлял, что застрять здесь — это, конечно, великое несчастье. Потом замолкал, включал радио, сразу же снова его выключал — они никогда не слушали запрещенные каналы, слишком тонкой была стена между их и соседской квартирой — и очень тихо говорил что-нибудь о восточном фронте, о вранье, которому нельзя верить; крах неизбежен. Но вскоре возвращался к «Комедиантам», к спору с этим тупицей Борсоди, которого никак не удавалось убедить, что декорации театра, где происходит действие фильма, не должны выглядеть как настоящие театральные декорации, иначе зрителям покажется, что перед ними плохо оформленный антураж кинопавильона; необходима стилизация, условность, вот чего Борсоди никак не хочет понять! Тут он снова увлекался, принимался жестикулировать, его щеки краснели. Зато Кэте Дорш, о, как она говорит — не натуралистично, но и не как на сцене; как бы цитируя перед камерой театральный тон, но не отдаваясь ему. Это мастерство, недоступное даже Гарбо или… в общем, никому за рубежом недоступное мастерство, великое актерское искусство! И Труда была благодарна, что он прервался и после Греты не упомянул Луизу.

Вот она в кого, значит, превратилась — в ревнивую жену. В объект насмешек сотен комедий. Она, которую в свое время считали способной на все; она, писавшая пьесы, одна из которых чуть было не увидела сцену: «Загадочная глубина», история женщины, ее выбор между двумя мужчинами («нужен будет псевдоним», — сказал Рейнхардт, — «мужской псевдоним, и многое придется поменять, но в общем ставить можно»); она, вслед которой оборачивались на улице; она, привыкшая с шестнадцати лет, что все замолкают, когда она появляется в дверях; она, вышедшая в девятнадцать замуж за богатого и добрейшего человека и бросившая его через несколько лет, потому что ей стало с ним скучно — она не могла спать спокойно, потому что ее муж, лежа рядом с ней, думал о другой. Как вышло, что она вжилась в эту жалкую роль?

Иногда она сворачивала из бумаги шарики и жгла их. Изредка брала хирургический скальпель, дезинфицировала его на огне, делала надрез повыше локтя и с любопытством смотрела, как сперва одной, потом двумя, потом несколькими тонкими струйками стекает по коже кровь. В укромном месте за отопительным котлом она прятала бутылку водки. Но только один раз она просто так, без церемоний, стоя, отдалась за сараем мужчине, который заговорил с ней в Английском саду[85]. Он прижимал ее к деревянной стене, его щетина колола ей щеку, он тяжело дышал ей в ухо, ее пальцы впивались в его холщовую куртку, а когда он спросил, не хочет ли она встретиться с ним снова, она молча ушла, не оборачиваясь.

— Сегодня, — начала Эльза Буххольц, — мы беседуем о «Звездной скрипке» Альфреда Карраша[86]. Кто хочет начать?

— Полагаю, — сказала Хайдрун Хипплер, — что все мы можем считать себя настоящими знатоками творчества Карраша. Обсудив в прошлом году «Развевайся, пестрый вымпел»…

— Истинная поэзия! — воскликнула Гритт Боргер.

— …а затем его знаменитый, замечательный роман «Партиец Шмидеке»… Вот и теперь мы решили, что его новая книга… Может быть, наша гостья хочет начать? Фрау Гертруда?

Труда прокашлялась, чтобы выиграть время. Что тут говорить? Роман был настолько скучным, что даже плохим его не назовешь. Первый же большой концерт юного скрипача-виртуоза немедленно делает его звездой, но его обвиняют в подделке и продаже скрипки Страдивари. Его добродетельная сестра обручена с молодым прокурором, состоящим исключительно из верности и чувства долга, и вот он разрывается между долгом и любовью, в итоге же его отец, тоже прокурор, находит истинного виновника. История до смешного неубедительная: в конце выясняется, что скрипичных дел мастер обменял инструмент на фальшивку под предлогом небольшого ремонта. Читаешь и сразу забываешь, язык бледный, персонажи картонные, никто ни разу не говорит ничего интересного.

— Скрипка… — сказала Труда, — молодой человек, прокурор, сестра, успешное расследование. Книга… — Она попыталась подобрать правильное слово. — …занимательная. Да, очень занимательная. Весьма занимательное чтение.

— Не поспоришь, — сказала Хенни Портен. — Но, Труда, разве это все?

— Мне понравилось, что музыкальный критик сочиняет восторженную рецензию скрипачу — его Фриц зовут, да? — что он сочиняет свои дифирамбы прямо на концерте, а рядом с ним сидит мать Фрица. Как старушка смотрит ему через плечо и понимает, что ее сын прославится, и как она счастлива. Эта сцена… она, конечно, немного наивна. Но можно ее назвать и трогательной.

— Невероятно трогательная сцена, — сказала Хайдрун Хипплер. — Правдивая сцена. Сильная. И совершенно не наивная.

— Альфред Карраш, — сказала Эльза Буххольц, — любимый писатель Хайдрун.

— Безусловно. С тех самых пор, как я прочитала его великолепную книгу, которую так полюбила вся Германия. Только благодаря «Партийцу Шмидеке» я действительно поняла движение, охватившее нашу страну.

— Это, конечно, очень сильный роман, — сказала Эльза Буххольц.

— Уникальный, — сказала Гритт Боргер.

— Замечательный, — сказала Хенни Портен.

— Совершенно незабываемый герой, этот Шмидеке, — сказала Мария Лотропф, — вы читали, Труда? Он в первых рядах вступает в национал-

социалистическую партию. По глубокому убеждению. Добрый человек, но боец. Фабричный рабочий, но не попадается в сети коммунизма. Вы, кажется, за границей были, когда вышел «Шмидеке»?

Труда промолчала.

— Понимаете, милая Гертруда, — сказала Хайдрун Хипплер, — когда опубликовали роман, еще писали критические рецензии, их только потом запретили. И вот вышла разгромная статья в какой-то грязной газетенке, а Карраш взял и сам публично ответил этому бумагомарателю, что благонадежность его романа подтверждена комиссией по защите национал-социалистической словесности, и потому нападение на него является нападением на орган рейха. Клеветнику пришлось публично извиниться!

— А я все же остаюсь при своем мнении, — тихо сказала Мария Лотропф. — Мне больше нравится «Развевайся, пестрый вымпел». Это ли не величайшее произведение словесности, пришедшее к нам с Куршской косы?

— Ты у нас просто душа аполитичная.

— Да, я такая.

— Однако сегодня, — сказала Эльза Буххольц, — мы собираемся взяться за новое произведение писателя, а именно «Звездную скрипку». Хотите начать, Гертруда?

— А вы вместе прочитали все книги Карраша? — спросила Труда.

— Ну, — сказала Хенни Портен, — Карраш не заставляет слишком долго ждать нового романа.

— А других авторов вы не читаете?

— Мария как-то предлагала новую вещь Фаллады. Но наша дорогая Хайдрун так настойчиво выступила за то, что лучше начать с нового романа Карраша… Так что мы читали «Ханс Кремер — у себя дома». Очень, очень приятная книга!

— Озорная книга, — сказала Мария Лотропф, — да, Карраш владеет и юмористическим жанром!

— Кофе? — спросила Эльза Буххольц. — Пирога?

Все дамы выразили желание выпить кофе и единогласно сообщили, что вообще-то не едят сладкого, но для пирога Эльзы Буххольц сделают исключение, так как ее пироги совершенно великолепны.

Эльза Буххольц принесла из кухни фарфоровый поднос с плоским и кривоватым айвовым пирогом. Времена тяжелые, вздохнула она, фрукты достать трудно, и мука не очень, лучше не нашлось. Она расставила тарелки, разрезала пирог, раздала тонкие ломтики, разлила горячий кофе по хрупким чашечкам. Зато кофе настоящий, зерновой, сказала она, такой теперь без связей не достать.

— Милая Эльза вечно нас балует! — сказала Мария Лотропф.

— Дорогая Гертруда, — сказала Хайдрун Хипплер, — расскажите же нам, что вы думаете о романе.

— Очень занимательно, — сказала Труда.

— Это вы уже говорили.

— Я согласна, — вступила Эльза Буххольц. — Книга занимает ум, затягивает — а разгадка меня совершенно… Что это мастер подменил скрипку! Этого я не ожидала.

— Я тоже, — сказала Гритт Боргер.

— Это было как электрический шок, — сказала Хайдрун Хипплер.

— Ну ожидать этого, положим, можно было, — сказала Труда. — Без всякой причины описывается, как мастер выходит со скрипкой на улицу и как он потом возвращается. Сразу ясно: он что-то затевает.

Несколько секунд все молчали.

— Мне больше всего понравилась девушка, — сказала Гритт Боргер. — Ее чистая любовь. Ее готовность пожертвовать браком с молодым прокурором. Такая доброта, такая невинность! Как у Эйхендорфа или Гессе.

Снова воцарилась тишина.

— Да-да, Гессе! — повторила Гритт Боргер. — Его же еще можно… Он же не…?

— Да, — сказала Хенни Портен. — Конечно. Гессе можно. Он в Швейцарию уже давно переехал. Задолго до всего.

— Вы с ним знакомы, Хенни, дорогая? — спросила Мария Лотропф.

Хенни Портен помотала головой.

— Ну как же, а я фотографию видела, — сказала Гритт Боргер. — Вы рядом с ним, он во фраке. На какой-то премьере.

— Это был не Гессе. Кто-то другой.

— Томас Манн! — воскликнула Гритт Боргер.

И опять все затихли.

— А что вы думаете о фигуре прокурора? — спросила Эльза Буххольц. — Вот кто истинный герой произведения, не правда ли?

— Молодой прокурор или старый? — уточнила Хайдрун Хипплер.

— В этом и есть решающий вопрос! А вы как думаете, дорогая Гертруда?

Труда заметила, что пролила немного кофе на стол. Она пробормотала извинение и вытерла лужицу вышитой салфеткой, пытаясь вспомнить в это время персонажей. Два юриста, отец и сын, плоские образцы добропорядочности, сказать о них решительно нечего.

— Вначале кажется, что главный герой сын, — проговорила она. — Но в итоге все приводит в порядок отец. — Она замолчала. Этого недостаточно, предостерег голос в ее голове, ты ведь хочешь, чтобы они тебя приняли!

Но они же тут читают только этого Карраша, ответил другой голос. Надо же. Каждый месяц встречаться и говорить об этой макулатуре!

Не так уж и страшно, заверил первый голос, читается быстро, час посиделок проходит еще быстрее. Если жить в аду, нужна взаимопомощь, нужны друзья.

— Это, пожалуй, самое сильное в романе, — продолжила она. — Что в итоге отец спасает сына. И девушку тоже. Она ведь приходит к нему, чтобы попросить о помощи и освободить сына от обещания жениться, ведь долг важнее. А он, отец, чуть было ее не прогоняет, но потом его так трогает ее добродетель… что он решает все же помочь. — Она закрыла глаза, взяла чашку и сделала глоток отвратительного горького кофе. Вечно приходится врать. Хотя бы вот хвалить дрянные детективы. — Это волнующий момент.

— Я тоже так считаю! — сказала Хайдрун Хипплер. — А вы рекомендовали книгу вашему почтенному супругу?

— Он много работает. У него мало времени на чтение.

— Так я об этом и говорю, он бы мог снять фильм по роману! Ваш супруг сделал бы из «Звездной скрипки» замечательную киноленту! А вы, милая Хенни, могли бы играть мать скрипача. Ах, как было бы чудесно!

— Да, замечательно, — сказала Хенни Портен без выражения.

— Откуда у тебя этот прелестный фарфор? — спросила Гритт Боргер. — Кажется, в прошлый раз я этих чашек здесь не видела.

— Из антикварной лавки на Фельдмохингер Штрассе. Я там весь сервиз купила. Восемьдесят пять рейхсмарок.

Снова повисла тишина. Было слышно, как на улице разговаривают двое мужчин, как где-то завелся, кашляя, мотор, и как льется кофе в чашку Марии Лотропф.

— Молока? — спросила Эльза Буххольц.

— Пожалуйста, — сказала Мария Лотропф.

— Что же я за растяпа! — воскликнула Эльза Буххольц. — Это вы все время так и пили кофе без молока, я его забыла принести из кухни. Что же вы не сказали?

Она выбежала.

— Я всегда пью черный, — сказала ей вслед Гритт Боргер.

— А зря, — сказала Хайдрун Хипплер. — Это вредно для желудка.

— Я вообще-то обычно чай пью, — сказала Мария Лотропф. — Все больше мятный.

— Я мятный не люблю, — сообщила Гритт Боргер.

Хозяйка вернулась с молочником и сверкающей сахарницей.

— Красивая какая! — воскликнула Гритт Боргер. — Богемская?

Труда присмотрелась к сахарнице. Она действительно была хороша; крошечное отражение окна сияло посреди искусно гравированного орнамента. «Очень изящная. Тоже из той антикварной лавки?»

— Давайте вернемся к стилистике Карраша, — ответила Эльза Буххольц. — Не кажется ли вам, что по сравнению со «Шмидеке» он проще строит фразы?

— Я ровно такую сахарницу уже видела, — сказала Гритт Боргер. — Но не здесь, а в гостях у… Точь-в-точь такую же!

— Мне кажется, на него сейчас очень влияет Фаллада, — сказала Эльза Буххольц.

— Когда Карраш в «Вымпеле» писал о Куршской косе, это было сильнее, живее, — сказала Мария Лотропф. — Надо писать о том, что знаешь.

— Шекспир в Италии тоже не был, — сказала Хайдрун Хипплер. — А как вам финал, дорогая Гертруда?

Труда сглотнула, подняла на секунду глаза к потолку и ответила: «Финал хорош».

— Но чем именно хорош?

Прошлым вечером Труда заснула над последней главой и понятия не имела, чем заканчивается «Звездная скрипка». «Композиция. Как он все подготавливает и потом… подводит к развязке. Хороший финал». Она поколебалась и добавила: «И так было приятно, что молодые влюбленные в итоге все же счастливы вместе». Риск был невелик. Если в такой книге встречаются молодые влюбленные, то они непременно должны быть счастливы вместе.

— А что вы скажете о последнем предложении?

Труда потянулась к столику, откусила от своего ломтика пирога и беспомощно развела руками — не может же она говорить с полным ртом.

— Хенни, вы не почитаете нам вслух? — попросила Эльза Буххольц.

Хенни Портен раскрыла книгу, заглянула внутрь, полистала, подумала, пролистала еще вперед, потом назад и выбрала место. Помолчала секунду, потом зазвучал ее хорошо поставленный тембр: «„Мы не имеем права втягивать в наше несчастье других. Ты должна отказаться от брака с Хансом, иначе и он подвергнется гонениям. Да, он заслуживает твоей руки. Но мы бедны и над нами нависла тяжкая беда. Однако мы не потеряли еще последние остатки гордости…“ Тут девушка дала волю чувствам. Она прижалась к материнской груди в поисках помощи, утешения и защиты. „Это не гордость, мама — это не гордость…“ Дрожащей рукой фрау Кестнер провела по волосам Элизабет: „Ты любишь его, дитя мое. Ты любишь его, дитя.“»

Хенни Портен замолчала. Читала она хорошо, высоким, но звучным голосом, делая интересные паузы, а фраза «ты любишь его, дитя мое» вырвалась как вздох.

— Это было прекрасно, — сказала Эльза Буххольц.

— Никогда не забуду, — сказала Гритт Боргер, — как наша милая фрау Портен играла в «Одиноком пути» Шницлера. Когда это было?

Актриса пожала плечами.

— Помню, что в Вене, в театре в Йозефштадте — кажется, Отто Премингер ставил, нет?

— Гритт, довольно! — воскликнула Эльза Буххольц. — Остановитесь наконец, право! Вечно вы отвлекаете, прыгаете с пятого на десятое, вначале какая-то сахарница, теперь Шницлер, каждый раз вещи, которые никоим… Нет, вот не отвечайте ничего, пожалуйста, раз в жизни просто помолчите!

Гритт Боргер сидела с открытым ртом. Ее щеки покраснели, взгляд метался с лица на лицо. Все остальные опустили глаза.

— Такой клуб, как наш, должен быть основан на согласии, — продолжила Эльза Буххольц. — На гармонии. И если ее нет… Дорогая Гритт, при всем уважении, может быть, нам стоит пока что продолжить без вас.

Никто не говорил ни слова, пока Гритт Боргер непослушными руками открывала сумочку, доставала вышитый платок и вытирала слезы.

Потом она встала, шурша платьем. Нос на ее круглом лице выглядел удивительно маленьким и острым. Она прижала сумочку к груди и вышла мелкими шажками. Остальные сидели без движения, слушая, как она снимает в коридоре пальто с вешалки, как открывается и закрывается дверь квартиры.

— Мне кажется, Карраш замечательно описывает скрипача Фрица, — сказала Мария Лотропф. — Такой одаренный, такой пылкий. Его прекрасные отношения с матерью.

— Это верно, — сказала Эльза Буххольц. — Правда же, дорогая Гертруда?

Труда кивнула.

— Как замечательно, что вы вступили в наш круг! Предвкушаю совместное чтение.

— И я предвкушаю, — сказала Труда. Очевидно, ей удалось сдать экзамен.

— Надо, кстати, будет договориться, что мы будем читать после «Скрипки». Может быть, на этот раз —

— У меня есть предложение!

— Конечно, дорогая Хайдрун, но может быть, в этот раз… другого писателя?

— Ах. — Хайдрун Хипплер подняла брови. — А я как раз хотела предложить «Историю семьи Ундов». Книгу, за которую Карраш снискал одобрение влиятельнейших инстанций!

— Понимаю, — сказала Эльза Буххольц. — Но может быть, мы могли бы… Есть и другие писатели, которые тоже снискали.

— Конечно, — резко сказала Хайдрун Хипплер. — Есть и другие! Как же не быть!

— Вы же знаете, как мы ценим… Уверена, что и этот роман… Я не сомневаюсь.

Хайдрун Хипплер вздохнула.

— И потом, не мне решать. Во всяком случае не мне одной. — Эльза Буххольц с деревянной улыбкой посмотрела на остальных. Лицо ее было белым. — Может быть, проголосуем?