Койтнер, старый друг и коллега, жил на Бляйбтройштрассе. Пабст оставил чемодан в отеле и полчаса бродил вокруг площади Савиньи, пока не убедился, что за ним не следят.
Повсюду свастики. Они горели алым цветом на фасадах, раздувались на ветру, свисали с крыш, топорщились черными зубцами на каждом заборе. За полчаса мимо прошли три колонны в коричневых униформах, под барабаны, точно в ногу. Прохожие останавливались, вздымали правую руку, и Пабст, чтобы не выделяться, делал то же самое — лишь на секунду, плечо дергалось, он чувствовал себя оскверненным до глубины души.
Тяжко, тихо сказал Койтнер[73], когда они уселись у него в гостиной, а с другой стороны, не так уж и тяжко. UFA[74] осталась на удивление аполитична; никому не мешают делать свою работу, даже запрещенные сценаристы продолжают писать, под псевдонимами. Конечно, надо следить за каждым словом, особенно с тех пор, как началась война. Но когда к этому привыкнешь, когда знаешь правила, чувствуешь себя почти свободным.
В дверь позвонили. Вошел, тяжело дыша после подъема на четвертый этаж, симпатичный невысокий человек c двумя бутылками отличного красного. Это был актер Хайнц Рюманн[75].
Он прямо из Бабельсберга, из киностудии, Либенайнер[76] снимает «Соломенную шляпку» по пьесе Лабиша, блестящий фильм, веселый и умный, один из лучших, в которых Рюманн в жизни снимался. Он хлопнул в ладоши и принялся цитировать диалоги, а потом изображать, как Либенайнер щелкает пальцами, когда ему в голову приходит идея, а бывает это часто, он так и искрится идеями, прекрасный режиссер! И ни одного нациста на съемочной площадке. Как будто в другой стране находишься! Такие анекдоты загибают, о жирном Геринге, о чопорном Риббентропе, сплошное веселье, полная свобода!
Койтнер закрыл окно. Тут не Бабельсберг, предостерегающе сказал он, недавно въехали новые люди. Прошлые соседи убыли, поселилась семейная пара, оба партийные.
Главный герой, продолжал Рюманн, не обращая внимания на предупреждение — в его исполнении, конечно — выступает то как действующее лицо, то как комментатор; и субъективная камера используется умнейшим образом, одно удовольствие играть!
Пабст пил и старался слушать, но мысли снова и снова уносили его в завтрашний день, так что он наливал еще. И вот он уже открывал вторую бутылку, кивая с интересом в ответ на слова Койтнера: «Вот увидишь, мы им нужнее, чем они нам!»
Германия ведь больше не импортирует фильмы, сказал Рюманн. А кинозалы как-то заполнять нужно, одной пропагандой не обойдешься, так что те немногие, что умеют снимать, просто необходимы.
Кое-кто смог попасть в Голливуд, сказал Койтнер, вот Циннеман, например, и Фриц Ланг, конечно! Ну а если не настолько повезло, то, значит, надо по мере возможности работать здесь. Стараться не запятнаться, как можно реже идти на компромиссы. Делать свою работу, вот и все.
Совсем без компромиссов, конечно, никак, сказал Рюманн. Ему вот пришлось развестись с Марией, иначе работать бы не дали. Он сам нашел ей фиктивного мужа, коллегу из Швеции, Рольфа. Переводит им каждый месяц деньги, сверху договоренность одобрили. Так всем лучше: он снимается, Мария в безопасности, Рольф неплохо зарабатывает.
Пабст спросил, где Мария при этом живет.
У Рольфа, конечно, сказал Рюманн. Где же еще! Она же за ним замужем!
Некоторое время пили молча. Налили, подняли бокалы, налили еще, бутылка опустела.
Да, работать вполне можно, повторил в конце концов Рюманн. С тех пор, как UFA стала де факто государственной компанией, денег на съемки больше, чем когда-либо, и невзирая на войну, организовано все прекрасно, бюрократические пути невероятно сократились: все зависит от рейхсфильминтенданта Хипплера, а тот всегда советуется прямо с министром.
— А министр, он как вообще? — спросил Пабст.
Раздражать его не следует, вот и все, сказал Койтнер.
— Ты ему говори напрямую, на что ты готов, а на что нет, — сказал Рюманн. — Многое можно выторговать. Вот ты говоришь ему: герр рейхс-министр, не лежит у меня душа к пропаганде, я художник, я далек от политики… Он ничего, понимает!
Торговаться не о чем, сказал Пабст. Ни на что он не готов!
Рюманн и Койтнер переглянулись.
— Ну попробуй сказать, что у тебя кризис. Что ты теперь только стихи пишешь, — предложил Рюманн.
Койтнер перевернул обе бутылки. Они были пусты, ничего не поделаешь. Больше вина не было.
Министр — это, в сущности, просто продюсер, сказал Рюманн.
Хоть и исключительно влиятельный, сказал Койтнер. Представить себе только: Вилли Форст, например, обязательно хотел снимать в своем новом фильме Тео Лингена. Но Лингену не понравился сценарий, а может быть, он Форста не любит, во всяком случае, отказался. Сослался на иные обязательства. Тогда Форст пошел к министру, а тот говорит: дорогой Форст, я вам гарантирую, что никаких иных обязательств у Лингена нет, а если и были, то больше не будет. Ну что тут Лингену оставалось делать!
Пабст поднялся, слегка пошатываясь из-за боли в бедре, и еще из-за того, что за последние месяцы отвык от вина.
Рюманн сказал, что ему тоже пора домой, как уже поздно-то!
Они как можно тише спустились по лестнице. На цыпочках вышли на улицу.
— Ни пуха ни пера завтра, — тихо пожелал Рюманн. И исчез, так же внезапно, как появился.
По дороге в отель Пабст заблудился, потом нашел дорогу и снова заблудился. Он хорошо знал Берлин, но это ему не помогало: улицы будто коварно поменялись местами; нечто в их пересечениях, изгибах и углах было настолько другим и новым, что Пабст подумал, не попал ли он в какой-то обратный, зеркальный мир. Там, в Америке, ему столько раз снилось, будто он оказался в захваченном этими нелюдями Берлине — теперь никак не верилось, что он действительно здесь.
Он остановился, пошел дальше, снова остановился и прислонился на минуту к стене дома, такая на него накатилась слабость. Огляделся: углы домов казались кривыми, фонари отбрасывали глубокие, чернее черного, тени; снизу абсолютно прямой линией катилась в бесконечную даль улица, сверху дымовая труба колола преувеличенно большую луну. Таким лет пятнадцать назад выглядел мир в фильмах, и почему-то эта мысль настолько его успокоила, что он смог идти дальше и в конце концов нашел свой отель.
Он взял на стойке регистрации ключи и начал подниматься по лестнице, растягивающейся под ним в абсурдную даль, хотя он знал, что «Савой»[77] не так уж велик; он поднимался все выше и выше, ускоряя шаг, чтобы нужный этаж от него не убежал. Еле дыша, добрался до номера, упал на кровать, скинул ботинки, выкарабкался из пиджака, уже лежа стянул с себя брюки и закрыл глаза, полный благодарности, что можно наконец уснуть.
В дверь постучали.
— Что такое? — крикнул Пабст. — Что случилось, чего вы хотите?
Спокойный голос ответил, что автомобиль ждет внизу.
— Автомобиль?
— Ждет.
— Сейчас?
Голос не отвечал. Пабст поднялся, открыл дверь и сердито крикнул, что это ошибка. За ним же не посреди ночи должны приехать, а завтра утром, в десять часов, так оговорено!
Мальчик в ливрее, на вид не старше его сына, смотрел пустыми глазами. Он просит прощения, проговорил он наконец, но сейчас ровно десять.
Пабст добрел до окна, распахнул шторы: номер залило светом, под окном ездили машины, ходили люди, отражение солнца горело в дюжине стекол.
Он судорожно принялся одеваться. Он все еще был в рубашке, и галстук висел на шее, оставалось только туже затянуть узел. Но брюки и пиджак валялись ворохом на полу, а носки свернулись улитками и забились глубоко под кровать. Я же не спал, думал он, закрепляя все эти куски ткани на теле, я же только что вошел! Но делать было нечего, солнце светило, автомобиль ждал внизу.
Сидя в черном автомобиле, беззвучно несущем его сквозь светлое утро, Пабст думал, не подсыпали ли ему чего-нибудь в вино. Одна из бутылок, которые принес Рюманн, уже была открыта, пробка в ней сидела криво, да и был он по сути дела с этим коротышкой едва знаком. Он вздрогнул. У женщины, катившей детскую коляску по тротуару, был только один глаз, причем посреди лба, как у циклопа. Но нет, должно быть, показалось, автомобиль ехал так быстро, что он видел ее только долю секунды. Он потер виски и посмотрел на широкий загривок водителя, одетого в униформу: по загривку проходила вертикальная складка, разделяя его на две жирные половины.
Свернули на Вильгельмсплатц. Впереди протянулось длинное, серое каменное здание — это, очевидно, было министерство. Кто-то открыл дверь, Пабст вышел, кто-то сказал «следуйте за мной».
Через министерство шли долго. Здание изнутри было вроде бы больше, чем снаружи; к удивлению Пабста, это наблюдение показалось ему совершенно разумным. Целую вечность шли по коридору прямо, потом как минимум так же долго и по такому же прямому коридору налево. Человек в форме, встретивший его у автомобиля, шел вперед, не оборачиваясь. Мужчины в штатском, мужчины в форме и изредка даже женщины шли им навстречу, почти все с папками в руках. Когда наконец кончился этот коридор, а еще один свернул под прямым углом, на этот раз не налево, а направо, что было невозможно с точки зрения геометрии, Пабст почти уверился, что они в какой-то момент вернулись и снова оказались в первом коридоре — трюк, который он сам часто использовал при долгой следящей съемке.
Тут человек, идущий перед ним, открыл дверь. На ней не было номера, она выглядела точно так же, как все другие двери. Откуда он знал, что это нужная? Человек молодцевато посторонился, освобождая путь.
Пабст ожидал увидеть большой кабинет, но не настолько большой. В зале, где поместилось бы больше сотни людей, был один только огромный ковер, да где-то вдали письменный стол с телефоном и два стула. На стене за столом — так далеко, что приходилось прищуриться, чтобы разглядеть — висел в золотой раме портрет фюрера.
За столом сидел министр[78].
Это Пабста удивило. Обычно, когда приходишь к важному человеку, нужно долго ждать в приемной. А тут вот он, министр. Тот сразу поднял глаза, поманил к себе рукой и позвал: «Пабст, хайль Гитлер, идите сюда!»
Пабст пошел. По пути в Берлин он все время размышлял, что скажет министру. Он взвесил все варианты, просчитал все ходы и контратаки, и в конце концов разработал стратегию, из которой теперь не мог вспомнить ровным счетом ничего.
Он все еще шел к столу. В помещении такого размера невозможно работать; такого размера может быть зал ожидания на вокзале, но никак не кабинет.
— Как добрались? — крикнул министр. — Как семья? Как себя чувствует ваша матушка?
— Хорошо, спасибо, — сказал Пабст. Неужели он все еще не дошел до стола?
— Мы с вами ведь лично еще не знакомы, — продолжал знаменитый высокий голос с рейнским акцентом. — Большой поклонник! «Палю», прекрасный фильм! «Западный фронт», шедевр, несмотря ни на что! «Переулок»… Политически не мое, но Гарбо, боже мой, эта Гарбо! — Он пронзительно рассмеялся. — Очень рад; очень, очень рад!
Пабст приблизился уже достаточно, чтобы разглядеть худое, странно моложавое лицо: бледное, слегка потное, со скулами, так резко выступающими под глубоко посаженными глазами, как будто министр пытался раскусить что-то твердое.
Пабст задумался, простительно ли ответить «и я рад», достаточно ли это пустой оборот, но не успел решить, как услышал собственный голос, произносящий «и я рад!»
— Очень рад, что и вы рады. Садитесь, будем радоваться вместе!
Тут Пабст добрался наконец до письменного стола. Пододвинул стул для посетителей, сел.
Министр улыбался. Обе ладони лежали на пустой столешнице.
— Красный Пабст.
Пабст сглотнул. Непонятно было, что на это отвечать.
В этот момент слева от Пабста посреди белой стены открылась дверь и вошел министр. Он поднял руку, сказал «хайль Гитлер!» и строевым шагом, не вполне скрывающим легкую хромоту на правую ногу[79], подошел к столу, за которым он сидел напротив Пабста.
— Как добрались? — спросил он на ходу. — Как семья? Мы с вами ведь лично еще не знакомы.
Министр добрался до стола, из-за которого встал министр, освобождая место, и каким-то неясным, размытым способом они слились в одного человека, который сел за стол и сказал: «Я действительно рад».
— И я рад, — сказал Пабст. Теперь эти слова произносить было легче, он же их уже сказал. Какая теперь разница.
Министр положил ладони на стол, улыбнулся и сказал: «Красный Пабст».
У Пабста закружилась голова.
— Я вас слушаю, — сказал министр.
— Простите?
— Итак?
Пабст потер виски.
— Ну, давайте же, — сказал министр. — Вы просили, чтобы я вас принял; я вас слушаю.
— Я не… Это вы меня вызвали!
— И?
— Простите?
— Я вас слушаю.
Пабст не понимал. Что он имел в виду, чего он хотел? Этот человек, которого он когда-то, в навсегда прошедшей жизни, не удостоил бы и словом, которого он выгнал бы со съемочной площадки, посмей он на нее заявиться — чего он хотел?
— Вы у нас сегодня инженю? — сказал министр. — Ну-ну. Чем бы дитя ни тешилось… Есть вещи, которые говорятся, и вещи, которые не говорятся.
Пабст все еще не понимал.
— Говориться будет вот что: вы пришли ко мне. Красный Пабст. Режиссер-коммунист. Герой левых.
— Я не —
— Не будет говориться, что я вас вызвал. Потому что лучше, чтобы вы пришли сами. Немного лучше для меня. Но в первую очередь лучше для вас.
Министр с улыбкой посмотрел на него. Пабст, не зная, как ответить, кивнул.
— Итак? — спросил министр. — Зачем вы пришли?
Пабст нахмурился.
— Зачем я пришел?
— Вы желали меня видеть, я вас принял. Итак, чего вы хотите?
— Ничего я не хочу.
Министр снова улыбнулся. Закрыл глаза. Некоторое время не шевелился. Было абсолютно тихо, с улицы сквозь высокие окна не доносилось ни звука. Пабст слышал шуршание воздуха. Горло у него так пересохло, что он не мог сглотнуть.
— Вторая попытка, — сказал министр, не открывая глаз. — Еще одно слово, которое не говорится, и уж точно не говорится мной: Каносса[80]. Вы пришли униженно каяться. Вы пришли выпрашивать прощения и примирения. Причем пришли по собственной воле. После этого можем говорить. О том, что я могу для вас сделать. Что я могу предложить. Но сперва Каносса, тут ничего не поделаешь.
— Это недоразумение, — сказал Пабст. — Я нахожусь в Австрии —
— В Остмарке.
— Я нахожусь на родине только потому, что приехал проведать мать. Я человек аполитичный и в данный момент не собираюсь снимать…
Он смолк. Министр исчез.
Пабст потянулся вперед. Действительно исчез: похоже, молниеносно скользнул под стол. Каменная столешница опиралась на три массивные деревянные панели, так что Пабсту не было видно, что происходит за и под столом. Что-то там скрипело и скрежетало, шуршало и шаркало.
— Герр доктор?
Министр снова появился. Он восседал в кожаном кресле, сложив руки на груди и выжидающе глядя на Пабста.
— Я в данный момент больше не собираюсь снимать фильмов.
— Неверный ответ, — сказал министр. — Неверный, неверный, неверный, неверный, неверный ответ.
Некоторое время оба молчали.
Пабст набрал в легкие воздуха, но тут снова заговорил министр: «Теперь нам нужен верный ответ».
Пабст открыл рот.
— Подумайте, что я могу вам обеспечить, — продолжил министр, не дав ему начать. — Например: концлагерь. Хоть прямо сейчас. Проще простого. Но я вовсе не об этом. Я хочу сказать, подумайте, что еще я могу вам обеспечить. А именно: все, что угодно. Любой бюджет, любые актеры. Любой фильм, какой только пожелаете снять. Впрочем, вы это знаете. Именно поэтому вы попросили меня о встрече. Именно поэтому вы отправились в Каноссу.
Пабст набрал воздуха.
— Теперь ваша очередь, — перебил министр.
Пабст кивнул и снова попытался заговорить.
— Я достаточно сказал, — сказал министр. — Теперь вы.
Пабст выдохнул, снова вдохнул, открыл рот.
— Или вы потеряли дар речи? У меня в кабинете с людьми такое случается, не вы первый.
Пабст вдохнул. Министр молчал. От изумления Пабст забыл, что хотел сказать. Он прокашлялся. Министр все еще молчал, и тогда Пабст заговорил: «В данный момент я по личным причинам −»
На столе зазвонил телефон.
— Дерьмо проклятое! — Министр снял трубку. — Я же категорически запретил беспокоить по какому-либо поводу!
В трубке что-то завыло. Звук нарастал и снова слабел, что-то дрожало и звенело, и отдаленно не напоминая человеческий голос.
— Момент! — Министр опустил трубку. — Пабст, минуточку, помолчите-ка, тут важное дело. — Он снова прижал трубку к уху. — Дальше!
Некоторое время он слушал повизгивание в трубке, обнажив в ухмылке удивительно белые зубы.
— Ну так всыпьте ему как следует, — сказал он. — Задайте ему трепку. Что? — Он снова прислушался, потом яростно завопил и так стукнул трубкой по столешнице — раз, другой, третий — что трубка раскололась.
— Вот дерьмо, — сказал министр, опустил голову и ощупал край стола. Наконец он нашел кнопку, которую искал, снова выругался и нажал на нее.
В ту же секунду, вернее, даже быстрее — Пабст мог бы поклясться: это произошло за мгновение до того, как министр нажал на кнопку — дверь открылась, и вошел адъютант в униформе.
— Новый телефон! — крикнул министр.
Адъютант отдал честь и развернулся на каблуках. Дверь за ним захлопнулась, они снова остались вдвоем.
— Пабст, — сказал министр. — Прошу прощения. Я вас слушаю.
— В данный момент я по личным причинам не собираюсь больше снимать кино. Полагаю, я уже сделал все, на что был способен как художник. Я не молод, в сентябре я пережил тяжелое падение. У меня боли. Я не в состоянии —
Дверь открылась, и вошли четверо с телефоном. Один принялся возиться у стены, другой отсоединил сломанный аппарат от провода, третий подсоединил новый, четвертый держал ящик с инструментами.
— На часы смотрели? — спросил министр.
— Простите?
Все четверо отошли и отдали честь.
— Минута четырнадцать секунд, — сказал один из них.
— Минута четырнадцать! — изумленно сказал министр. — Ну и ну. Разойдись!
Четверо молча отдали германский салют и через секунду исчезли.
— Увы, я хотя бы уже и по соображениям здоровья никак не в состоянии —
— Но вы сожалеете?
— Что?
— Вы занимались коммунистической пропагандой, были врагом немецкого народа, якшались с другими врагами народа и евреями. Все это в сущности непростительно. И тем не менее вы сидите передо мной, распиваете кофе, и…
Министр смолк, снял трубку, рявкнул в нее «кофе!» и снова повесил. — На чем я остановился? Да, вы сидите передо мной, просите прощения, объясняете, что ошибались, что сожалеете… Так?
Министр выжидательно посмотрел на Пабста.
— Я никогда не был коммунистом. Что касается моих фильмов —
Два адъютанта внесли серебряные подносы с чашками, кофейником, сливочником и сахарницей. Кофейник был бело-зеленого гмюндского фарфора, равно как сахарница и чашки, а сливочник металлический, с небольшой гравированной свастикой. Адъютанты налили кофе, отдали честь и исчезли.
Чтобы выиграть время, Пабст потянулся вперед, взял чашку и осторожно поднес ко рту.
— Я никогда не был коммунистом. И, при всем уважении, пропагандой я тоже —
— Вы неверно понимаете ситуацию. Я не дискутирую. И вы бы не порывались, если бы хоть немного себе представляли, на что напрашиваетесь. Все есть, как есть, а как есть, решаю я, ваше же дело сказать: сожалею! А также: это не повторится! И еще: я осознал свои ошибки. И желаю привнести вклад в становление новой Германии. Итак?
Пабст медленно открыл рот, но в этот раз ничего не случилось, никто его не перебивал, царила полная тишина.
Пабст снова прокашлялся. Выдохнул. Вдохнул.
Министр смотрел на него.
— Я сожалею, — сказал Пабст. — Это недоразумение. Помогать врагам никогда —
— Врагам народа.
— …врагам народа никогда не входило в мои намерения.
— Это не повторится?
Пабст был как неживой. Он кивнул.
— Вы осознали свои ошибки?
Пабст кивнул.
— Не слышу.
— Да.
— Словами. Я жду.
— Не повторится. Я осознал.
— И?
Пабст потер лоб. Говорить становилось немного легче.
— И желаю привнести. В становление… Германии.
— Спасибо вам, — сказал министр. — Признаюсь, не ожидал такого. Что вы придете сюда и с такой искренностью… Тронут, не скрою, очень тронут. И знаете что, кстати? У меня как раз есть для вас подходящий сценарий! — Он снял трубку и крикнул: «Комедиантов!» В то же мгновение вошел человек, на сей раз через другую дверь, и внес сшитую стопку бумаги.
— Сожалею, — сказал Пабст, — но я уже и по соображениям здоровья никак не в состоянии –
— Не беспокойтесь! — перебил министр. — Милейший Пабст, дорогой вы мой человечек, не переживайте! Мы принимаем ваши извинения и искренне рады, что вы с нами! Раскаяться никогда не поздно!
— Я больше не снимаю фильмов! — крикнул Пабст.
— Это вы бабушке своей расскажите. Вы вернулись в рейх. Вы хотите снимать. Не политические фильмы, а художественные. Возвышенные. Чистое искусство. Фильмы, трогающее добрых, глубоких, метафизически чувствующих зрителей за их немецкую душу. Глубокомысленные фильмы для глубокомысленных людей, вот что нам нужно. Мы ответим громким «нет!» на американский ширпотреб, на их пошлый коммерческий мусор. Вот наш ответ. — Он стукнул кулаком по стопке бумаги. — Вот он! — Помолчал, снова стукнул кулаком. — Фильм о Каролине Нойбер[81], Пабст! Об основательнице немецкого театра, Пабст! О покровительнице Лессинга, Пабст! Сценаристы раньше оба писали для этого гнусного листка «Вельтбюнэ», левое отребье вроде вас — вообще-то место им в концлагере, но они осознали истину. Узрели свет. Совершенно аполитичный сценарий, Пабст. И фильм будет аполитичный. Идеалистический. Метафизический. Возвышенный. В главной роли великолепная Кэте Дорш[82]. В качестве ее оппонентки, герцогини, мне видится Хенни Портен[83]. Пабст, режиссер для великих актрис! Лучше не придумаешь.
— Здоровье, к сожалению, не позволяет мне —
— А что с вами такое? Вы же не об этом пустяке с бедром? Разве это повод! Может, вам врач нужен? Обеспечим!
— Не только бедро, герр министр. Я страдаю несколькими —
Министр оторвал верхний лист сценария, смял, выкинул и гаркнул:
— Обращаться ко мне «герр доктор»!
— Простите, герр доктор. Дело не только в бедре; я страдаю несколькими —
— Да возьмите уже и почитайте! Это вас ни к че-му не обязывает, почитайте, подумайте, послушайте, что сердце подскажет. Дело не срочное. Это ваш фильм! Если вы его не снимете, то никто не снимет! — Он посмотрел на Пабста с почти дружеской улыбкой, потом вырвал еще лист, смял, кинул себе за спину. — Возьмите, — сказал он. — Подумайте, посоветуйтесь с вашей досточтимой супругой. — Он вскочил с кресла и вытянул руку — не диагонально вверх, а вперед, для рукопожатия.
Пабст нерешительно поднялся навстречу. Рука министра была теплой и мягкой, как резина. Пабст хотел сразу отпустить ее, но министр все держал и держал его ладонь в своей — секунд пять, потом еще пять. Наконец отпустил. По крайней мере без германского салюта обошлось, подумал Пабст.
— Хайль Гитлер! — сказал министр и не спеша поднял руку вверх.
Пабст только секунду помедлил. Потом повторил жест.
Министр выжидающе смотрел ему в лицо.
— Хайль Гитлер, — сказал Пабст.
— Сценарий ваш не забудьте. И помните: здесь вас ценят. Здесь вам дадут возможность заниматься любимой работой.
Пабст пробормотал что-то, несколько похожее на слова благодарности, взял сценарий и повернулся.
— Мы не обращаемся с великими художниками как с лакеями, — сказал министр. — Мы знаем, с кем имеем дело. Мы этого не забываем.
Пабст двинулся в сторону ближайшей двери.
— Если вам понравится сценарий, сообщите мне. Если не подойдет, если захотите другой, тоже сообщите. Вы знаете, как со мной связаться?
Пабст остановился. «Как?»
— Можете позвонить в министерство. Можете написать письмо. Можете встать посреди улицы, любой улицы, и сказать все, что имеете сообщить. Или включите ночью свет и скажите. Тоже годится. Мне доложат.
Пабст смотрел на министра. Министр смотрел на Пабста.
— Ха, — произнес министр. — Ха! Ха! Ха! — Взяв таким образом разбег, он рассмеялся по-настоящему, и от его тонкого блеянья у Пабста по спине побежали мурашки.
Пабст снова двинулся к двери, но та успела за это время отодвинуться дальше. Он прибавил шагу, но и дверь стала удаляться быстрее, он еще прибавил шагу, но тут комната переложилась заново, так что он шел уже по потолку вниз головой. Вернее, так: он спускался, упираясь ногами в ковер, который под крутым углом уходил вниз — но еще не успев задуматься о том, действительно ли он сошел с ума, Пабст оказался у двери, за дверью, в длинном коридоре, который вел себя почти нормально, только слегка пошатывался, и тот же человек в униформе, который привел его сюда и, очевидно, все время здесь ждал, молча повел его к выходу.
Как все прошло? Похоже, удачно, он ведь был еще на свободе. Он не был арестован, его не везли в концлагерь, вовсе нет, сейчас он поедет домой, в замок.
Открылись высокие ворота, они вышли на улицу. Пабст жадно втянул свежий воздух. Автомобиль ждал с заведенным мотором.
— Прямо к вокзалу, пожалуйста, — сказал Пабст.
— А в отель не надо? — спросил водитель.
— Нет, к вокзалу, прямо сейчас!
Да, все прошло удачно. Он выиграл время. Он прочтет сценарий, через несколько недель напишет расплывчатое письмо с уточняющими вопросами, потом сообщит, что собирается немного переработать текст, и так пройдут месяцы. Может быть, к тому времени война окончится, а если нет, то рано или поздно появится возможность сбежать в Швейцарию. Маме обеспечен пансионат. И стоило это всего лишь движения руки и нескольких слов. Бесконечно оттягивать начало съемок умеют не только продюсеры. Он с этой задачей тоже справится.
Дрожащими руками он раскрыл сценарий. Первые две страницы министр вырвал, так что сцена начиналась посреди фразы. Пабст протер галстуком запотевшие очки и начал читать.